«Воспоминания Алексиса де Токвиля»

«Никаких задержек, мы ждем ответа!» — кричали со всех сторон. Собрание продолжало хранить молчание; толпа в своем беспорядке и нетерпении подняла ужасный шум, который сам по себе избавил нас от необходимости давать ответ. Бюше, председатель, которого одни считали мерзавцем, а другие — святым, но который в тот день несомненно был великим болваном, изо всех сил звонил в колокольчик, пытаясь добиться тишины, словно молчание этой толпы не было при нынешних обстоятельствах более страшным, чем ее крики.

Именно тогда я увидел на трибуне человека, которого никогда больше не встречал, но воспоминание о котором всегда наполняло меня ужасом и отвращением. У него были бледные, исхудалые щеки, белые губы, болезненное, злобное и отталкивающее выражение лица, мертвенная бледность, вид тлевшего трупа; на нем не было видно белья; старый черный сюртук туго обтягивал его тощие, высохшие члены; казалось, он провел всю жизнь в сточной канаве и только что оттуда выбрался. Мне сказали, что это Бланки. [9]

Бланки произнес одно слово о Польше; затем, резко повернувшись к внутренним делам, он потребовал отмщения за так называемые руанские бойни, с угрозами напомнил о нищете, в которой оставили народ, и пожаловался на обиды, причиненные последнему Собранием. Вдоволь раскалив слушателей подобными речами, он вернулся к Польше и, подобно Распаю, потребовал немедленного голосования.

Собрание продолжало сидеть неподвижно, народ — перемещаться по залу и изрыгать тысячи противоречивых восклицаний, председатель — звонить в колокольчик. Ледрю-Роллен попытался убедить толпу разойтись, но никто уже не был способен оказать на нее хоть какое-то влияние. Ледрю-Роллен под всеобщий свист покинул трибуну.

Шум возобновился, усилился, словно размножился сам по себе, ибо толпа уже не владела собой настолько, чтобы быть способной осознать необходимость хотя бы минутного самообладания ради достижения цели своей страсти. Прошло много времени; наконец Барбес стремительно взбежал или, вернее, впрыгнул на трибуну. Он принадлежал к числу тех людей, в которых демагог, безумец и рыцарь переплетены столь тесно, что невозможно понять, где кончается один и начинается другой, и которые способны пробиться лишь в столь больном и смятенном обществе, как наше. Я склонен полагать, что в нем преобладал именно безумец, и его безумие переходило в ярость, когда он слышал голос народа. Его душа бурлила среди народных страстей столь же естественно, как вода на огне. С момента вторжения толпы в здание я не сводил с него глаз; я считал его едва ли не самым опасным из наших противников, ибо он был самым безумным, самым бескорыстным и самым решительным из них всех. Я видел, как он поднялся на помост председателя и долго стоял неподвижно, лишь обводя Собрание возбужденным взглядом; я наблюдал и указывал соседям на искажение его черт, его свинцовую бледность, на то судорожное волнение, которое заставляло его ежеминутно теребить усы пальцами; он стоял там олицетворением нерешительности, уже склоняясь к крайним мерам. На сей раз Барбес принял окончательное решение; он намеревался в некотором роде подытожить народные страсти и гарантировать победу, сформулировав ее цель с абсолютной точностью:

«Я требую, — произнес он прерывистым, рубящим голосом, — чтобы Собрание немедленно, до закрытия заседания, проголосовало за отправку армии в Польшу, за введение миллиардного налога на богачей, за вывод войск из Парижа и запретило бы бить тревогу; в противном случае объявить представителей изменниками родины».

Я полагаю, мы были бы погибли, если бы Барбесу удалось поставить его предложение на голосование; ибо если бы Собрание приняло его, оно оказалось бы скомпрометированным и бессильным, в то время как если бы оно его отвергло, что было наиболее вероятным, мы рисковали быть перерезанными. Но самому Барбесу не удалось добиться даже краткой паузы тишины, чтобы принудить нас принять решение. Огромный рев, последовавший за его последними словами, унять было невозможно; напротив, он продолжал греметь в тысячах различных интонаций. Барбес исступленно пытался его заглушить, но тщетно, хотя ему мощно помогал председательский колокольчик, который все это время не переставал звенеть, словно погребальный звон.

Это необычайное заседание продолжалось с двух часов; Собрание держалось стойко, навострив уши, чтобы уловить хоть какой-то звук извне, в ожидании помощи. Но Париж казался мертвым городом. Как мы ни прислушивались, из него не доносилось ни звука.

Это пассивное сопротивление раздражало и бесило народ; оно походило на холодную ровную поверхность, по которой ярость скользила, не находя за что зацепиться; толпа тщетно боролась и извивалась, не видя выхода из своего предприятия. Воздух полнился тысячами разнообразных и противоречивых криков: «Уйдем отсюда...» — кричали одни... «Организация труда... Министерство труда... Налог на богачей... Нам нужен Луи Блан!» — кричали другие; в конце концов они устроили драку у подножия трибуны, решая, кто на нее взойдет; пять или шесть ораторов занимали ее одновременно и часто говорили все вместе. Как это всегда бывает при восстаниях, ужасное смешивалось со смешным. Жара стояла столь удушливая, что многие из первых проникших в зал покинули его; их тут же сменили другие, поджидавшие у дверей. Таким образом я увидел пожарного в форме, пробивавшегося по проходу вдоль моей скамьи. «Они не дают им проголосовать!» — кричали ему. «Погодите, погодите, — отвечал он, — я с этим разберусь, я им выскажу все, что думаю». С этими словами он с решительным видом надвинул каску на глаза, застегнул ремешок, протиснулся сквозь толпу, расталкивая всех на своем пути, и взошел на трибуну. Он воображал, что ему будет там так же вольготно, как на крыше, но слов подобрать не смог и замолк. Народ кричал: «Говори, пожарный!», но он не произнес ни слова, и в конце концов его изгнали с трибуны. В ту же минуту несколько человек из простонародья подхватили Луи Блана на руки и пронесли его триумфальным маршем по залу. Они держали его за маленькие ножки над своими головами; я видел, как он безуспешно пытался вырваться: он вертелся и крутился во все стороны, не в силах ускользнуть из их рук, и при этом безостановочно вещал задыхающимся, пронзительным голосом. Он напомнил мне змею, которой прищемили хвост. Наконец они опустили его на скамью ниже моей. Я слышал, как он кричал: «Друзья мои, то право, которое вы только что завоевали...», но остальная часть его слов затерялась в общем гуле. Мне говорили, что Собре везли точно так же чуть ниже.

