«Обетованная земля»

Примечание переводчика:

Непоследовательное деление на слоги и написание в оригинальном документе сохранены.

Очевидные опечатки в этом тексте были исправлены. Полный список см. в конце этого документа.

Нажмите на изображения, чтобы увидеть увеличенную версию.

ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

МАШКА И ФЕТКА К оглавлению

ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

МЭРИ АНТИН

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ ПО ФОТОГРАФИЯМ

БОСТОН И НЬЮ-ЙОРК ХОУТОН МИФФЛИН The Riverside Press Cambridge 1912

АВТОРСКИЕ ПРАВА, 1911 И 1912, THE ATLANTIC MONTHLY COMPANY АВТОРСКИЕ ПРАВА, 1912, HOUGHTON MIFFLIN COMPANY Опубликовано в апреле 1912 года

Памяти ЖОЗЕФИНЫ ЛАЗАРУС, живущей в исполнении своих пророчеств

CONTENTS

Introduction xi

I. Within the Pale 1

II. Children of the Law 29

III. Both Their Houses 42

IV. Daily Bread 60

V. I Remember 79

VI. The Tree of Knowledge 111

VII. The Boundaries Stretch 137

VIII. The Exodus 163

IX. The Promised Land 180

X. Initiation 206

XI. "My Country" 222

XII. Miracles 241

XIII. A Child's Paradise 252

XIV. Manna 264

XV. Tarnished Laurels 276

XVI. Dover Street 286

XVII. The Landlady 301

XVIII. The Burning Bush 321

XIX. A Kingdom in the Slums 337

XX. The Heritage 359

Acknowledgments 365

Glossary 367

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Mashke and Fetchke Frontispiece

The Grave-Digger of Polotzk 24

Heder (Hebrew School) for Boys in Polotzk 34

The Wood Market, Polotzk 52

My Father's Portrait 70

My Grandfather's House, where I was born 80

The Meat Market, Polotzk 98

Sabbath Loaves for Sale (Bread Market, Polotzk) 124

Winter Scene on the Dvina 144

Union Place (Boston) where my New Home waited for Me 184

Twoscore of my Fellow-Citizens—Public School, Chelsea 230

Wheeler Street, in the Lower South End of Boston 264

Harrison Avenue is the Heart of the South End Ghetto 288

I liked to stand and look down on the Dim Tangle of Railroad Tracks below 298

The Natural History Club had Frequent Field Excursions 328

Bates Hall, where I spent my Longest Hours in the Library 342

The Famous Study, that was fit to have been preserved as a Shrine 346

The Tide had rushed in, stealing away our Seaweed Cushions 362

ВВЕДЕНИЕ К оглавлению

Я родилась, я пожила и я была перекроена заново. Не пора ли написать историю моей жизни? Я удалена от своего прошлого так же надежно, как если бы была мертва, ибо я совершенно не та женщина, чью историю мне предстоит рассказать. Физическая преемственность с моим прежним «я» не составляет никакого неудобства. Я могла бы говорить в третьем лице и не чувствовать, что занимаюсь маскарадом. Я могу проанализировать свой предмет, я могу раскрыть все; ибо она, а не я — моя истинная героиня. Свою собственную жизнь мне еще предстоит прожить; ее жизнь закончилась, когда началась моя.

Поколение порой оказывается более удобной единицей для изучения человечества, чем человеческая жизнь; а духовные поколения столь же легко разграничить, как и физические. Теперь я — духовный плод брака Прошлого и Настоящего в моем сознательном опыте. Мое второе рождение было в полной мере рождением, несмотря на отсутствие отдельного воплощения. Разумеется, бывало и раньше, когда одно тело служило более чем одному духовному началу. И я не отрекаюсь от своих плотских отца и матери, ибо они также были соучастниками порождения моего второго «я»; соучастниками наряду со всем моим родом предков. Они дали мне тело, так что у меня глаза моего отца и волосы моей матери. Дух они мне тоже дали, так что я рассуждаю как мой отец и вынослива как моя мать. Но разве они посадили меня в защищенный сад, где солнце согревало бы меня и ни одна зима не причинила бы вреда, пока они кормили меня с рук? Нет; они рано позволили мне бегать по полям — возможно, потому, что меня нельзя было удержать, — и вкушать дикие плоды, и пить росу. Учили ли они меня по книгам и говорили ли, во что верить? Я вскоре сама выбрала себе книги и построила собственный мир.