Весьма трагический инцидент чуть было не положил конец этой сатурналии: скамьи в задней части зала внезапно затрещали, просели более чем на фут и пригрозили обрушить на зал переполнявшую их толпу, которая в ужасе бросилась бечь. Это пугающее происшествие на мгновение остановило беспорядки; и тогда я впервые услышал вдали звуки барабанов, бьющих в Париже тревогу. Толпа тоже услышала их и испустила долгий вопль ярости и ужаса. «Зачем они бьют тревогу? — воскликнул вне себя Барбес, вновь пробираясь к трибуне. — Кто бьет тревогу? Предать вне закона тех, кто отдал этот приказ!» Из толпы разнеслись крики: «Мы преданы, к оружию! К Отель-де-Вилю!»

Председателя согнали с его кресла, откуда, если верить его собственным позднейшим рассказам, он ушел добровольно. Клубный вожак по имени Юбер взобрался на его место и водрузил знамя, увенчанное фригийским колпаком. Этот человек, судя по всему, только что оправился от долгого эпилептического обморока, вызванного, несомненно, волнением и жарой; именно очнувшись от этого болезненного сна, он вышел вперед. Его одежда все еще была в беспорядке, взгляд — испуганным и затравленным. Он дважды повторил зычным голосом, который, разносясь сверху, заполнил весь зал и заглушил все прочие звуки: «Именем народа, преданного своими представителями, я объявляю Национальное собрание распущенным!»

Лишенное председателя Собрание распалось. Барбес и наиболее дерзкие из клубных политиков ушли, направившись к Отель-де-Вилю. Такой исход дела далеко не соответствовал всеобщим чаяниям. Я слышал, как люди из простонародья рядом со мной с огорчением говорили друг другу: «Нет-нет, мы хотели совсем не этого». Многие искренние республиканцы были в отчаянии. Среди этого хаоса ко мне первому подошел Трета — революционер сентиментального толка, мечтатель, который замышлял заговоры в пользу Республики в течение всего существования монархии. Кроме того, он был выдающимся врачом, возглавлявшим в то время одну из главных парижских психиатрических лечебниц, хотя и сам был слегка не в себе. Он с чувством взял меня за руки, со слезами на глазах:

«Ах, месье, — сказал он, — какое несчастье, и как странно подумать, что все это устроили безумцы, самые настоящие безумцы! Я лечил каждого из них или выписывал им рецепты. Бланки — безумец, Барбес — безумец, Собре — безумец, Юбер — величайший из них безумец: все они безумцы, месье, которых следует запереть в моей Сальпетриере, а не держать здесь».

Он наверняка добавил бы к этому списку и собственное имя, если бы знал себя так же хорошо, как знал своих старых приятелей. Я всегда считал, что в революциях, особенно демократических, безумцы — и не те, которых называют так из вежливости, а подлинные сумасшедшие — играли весьма значительную политическую роль. Во всяком случае, несомненно одно: состояние полубезумия в такие времена вовсе не является помехой и зачастую даже приводит к успеху.

Собрание рассеялось, но легко понять, что распущенным оно себя не считало. Оно не считало себя и побежденным. Большинство покинувших зал членов сделали это с твердым намерением вскоре собраться вновь в каком-нибудь другом месте; они говорили об этом друг другу, и я убежден, что они действительно были в этом твердо уверены. Что до меня, то я решил остаться, удерживаемый, с одной стороны, чувством любопытства, которое неотодолимо приковывает меня к местам, где происходит нечто незаурядное, а с другой — тем мнением, которого я придерживался и 24 февраля, что сила собрания в определенной мере заключается в занимаемом им здании. Поэтому я остался и стал свидетелем последовавших за этим гротескных и беспорядочных, но бессмысленных и неинтересных сцен. Толпа среди тысячи беспорядков и тысяч криков принялась формировать Временное правительство. Это была пародия на 24 февраля, точь-в-точь как само 24 февраля было пародией на прочие революционные сцены. Это продолжалось уже некоторое время, когда мне показалось, что сквозь весь этот шум я слышу доносящийся из-за пределов Дворца неровный звук. У меня очень чуткий слух, и я быстро различил приближающийся барабанный бой, призывающий к атаке; ибо в наши дни гражданских смут язык этих воинственных инструментов научился понимать каждый. Я немедленно бросился к двери, через которую должны были войти эти новоприбывшие.

Это действительно был барабан, шедший впереди каких-то сорока бойцов мобильной гвардии. Эти юноши пробились сквозь толпу с определенным видом решимости, хотя поначалу было не совсем понятно, что именно они намереваются предпринять. Вскоре они скрылись из виду, словно затонув в массе людей; но на небольшом расстоянии за ними маршировала плотная колонна Национальной гвардии, которая ворвалась в зал со знаменательными криками: «Да здравствует Национальное собрание!». Я воткнул свою депутатскую карточку в ленту шляпы и вошел вместе с ними. Первым делом они очистили помост от пяти или шести ораторов, выступавших в тот момент одновременно, и без лишних церемоний сбросили их со ступенек ведущей туда небольшой лестницы. Увидев это, мятежники сперва сделали движение к сопротивлению; но их охватила паника. Перелезая через пустые скамьи, падая друг на друга в проходах, они устремились к внешним вестибюлям и стали выпрыгивать во дворы из всех окон. Через несколько минут в зале остались лишь национальные гвардейцы, чьи крики «Да здравствует Национальное собрание!» сотрясали стены помещения.

Само Собрание отсутствовало; но постепенно рассеявшиеся по окрестностям депутаты спешно возвращались. Они жали руки национальным гвардейцам, обнимались друг с другом и занимали свои места. Национальные гвардейцы кричали: «Да здравствует Национальное собрание!», а депутаты: «Да здравствует Национальная гвардия! И да здравствует Республика!»

Едва зал был отбит, как генерал Курте — главный виновник нашей опасности — обладал неслыханной наглостью явиться лично; национальные гвардейцы встретили его воплями ярости, его схватили и поволокли к подножию трибуны. Я видел, как он прошел перед моими глазами, бледный как смертник среди сверкающих мечей; думая, что ему перережут горло, я изо всех сил закричал: «Сорвите с него эполеты, но не убивайте!», что и было сделано.

Затем вновь появился Ламартин. Я так и не узнал, чем он занимался в те три часа, пока мы находились под вторжением. Я замечал его в течение первого часа: он сидел тогда на скамье ниже моей и причесывался маленьким гребешком, который достал из кармана, — его волосы слиплись от пота; затем толпа снова сомкнулась, и я больше его не видел. По всей видимости, он уходил во внутренние покои Дворца, куда толпа тоже проникла, с намерением обратиться к ней с речью, но был встречен крайне недружелюбно. На следующий день мне рассказали любопытные подробности этой сцены, которые я изложил бы здесь, если бы не решил описывать только то, что наблюдал лично. Говорят, впоследствии он удалился в строившийся неподалеку дворец, предназначенный для Министерства иностранных дел. Разумеется, поступи он лучше, если бы встал во главе Национальной гвардии и пришел нас освобождать. Полагаю, его охватило то паническое малодушие, которое одолевает даже самых храбрых (а он был таковым), обладающих беспокойным и живым воображением.

Вернувшись в зал, он обрел прежнюю энергию и красноречие. Он заявил нам, что его место не в Собрании, а на улицах, и что он собирается двинуться на Отель-де-Виль и сокрушить мятеж. Это был последний раз, когда я слышал, как его приветствуют восторженными криками. Правда, аплодировали не ему одному, а победе: эти возгласы и хлопки были лишь эхом бурных страстей, все еще волновавших каждую грудь. Ламартин вышел. Барабаны, полчаса назад бившие атаку, теперь отбивали походный марш. Национальные гвардейцы и бойцы мобильной гвардии, по-прежнему толпившиеся с нами в зале, выстроились в порядке и последовал за ним. Собрание, все еще далеко не в полном составе, возобновило заседание; было шесть часов.

Я отправился домой на минутку перекусить, после чего вернулся в Собрание, которое объявило свое заседание непрерывным. Вскоре мы узнали, что члены нового Временного правительства арестованы. Барбесу было предъявлено обвинение, равно как и этому старому дураку Курте, который заслуживал хорошей порки — не больше. Многие хотели привлечь к ответственности Луи Блана, который, впрочем, мужественно взялся защищать себя; он только что с трудом избежал ярости национальных гвардейцев у дверей, и на нем все еще была порванная одежда, покрытая пылью и совершенно растрепанная. На сей раз он не стал просить скамеечку, на которую обычно взбирался, чтобы поднять голову выше балюстрады трибуны (ибо он был почти карликом); он даже забыл об эффекте, который хотел произвести, и думал лишь о том, что должен сказать. Несмотря на это, а точнее — благодаря этому, он выиграл свое дело на данный момент. Я никогда не находил у него таланта, за исключением этого единственного дня; ибо я не называю талантом искусство шлифовать блестящие и пустые фразы, подобные искусно чеканным блюдам, в которых ничего нет.

Впрочем, я был настолько измотан дневными волнениями, что от ночного заседания у меня осталось лишь смутное, неясное воспоминание. Поэтому я больше ничего не скажу, ибо желаю записывать лишь собственные впечатления: за подробными фактами следует обращаться к «Монитеру», а не ко мне.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[9] Огюст Бланки, брат экономиста Жерома Адольфа Бланки. — Примеч. А. де Т.

ГЛАВА VIII

ПРАЗДНИК СОГЛАСИЯ И ПОДГОТОВКА К ИЮНЬСКИМ ДНЯМ.

Революционеры 1848 года, не желая или будучи не в силах подражать кровожадным безумствам своих предшественников, утешались тем, что подражали их нелепым безумствам. Им взбрело в голову устроить для народа серию грандиозных аллегорических празднеств.

Несмотря на ужасное состояние финансов, Временное правительство решило потратить один или два миллиона на празднование Праздника согласия на Марсовом поле.

Согласно программе, опубликованной заранее и неукоснительно выполнявшейся, Марсово поле должно было заполниться фигурами, изображающими всевозможных лиц, добродетели, политические институты и даже государственные службы. Франция, Германия и Италия рука об руку; Свобода, Равенство и Братство также рука об руку; Земледелие, Торговля, Армия, Флот и, превыше всего, Республика; последняя — колоссальных размеров. Повозку должны были везти шестнадцать пахотных лошадей: «эта повозка, — гласила вышеупомянутая программа, — будет иметь простую и деревенскую форму и везти три дерева — дуб, лавр и маслину, символизирующие силу, честь и изобилие, а также плуг посреди группы цветов и колосьев. Пахари и одетые в белое девушки окружат повозку, исполняя патриотические гимны». Нам также обещали волов с позолоченными рогами, но их мы не дождались.

Национальное собрание вовсе не горело желанием лицезреть всю эту красоту; оно даже опасалось, как бы неизбежное при этом громадное скопление народа не привело к какому-нибудь опасному бунту. Соответственно, дату отодвинули как можно дальше; однако приготовления были уже сделаны, отступать было некуда, и датой назначили 21 мая.

В тот день я рано явился в Собрание, которое должно было в полном составе пешком отправиться на Марсово поле. Я положил в карманы пистолеты и в разговорах с коллегами выяснил, что большинство из них, как и я, тайком вооружены: один прихватил трость-шпагу, другой — кинжал; почти каждый нес какое-либо средство защиты. Эдмон де Лафайет показал мне оружие весьма своеобразного рода. Это был свинцовый шар, зашитый в короткий кожаный ремешок, который можно было легко закрепить на руке: его можно было назвать переносной дубинкой. Лафайет заявил, что это приспособление широко распространено среди членов Национального собрания, особенно после 15 мая. Именно так мы и отправились на этот Праздник согласия.

Ходили зловещие слухи, будто Собрание поджидает какая-то великая опасность, когда оно будет пересекать толпу на Марсовом поле и займет отведенные ему места на эстраде перед Военной школой. По правде говоря, нет ничего проще, чем сделать его мишенью внезапного нападения во время этого шествия, которое оно совершало пешком и, можно сказать, без охраны. Его истинной защитой служила память о 15 мая, и ее оказалось достаточно. Крайне редко случается — какими бы ни были открывающиеся возможности, — чтобы какому-либо органу власти бросали вызов на следующий день после его триумфа. К тому же французы никогда не делают двух дел одновременно. Их мысли часто меняют предмет, но они всегда целиком отдаются тому, чем заняты в данную минуту, и я полагаю, что нет ни единого прецедента, когда бы они подняли восстание посреди празднества или даже церемонии. В этот день народ, судя по всему, охотно погрузился в иллюзию собственного счастья и на мгновение отложил воспоминания о своих страданиях и ненависти. Он был оживлен, но не буен. Программа обещала наступление «братского смешения». Разумеется, царила крайняя путаница, но никакого беспорядка; ибо мы — странный народ: мы не можем обойтись без полиции, когда мы благонравны, но стоит нам затеять революцию, как полиция кажется излишней. Зрелище этой народной радости привело умеренных и искренних республиканцев в восторг, едва ли не растрогав их до слез. Карно заметил мне с тем простодушием, которое честный демократ неизменно примешивает к своей добродетели:

«Поверьте мне, мой дорогой коллега, народу всегда следует доверять».

Я помню, как довольно резко ответил: «Ах! Почему же вы не сказали мне этого до 15-го числа?»

Исполнительная комиссия занимала половину огромной эстрады, воздвигнутой вдоль Военной школы, а Национальное собрание — другую. Сначала перед нами прошли различные эмблемы всех наций, что заняло уйму времени из-за предусмотренного программой братского смешения. Затем последовала повозка, а следом — одетые в белое девушки. Их насчитывалось по меньшей мере триста человек, причем свои девственные наряды они носили столь мужественным образом, что их можно было принять за мальчишеский маскарад. Каждой вручили по большому букету, который они с любезностью швыряли в нас по мере прохождения. Поскольку эти дамочки отличались весьма крепкими руками и, надо полагать, больше привыкли орудовать прачечным вальком, чем разбрасывать цветы, букеты обрушивались на нас поистине удушливым градом.

Одна рослая девица отделилась от подруг и, остановившись перед Ламартином, продекламировала оду в его славу. Постепенно она так воодушевилась в своей речи, что скривила страшную гримасу и принялась выделывать самые пугающие конторсии. Никогда еще энтузиазм не казался мне столь близким к эпилепсии. Когда она закончила, толпа во что бы то ни стало потребовала, чтобы Ламартин поцеловал ее; она подставила ему две пухлые щеки, с которых струился пот, и он коснулся их кончиком губ с самым равнодушным и кислым видом.

Единственной серьезной частью празднества был смотр. Никогда в жизни я не видел столько вооруженных людей в одном месте, и полагаю, мало кто видел больше. Помимо бесчисленного множества зевак на Марсовом поле, перед глазами предстал целый вооруженный народ. «Монитер» оценивал число присутствовавших там национальных гвардейцев и линейных солдат в триста тысяч. Это показалось мне преувеличением, однако я не думаю, что это число можно уменьшить менее чем до двухсот тысяч.

Зрелище этих двухсот тысяч штыков никогда не изгладится из моей памяти. Поскольку люди, несшие их, жались друг к другу, чтобы уместиться на склонах Марсова поля, а мы со своей невысокой позиции могли бросить на них лишь почти горизонтальный взгляд, в наших глазах они образовывали плоскую, легко колеблющуюся поверхность, которая сверкала на солнце и делала Марсово поле похожим на огромное озеро, наполненное жидким стальным сплавом.

Все эти люди маршировали мимо нас один за другим, и мы заметили, что в этой армии ружей было значительно больше, чем мундиров. Лишь легионы из более богатых кварталов города выставили большое число национальных гвардейцев, одетых в военную форму. Они появились первыми и с большим энтузиазмом кричали: «Да здравствует Национальное собрание!». В легионах предместий, представлявших собой поистине целые армии, виднелись почти исключительно куртки и блузы, хотя это не мешало им маршировать с весьма воинственным видом. Большинство из них, проходя мимо нас, ограничивались криками «Да здравствует Демократическая республика!» либо запевали «Марсельезу» или песню жирондистов. Затем шли легионы окраин, составленные из крестьян, плохо экипированных, плохо вооруженных и одетых в блузы вроде рабочих предместий, но преисполненных совсем иного духа, нежели последние, что они и демонстрировали своими криками и жестами. Батальоны мобильной гвардии издавали различные возгласы, оставлявшие нас в полном сомнении и тревоге относительно намерений этих юношей, или лучше сказать детей, которые в ту пору как никто другой держали в своих руках наши судьбы.

Линейные полки, замыкавшие смотр, прошли молча.

Я наблюдал за этим долгим парадом с сердцем, полным печали. Никогда еще в руки народа не попадало единовременно столько оружия. Легко понять, что я не разделял ни простодушной уверенности, ни глупого счастья моего друга Карно; напротив, я предвидел, что все эти сверкающие на солнце штыки скоро будут подняты друг против друга, и чувствовал, что присутствую на смотре двух армий гражданской войны, которая только что разразилась. По ходу этого дня я все еще часто слышал крики «Да здравствует Ламартин!», хотя его былое великое влияние уже шло на убыль. По сути, можно сказать, что оно закончилось, если не считать того, что в любой толпе всегда найдется немало запоздалых людей, охваченных вчерашним энтузиазмом — вроде провинциалов, начинающих перенимать парижскую моду в день, когда парижане от нее отказываются.

Ламартин поспешил уйти из-под этого последнего луча своего заката: он удалился задолго до окончания церемонии. Он выглядел уставшим и озабоченным. Многие члены Собрания, также сломленные усталостью, последовали его примеру, и смотр завершился перед почти пустыми скамьями. Он начался рано, а закончился с наступлением темноты.

Все время, протекшее между смотром 21 мая и июньскими днями, было наполнено тревогой, порожденной приближением последних. Ежедневно новые тревожные вести поднимали по тревоге армию и национальную гвардию; ремесленники и лавочники жили уже не по домам, а в общественных местах и при оружии. Каждый истово желал избежать необходимости конфликта, и при этом все смутно чувствовали, что эта необходимость с каждым днем становится все более неотвратимой. Национальная гвардия — то есть Национальное собрание — была настолько одержима этой мыслью, что можно было сказать, будто слова «Гражданская война» написаны на всех четырех стенах здания.

Со всех сторон прилагались огромные усилия осмотрительности и терпения, дабы предотвратить или хотя бы отсрочить кризис. Депутаты, в душе наиболее враждебные революции, тщательно сдерживали любые проявления симпатии или антипатии; старые парламентские ораторы хранили молчание, опасаясь, как бы звуки их голосов не вызвали нареканий; они уступали трибуну новичкам, которые сами занимали ее нечасто, ибо великие дебаты прекратились. Как водится во всех собраниях, больше всего умы членов тревожило то, о чем меньше всего говорили, хотя было очевидно, что думают об этом ежеминутно. Предлагались и обсуждались всевозможные меры по облегчению народных бедствий. Мы даже охотно пустились в изучение различных социалистических систем, и каждый со всей искренностью старался отыскать в них нечто применимое или хотя бы совместимое с древними законами Общества.

В то же время национальные мастерские продолжали заполняться; число занятых в них уже превышало сто тысяч человек. Все понимали, что мы не сможем выжить, если сохранить их, и опасались, что погибнем, если попытаемся их распустить. Этот жгучий вопрос национальных мастерских обсуждался ежедневно, но поверхностно и робко; к нему постоянно обращались, но никогда не брались за него всерьез.

С другой стороны, было очевидно, что вне стен Собрания различные партии, страшась схватки, усиленно к ней готовятся. Богатые легионы Национальной гвардии устраивали банкеты для армии и мобильной гвардии, призывая друг друга к единению ради общей обороны.

Рабочие предместий со своей стороны втайне накапливали то великое множество патронов, которое позволило им впоследствии столь долго вести борьбу. Что касается ружей, то Временное правительство позаботилось о том, чтобы они поставлялись в изобилии; можно было смело утверждать, что не было ни одного рабочего, который не имел бы хотя бы одного, а то и нескольких.

Опасность чувствовали как вдали, так и вблизи. Провинции преисполнялись гнева и раздражения против Парижа; впервые за шестьдесят лет они отважились на мысль оказать ему сопротивление; народ вооружался и подбадривал друг друга прийти на помощь Собранию, направляя ему тысячи адресов с поздравлениями по случаю победы 15 мая. Разорение торговли, всеобщая война и страх перед социализмом делали Республику все более ненавистной в глазах провинций. Эта ненависть проявлялась главным образом под покровом тайны избирательных урн. Провинциям предстояло провести довыборы в два1 департаменте; и в массе своей они избирали тех, кто в их глазах так или иначе представлял монархию. Господин Моле был избран в Бордо, а господин Тьер — в Руэне.

Именно тогда неожиданно, впервые, на слуху появилось имя Луи Наполеона. Принц был избран одновременно в Париже и в нескольких департаментах. Республиканцы, легитимисты и демагоги отдали за него свои голоса; ибо нация в то время напоминала испуганное стадо овец, которое мечется во всех направлениях, не разбирая дороги. Я и представить себе не мог, услышав об избрании Луи Наполеона, что ровно через год стану его министром. Признаюсь, возвращение старых парламентских лидеров вызывало у меня немалые опасения и сожаления; не то чтобы я не отдавал должное их таланту и осмотрительности, но я боялся, как бы их приближение не оттолкнуло обратно к Горе умеренных республиканцев, шедших нам навстречу. К тому же я знал их слишком хорошо, чтобы не понимать: едва вернувшись к политической жизни, они захотят ее возглавить, и им будет не с руки спасать страну, если они не смогут ею управлять. Между тем подобного рода предприятие казалось мне одновременно преждевременным и опасным. Наш долг и долг наших союзников заключался в том, чтобы помочь умеренным республиканцам управлять Республикой, не пытаясь править ею исподволь и особенно не выставляя это напоказ.

Что до меня, я никогда не сомневался, что мы находимся на пороге страшной борьбы; тем не менее, я осознал всю глубину нашей опасности лишь после беседы, состоявшейся у меня примерно в то время со знаменитой мадам Сан. Я встретил ее у одного знакомого англичанина: Милнза [10], члена парламента, который находился тогда в Париже. Милнз был умным малым, который совершал и, что более редко, изрекал немало глупостей. Сколько же таких лиц я повидал на своем веку, про которые можно сказать, что два профиля у них не похожи друг на друга: с одной стороны — умники, с другой — глупцы. Я всегда видел Милнза увлеченным кем-нибудь или чем-нибудь. На этот раз он был сражен мадам Сан и, несмотря на всю серьезность событий, настоял на том, чтобы устроить в ее честь литературный званный обед. Я присутствовал на этой трапезе, и образ июньских дней, последовавших за ней столь быстро, далеко не изгладил это воспоминание из моей памяти, а лишь воскрешает его.

Компания подобралась самая разношерстная. Помимо мадам Сан, я встретил там молодую англичанку, весьма скромную и очень приятную, которой приглашенное к ней общество должно было показаться несколько странным; нескольких более или менее малоизвестных литераторов и Мериме. Милнз посадил меня рядом с мадам Сан. Я никогда с ней не разговаривал и сомневался, видел ли ее вообще (я мало вращался в мире литературных авантюристов, который она посещала). Один из моих друзей как-то спросил ее, что она думает о моей книге об Америке, на что она ответила: «Месье, я привыкла читать лишь те книги, которые мне преподносят сами авторы». Я был сильно предубежден против мадам Сан, ибо питаю отвращение к пишущим женщинам, особенно к тем, которые систематически маскируют слабости своего пола, вместо того чтобы вызывать к себе интерес через их искреннее проявление. Тем не менее, она мне понравилась. Ее черты показались мне несколько массивными, но выражение лица — восхитительным: весь ее ум, казалось, укрылся в глазах, оставив остальную часть лица во власти материи; и меня особенно поразило то, что в ней чувствовалась естественность манер, присущая великим умам. У нее была истинная простота манер и языка, в которую она, пожалуй, примешивала легкое кокетство с простотой в одежде. Признаюсь, будучи более наряженной, она показалась бы еще более простой. Мы целый час беседовали об общественных делах; в те дни говорить о чем-либо другом было невозможно. К тому же мадам Сан в то время была своего рода политиком, и то, что она говорила на этот счет, произвело на меня огромное впечатление; я впервые вступил в прямое и доверительное общение с человеком, способным и готовым рассказать мне о происходящем в стане наших противников. Потические партии никогда не знают друг друга: они сближаются, соприкасаются, схватываются, но никогда не видят друг друга. Мадам Сан в мельчайших деталях и с необычайной живостью обрисовала мне положение парижских рабочих, их организацию, численность, вооружение, подготовку, мысли, страсти и страшную решимость. Мне показалось, что картина сгущает краски, однако это было не так, что со всей очевидностью доказали последующие события. Казалось, она сама опасалась народного торжества и испытывала глубочайшую жалость к участи, уготованному нам.

«Постарайтесь убедить своих друзей, месье, — сказала она, — не толкать народ на улицы путем запугивания или раздражения. Я бы также хотела вселить терпение в моих собственных друзей; ибо если дело дойдет до драки, поверьте мне, вы все будете перебиты».

На этих утешительных словах мы расстались, и с тех пор я ее не видел.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[10] Достопочтенный Монктон Милнз, покойный лорд Хоутон. — А. Т. де М.

ГЛАВА IX

ИЮНЬСКИЕ ДНИ.

Я подхожу наконец к июньскому восстанию, самому масштабному и самому необычайному из всех, что случались в нашей истории, а возможно, и в любой другой: самому масштабному, поскольку в течение четырех дней в нем участвовало более ста тысяч человек; самому необычайному, поскольку инсургенты сражались без боевого клича, без вождей, без знамен и тем не менее с поразительной слаженностью и с таким запасом военного опыта, который привел в изумление старейших офицеров.

Что также отличало его среди всех подобных событий, следовавших одно за другим во Франции на протяжении шестидесяти лет, так это то, что оно было направлено не на изменение формы правления, а на переустройство общественного порядка. Строго говоря, это была не политическая борьба в том смысле, который мы до тех пор вкладывали в это слово, а схватка класса против класса, своего рода Война рабами. Она отражала факты Февральской революции так же, как социалистические теории отражали ее идеи; или, вернее, она естественно проистекала из этих идей, как сын из матери. Мы видим в ней не более чем слепое и грубое, но мощное усилие рабочих вырваться из нужды своего положения, которое им изобразили как результат незаконного угнетения, и насильственным путем проложить дорогу к тому воображаемому благополучию, которым их обольстили. Именно эта смесь алчности и ложной теории сначала породила восстание, а затем сделала его столь грозным. Этим бедным людям внушали, что богатство богатых есть не что иное, как плод грабежа, осуществленного по отношению к ним самим. Их уверяли, что неравенство состояний столь же противоречит нравственности и общественному благополучию, сколь и самой природе. Побуждаемые своими нуждами и страстями, многие поверили в это смутное и ошибочное представление о праве, которое, соединившись с грубой силой, придало последней такую энергию, упорство и мощь, какими она никогда бы не обладала сама по себе.

Следует также отметить, что это грозное восстание не было предприятием некоторого числа заговорщиков, но бунтом целого слоя населения против другого. В нем участвовали как мужчины, так и женщины. Пока первые сражались, вторые готовили и носили боеприпасы; и когда наконец настало время сдаваться, женщины сдались последними. Эти женщины шли в бой с чем-то вроде хозяйственного рвения: они ожидали от победы благополучия для своих мужей и образования для своих детей. Они находили в этой войне такое же удовольствие, какое могли бы найти в лотерее.

Что касается стратегических познаний, проявленных этой массой, то воинственный дух французов, их долгий опыт восстаний и особенно военная подготовка, которую по очереди получает большинство простого народа, вполне объясняют это. Половина парижских рабочих служила в наших армиях, и они всегда рады вновь взяться за оружие. Вообще говоря, в наших мятежах изобилует старые солдаты. 24 февраля, когда Ламорисьер был окружен врагами, он дважды был обязан жизнью инсургентам, сражавшимся под его началом в Африке, людям, в которых воспоминание о военной службе оказалось сильнее ярости гражданской войны.

Как известно, поводом к восстанию послужило закрытие национальных мастерских. Опасаясь разом распустить это грозное войско, правительство попыталось рассеять его, отправив часть рабочих в провинцию. Они отказались уезжать. 22 июня они маршировали по Парижу отрядами, скандируя в лад монотонным пением: «Мы не уедем, мы не уедем...» Их делегаты явились к членам Комитета исполнительной власти с чередой высокомерных требований и, получив отказ, удалились с заявлением, что на следующий день прибегнут к оружию. Все действительно предвещало, что долгожданный кризис наступил.

Когда эта новость достигла Собрания, она вызвала величайшую тревогу. Тем не менее, Собрание не прервало свой распорядок дня; оно продолжило обсуждение торгового законопроекта и даже слушало его, несмотря на свое взбудораженное состояние; правда, это был весьма важный вопрос, и выступал выдающийся оратор. Правительство предложило выкупить все железные дороги. Монталамбер возражал; его позиция была хороша, но речь превосходна; не думаю, чтобы мне доводилось слышать его выступление лучше этого, ни до, ни после. По правде говоря, на этот раз я думал так же, как он; но я считаю, что даже в глазах своих противников он превзошел самого себя. Он повел энергичное наступление, не будучи при этом столь сварливым и возмутительным, как обычно. Некоторый страх смягчил его природную заносчивость и поставил предел его парадоксальному и вечно жалующемуся нраву; ибо, подобно столь многим другим мастерам слова, он обладал большей дерзостью в языке, чем крепостью духа.

Заседание завершилось без каких-либо расспросов о том, что происходит снаружи, и Собрание объявило перерыв.

23-го числа, направляясь в Собрание, я увидел множество омнибусов, сгруппированных вокруг церкви Мадлен. Это подсказало мне, что на улицах начинают возводить баррикады, что и подтвердилось по прибытии во дворец. Тем не менее, высказывались сомнения относительно того, действительно ли замышляется прибегнуть к оружию. Я решил пойти и убедиться в реальном положении дел и вместе с Корселем направился в окрестности Отель-де-Виль. Во всех улочках, окружавших это здание, я обнаружил людей, занятых сооружением баррикад; они действовали с хитростью и аккуратностью инженера, вынимая лишь столько камней, сколько было необходимо для закладки прочной, массивной и даже аккуратно сложенной стены, в которой они обычно оставляли небольшой проход у самых домов для входа и выхода. Стремясь быстрее узнать о положении дел в городе, мы с Корселем решили разделиться. Он пошел в одну сторону, я — в другую; и его прогулка едва не закончилась дурно. Позже он рассказывал мне, что, беспрепятственно пересеча несколько полупостроенных баррикад, он был остановлен на последней. Строившие ее простолюдины, увидев изысканного господина в черном костюме и с ослепительно белым бельем, который спокойно шествовал по грязным улочкам вокруг Отель-де-Виль и останавливался перед ними с безмятежным и любопытствующим видом, решили воспользоваться этим подозрительным зевакой. Они призвали его во имя братства помочь им в работе. Корсель был храбр как Цезарь, но он справедливо рассудил, что в данных обстоятельствах лучше всего смиренно уступить. И вот он поднимает булыжники и аккуратно укладывает их один на другой. Его природная неуклюжесть и рассеянность к счастью пришли ему на помощь, и вскоре его прогнали прочь как никуда не годного работника.

Со мной такого приключения не случилось. Я прошел по улицам кварталов Сен-Мартин и Сен-Дени, не встретив сколько-нибудь значительных баррикад; но возбуждение было необычайным. На обратном пути на улице де Женёр я встретил национального гвардейца, сплошь покрытого кровью и кусками мозгов. Он был очень бледн и направлялся домой. Я спросил его, что происходит; он ответил, что его батальон только что подвергся губительному ружейному залпу у Порт-Сен-Дени. Один из его товарищей, чье имя он мне назвал, был убит рядом с ним, и он весь забрызган кровью и мозгами этого несчастного.

Я вернулся в Собрание, изумленный тем, что за весь пройденный путь не встретил ни единого солдата. Лишь перед Пале-Бурбон я наконец заметил движущиеся плотные колонны пехоты, за которыми следовали пушки.

Ламорисьер, в полном облачении и верхом на коне, находился во главе их. Никогда еще я не видел лица, столь исполненного наступательного пыла и почти радости; и каков бы ни был природный темперамент его бурного нрава, я сомневаюсь, что дело было только в нем, и что к нему не примешивалось стремление отомстить за пережитые опасности и оскорбления.

«Что вы делаете? — спросил я его. — У Порт-Сен-Дени уже идет бой, и вокруг Отель-де-Виль строятся баррикады».

«Терпение, — ответил он, — мы идем туда. Неужели вы думаете, что мы такие глупцы, чтобы в такой день распылять наших солдат по узким улочкам предместий? Нет-нет! Мы позволим инсургентам сосредоточиться в тех кварталах, откуда мы не сможем их выбить, а затем пойдем и уничтожим их. На этот раз они от нас не уйдут».

Когда я подошел к Собранию, разразилась страшная гроза, затопившая город. У меня забрезжила слабая надежда, что эта дурная погода избавит нас от трудностей на сегодняшний день, и ее действительно хватило бы, чтобы остановить обычный мятеж; ибо парижский народ нуждается в хорошей погоде для ведения боя и боится дождя больше, чем картечи. Но я быстро утратил эту надежду: с каждой минутой новости становились все тревожнее. Собранию было трудно вернуться к своей обычной работе. Встревоженное, но не сломленное внешним волнением, оно то приостанавливало распорядок дня, то возвращалось к нему, то наконец отменяло его окончательно, предаваясь заботам гражданской войны. Различные депутаты подходили и описывали с трибуны то, что они видели в Париже. Другие предлагали те или иные меры. Фаллу от имени Комитета общественной помощи огласил декрет о роспуске национальных мастерских, встреченный аплодисментами. Время тратилось на пустые разговоры и пустые речи. Ничего не было известно наверняка; продолжали требовать явки Исполнительной комиссии, чтобы та проинформировала о положении дел в Париже, но последняя не появлялась. Нет ничего более жалкого, чем зрелище собрания в момент кризиса, когда само правительство изменяет ему; оно напоминает человека, еще полного воли и страсти, но бессильного и по-детски мечущегося среди парализованных конечностей. Наконец появились два члена Исполнительной комиссии; они объявили, что положение дел критическое, но тем не менее выразили надежду раздавить восстание до наступления ночи. Собрание объявило свое заседание непрерывным и отложило его до вечера.

Когда заседание возобновилось, мы узнали, что Ламартина встретили выстрелами на всех баррикадах, к которым он пытался приблизиться. Двое наших коллег, Биксио и Дорнес, были смертельно ранены при попытке обратиться к инсургентам. Бедо получил пулевое ранение в бедро при входе в Сент-Жакское предместье, а множество выдающихся офицеров были уже убиты или тяжело ранены. Один из наших членов, Виктор Консидеран, заговорил о том, чтобы пойти на уступки рабочим. Собрание, бывшее шумным и взволнованным, но не слабым, возмутилось этими словами: «К порядку, к порядку!» — неслись отовсюду крики с яростью особого рода. — Об этом будет время поговорить после победы!» Остаток вечера и часть ночи прошли в туманных разговорах, выслушиваниях и ожиданиях. Около полуночи появился Кавеньяк. Исполнительная комиссия еще во второй половине дня сосредоточила в его руках всю полноту военной власти. Хриплым и отрывистым голосом, простыми и точными словами Кавеньяк изложил основные события дня. Он заявил, что отдал приказ всем полкам, расквартированным вдоль железных дорог, стягиваться к Парижу, и что все национальные гвардейцы пригородов были призваны под ружье; в заключение он сообщил нам, что инсургенты отброшены к заставам и что он надеется вскоре овладеть городом. Собрание, истомленное усталостью, оставило своих секретарей заседающих непрерывно и отложило работу до восьми часов утра следующего дня.

Когда, покидая эту бурную сцену, я оказался в час ночи на Королевском мосту и оттуда взглянул на погруженный во тьму и спокойный, как спящий город, Париж, мне с трудом верилось, что все виденное и слышанное мною с самого утра существовало наяву, а не было чистым порождением моего мозга. Улицы и площади, которые я пересекал, были абсолютно пустынны; ни звука, ни крика; можно было подумать, что трудолюбивое население, утомленное дневным трудом, отдыхает перед тем, как возобновить мирные труды завтрашнего дня. Безмятежность ночи в конце концов одолела меня; я уверовал, что мы уже победили, и по возвращении домой сразу же лег спать.

Я проснулся очень рано утром. Солнце уже давно взошло, ибо стояли самые длинные дни в году. Открыв глаза, я услышал резкий металлический звук, который заставил дрожать оконные стекла и тотчас затих среди тишины Парижа.

«Что это?» — спросил я.

Моя жена ответила: «Это пушка; я слышу ее уже больше часа, но не хотела тебя будить, зная, что тебе понадобятся силы в течение дня».

Я наскоро оделся и вышел. Со всех сторон били тревогу: день великого сражения наконец настал. Национальные гвардейцы выходили из домов с оружием в руках; все встречные казались полными энергии, ибо стук пушек, манящий храбрецов, задерживал дома остальных. Но настроение у них было дурное: они считали себя либо плохо управляемыми, либо преданными Исполнительной властью, в адрес которой изрыгали страшные проклятия. Эта крайняя подозрительность вооруженной силы по отношению к своим водерам показалась мне тревожным симптомом. Продолжая путь, у входа на улицу Сент-Оноре я встретил толпу рабочих, с тревожным вниманием прислушивавшихся к пушечной стрельбе. Все эти люди были в блузах, которые, как известно, составляют их рабочую и боевую одежду; тем не менее, оружия при них не было, но по их взглядам можно было понять, что они вполне готовы взять его в руки. Они с едва сдерживаемой радостью отмечали, что звуки стрельбы приближаются, что свидетельствовало о продвижении восстания. Я и раньше предполагал, что весь рабочий класс так или иначе вовлечен в борьбу; и это подтвердило мои подозрения. Дух восстания циркулировал из конца в конец этого огромного класса и во всех его частях, подобно крови в теле; он наполнял кварталы, где не было боев, так же как и те, что служили ареной сражения; он проник в наши дома — вокруг нас, над нами, под нами. Самые те места, где мы считали себя хозяевами, кишели домашними врагами; можно было сказать, что атмосфера гражданской войны окутывала весь Париж, среди которой, в какую бы часть мы ни удалились, нам приходилось жить; и в связи с этим я нарушу наложенное на себя табу никогда не ссылаться на чужие слова и расскажу об одном факте, о котором узнал несколько дней спустя от моего коллеги Бланки [11]. Хотя он и весьма тривиален, я считаю его очень характерным для облика того времени. Бланки привез из деревни и взял к себе в дом в качестве слуги сына бедняка, чья нищета тронула его. Вечером того дня, когда началось восстание, он услышал, как этот мальчик, убирая со стола после обеда, сказал: «В следующее воскресенье [тогда был четверг] мы будем есть куриные крылышки», на что маленькая девочка, работавшая в доме, ответила: «А мы будем носить красивые шелковые платья». Могло ли что-либо дать лучшее представление об общем умонастроении, чем эта детская сценка? И в довершение всего Бланки очень старался сделать вид, будто не слышит этих маленьких проказников: они действительно его пугали. Лишь после победы он отважился отправить амбициозную парочку обратно в их лачуги.

Наконец я добрался до Собрания. Представители толпились в большом количестве, хотя назначенное время заседания еще не наступило. Звуки пушек привлекли их. Дворец приобрел вид укрепленного города: вокруг лагерей стояли батальоны, а все подходы к нему были уставлены орудиями.

Собрание показалось мне крайне решительным, но весьма обеспокоенным, и, надо признаться, для этого были основания. Из множества противоречивых слухов несложно было понять, что мы имеем дело с самым всеобщим, самым вооруженным и самым яростным восстанием из всех, что когда-либо знал Париж. Национальные мастерские и различные революционные банды, только что распущенные, поставляли ему обученных и дисциплинированных бойцов и командиров. Оно расширялось с каждой минутой, и трудно было поверить, что оно не завершится победой, если вспомнить, что все великие восстания последних шестидесяти лет побеждали. Всем этим врагам мы могли противопоставить лишь батальоны буржуазии, полки, разоруженные в феврале, и двадцать тысяч недисциплинированных юнцов из Мобильной гвардии, которые все до единого были сыновьями, братьями или близкими родственниками инсургентов и чьи настроения были сомнительны.

Но больше всего нас пугали наши лидеры. Члены Исполнительной комиссии внушали нам глубочайшее недоверие. На этот счет я встретил в Собрании те же чувства, что наблюдал и в Национальной гвардии. Мы сомневались в честности одних и в способностях других. К тому же они были слишком многочисленны и слишком разобщены, чтобы действовать в полном согласии, и слишком были людьми слова и пера, чтобы действовать с толком в подобных обстоятельствах, даже если бы они сошлись друг с другом.

Тем не менее, нам удалось одержать верх над этим столь грозным восстанием; более того, именно то, что делало его столь страшным, нас и спасло. К данному случаю вполне применима знаменитая фраза принца Конде времен религиозных войн: «Мы бы погибли, если бы не были столь близки к гибели». Если бы мятеж носил менее радикальный характер и менее свирепый облик, вполне вероятно, что большая часть среднего класса осталась бы дома; Франция не пришла бы нам на помощь; Национальное собрание само, возможно, уступило бы, или по крайней мере меньшинство его членов советовало бы это сделать; и энергия всего корпуса оказалась бы сильно надломлена. Но восстание носило такой характер, что любые сделки с ним сразу становились невозможными, и с самого начала оно не оставляло нам иного выбора, кроме как победить его или погибнуть самим.

Та же причина мешала какому-либо значительному лицу встать во главе его. В общем, восстания — я имею в виду даже те, что преуспевают, — начинаются без вождя; но они всегда заканчиваются тем, что обретают его. Это восстание завершилось, так и не найдя его; оно охватило все слои простого народа, но никогда не выходило за эти рамки. Даже монтаньяры в Собрании не осмелились высказаться в его пользу. Некоторые высказались против. Они еще не отчаялись достичь своих целей другими средствами; к тому же они опасались, что торжество рабочих быстро окажется для них роковым. Алчные, слепые и пошлые страсти, побудившие народ взяться за оружие, пугали их; ибо эти страсти столь же опасны для тех, кто сочувствует им, не отдаваясь им до конца, сколь и для тех, кто осуждает их и борется с ними. Единственные люди, которые могли бы встать во главе инсургентов, позволили себя преждевременно схватить, как глупцы, 15 мая; и они слышали раскаты схватки лишь сквозь стены венсенского подземелья.

Сколь бы ни был я поглощен государственными делами, меня продолжали тяготить тревоги из-за моих маленьких племянников. Их снова отправили в Малую семинарию, и я опасался, что восстание подберется совсем близко, если уже не достигло места их пребывания. Поскольку их родители отсутствовали в Париже, я решил съездить за ними и соответственно вновь преодолел длинное расстояние, отделявшее Пале-Бурбон от улицы Нотр-Дам-де-Шам. На пути мне попалось несколько баррикад, возведенных за ночь передовыми отрядами восстания; но к рассвету они были либо брошены, либо взяты.

Все эти кварталы оглашались дьявольской музыкой — смесью барабанов и труб, чьи грубые, дисгармоничные, дикие звуки были мне внове. По сути, я впервые услышал — и больше никогда не слышал — сигнал к сбору, который было решено бить лишь в крайних случаях и чтобы разом созвать под ружье все население. Всюду из домов высыпали национальные гвардейцы; всюду стояли группы рабочих в блузах, с зловещим видом прислушивавшихся к сигналу сбора и пушечной стрельбе. Бои еще не докатились до улицы Нотр-Дам-де-Шам, хотя находились совсем близко. Я забрал племянников и вернулся в Палату.

Когда я приближался и уже находился посреди охранявших ее войск, какая-то старуха, толкавшая тележку с овощами, упрямо преградила мне путь. Я в конце концов довольно резко велел ей уступить дорогу. Вместо этого она бросила тележку и набросилась на меня с таким бешенством, что мне стоило больших трудов защитить себя. Я был потрясен отвратительным и жутким выражением ее лица, на котором отражались вся ярость демагогической страсти и свирепость гражданской войны. Я упоминаю этот маловажный факт потому, что усмотрел в нем, и небезосновательно, важный симптом. Во времена бурных кризисов даже далекие от политики действия приобретают странный характер гнева и беспорядка, который не ускользает от внимательного взора и является надежным показателем общего умонастроения. Эти великие народные волнения создают некую раскаленную атмосферу, в которой бурлят и кипят все частные страсти.

Я застал Собрание взбудораженным тысячью зловещих слухов. Восстание ширилось во всех направлениях. Его штаб-квартира или, так сказать, туловище находилось позади Отель-де-Виль, откуда оно протягивало свои длинные руки все дальше вправо и влево по предместьям и вскоре грозило сжать в объятиях даже нас. Пушки грохотали заметно ближе. И к этим точным вестям добавлялась тысяча лживых сплетен. Одни говорили, что у наших войск исчерпываются боеприпасы; другие — что множество солдат сложили оружие или перешли на сторону инсургентов.

Господин Тьер попросил Барро, Дюфора, Ремюза, Ланжюене и меня пройти за ним в отдельную комнату. Там он сказал:

«Я кое-что смыслю в восстаниях и заявляю вам, что это худшее из всех, что я видел. Инсургенты могут оказаться здесь в течение часа, и нас всех перережут. Не думаете ли вы, что было бы хорошо договориться и предложить Собранию, как только мы сочтем это необходимым и пока не стало слишком поздно, призвать к себе войска, чтобы, оказавшись в их среде, мы могли все вместе покинуть Париж и перенести резиденцию Республики туда, где мы смогли бы призвать на помощь армию и всю Национальную гвардию Франции?»

Он произнес это очень торопливо и с большим возбуждением, чем это, пожалуй, целесообразно в присутствии великой опасности. Я видел, что его преследует призрак февраля. Дюфор, обладавший менее живым воображением и к тому же никогда не решавшийся связываться с неприятными ему людьми даже ради собственного спасения, флегматично и с некоторой насмешкой пояснил, что время обсуждать подобный план еще не пришло; что об этом всегда можно поговорить позже; что наши шансы не кажутся ему столь отчаянными, чтобы заставлять нас прибегать к столь крайнему средству; что предаваться этому — значит ослаблять самих себя. Он был вне сомнения прав, и его слова прервали совещание. Я тут же написал несколько строк жене, сообщая ей, что опасность нарастает с каждым часом, что Париж в конце концов может полностью оказаться во власти мятежа и что в таком случае нам придется покинуть его, чтобы продолжать гражданскую войну в другом месте. Я поручил ей немедленно отправиться в Сен-Жермен по железной дороге, которая все еще была свободна, и там ждать моих новостей; велел племянникам взять письмо и вернулся в Собрание. Я застал их за обсуждением декрета об объявлении Парижа насадником осадного положения, отмене полномочий Исполнительной комиссии и замене ее военной диктатурой под началом генерала Кавеньяка.

Собрание прекрасно знало, что это именно то, чего оно хочет. Дело решалось легко: оно не терпило отлагательств, и все же оно не было сделано. Каждую минуту какой-нибудь мелкий инцидент, какое-то пустячное предложение прерывали и отводили в сторону русло общего волеизъявления; ибо собрания весьма подвержены тому роду кошмаров, в котором неведомая и невидимая сила неизменно норовит в последний момент встать между волей и делом, не позволяя первой перерасти во второе. Кто бы мог подумать, что именно Бастид в конце концов заставит Собрание принять решение? И тем не менее это был он.