В этих различении и выборе я возникла как новое существо, нечто такое, чего раньше не было. И когда я открыла собственных друзей и побежала с ними домой, чтобы обратить своих родителей в веру в их достоинства, разве я не начала создавать отца и мать столь же подлинно, сколь они когда-то создавали меня? Разве не я стала родителем, а они детьми в тех отношениях учителя и ученика? И потому я могу утверждать, что произошло более чем одно мое рождение, и могу рассматривать свое прежнее «я» как отдельное существо и сделать его предметом изучения.

Настоящая автобиография — это предсмертное признание. Истинному человеку находится столько работы, что у него нет времени размышлять о вчерашнем дне; ибо сегодняшний и завтрашний дни уже здесь, со своими неотложными задачами. Мир тоже настолько занят, что не может позволить себе изучать чью-либо незавершенную работу; ведь конец может оказаться провалом, а миру нужны шедевры. И все же существуют обстоятельства, при которых человек вправе остановиться посреди жизни, чтобы поразмыслить над прожитыми годами. Тот, кто рано завершил определенный труд, может остановиться, чтобы отчитаться о нем. Тот, кто столкнулся с необычными приключениями в уходящих условиях, может приостановиться, чтобы описать их, прежде чем перейти в стабильный мир. И, пожалуй, раннего признания может удостоиться и тот, кто, не отваживаясь на рискованные странствия по привычным тропам, не добившись никаких громких побед, прожил свою простую жизнь столь истово, столь вдумчиво, что обнаружил в собственном опыте истолкование общечеловеческой жизни.

Мне еще нет тридцати, если считать по годам, и я пишу историю своей жизни. В какой из упомянутых выше категорий я нахожу свое оправдание? Я ничего не совершила, ничего не открыла, даже случайно, как Колумб открыл Америку. Моя жизнь была необычной, но отнюдь не уникальной. И в этом самая суть дела. Именно потому, что я понимаю свою историю в ее общих чертах как типичную для многих, я считаю ее достойной записи. Моя жизнь — это конкретная иллюстрация множества статистических фактов. Хотя я написала подлинные личные мемуары, я верю, что их главный интерес заключается в том, что они иллюстрируют десятки ненаписанных жизней. Я лишь одна из многих, чьей судьбой выпало прожить страницу современной истории. Мы — пряди каната, связывающего Старый Свет с Новым. Подобно тому как корабли, привезшие нас, соединяют берега Европы и Америки, наши жизни перекинуты через горькое море расовых различий и непонимания. До нашего прихода Новый Свет не знал Старого; но с тех пор как мы начали прибывать, Молодой Свет взял Старый за руку, и оба учатся шагать бок о бок в поисках общей судьбы.

Возможно, я напрасно хлопотала, подыскивая извинение для своей автобиографии. Одного моего возраста, моего истинного возраста было бы достаточно для того, чтобы я взялась за писательство. Я начала жизнь в Средние века, в чем я еще убежу вас, и вот я все еще здесь, ваша современница в двадцатом веке, трепещущая от ваших новейших мыслей.

Если бы у меня не было лучших оправданий для писательства, меня все равно могли бы подтолкнуть к этому личные потребности. В некотором смысле это вопрос моего личного спасения. Я была в самом впечатлительном возрасте, когда меня пересадили в новую почву. Я находилась в тот период, когда даже нормальные дети, не потревоженные в привычном окружении, начинают исследовать собственные сердца и пытаются дать отчет в самих себе и своем мире. И мое рвение к самоисследованию, судя по всему, не отвлекалось необходимостью исследовать новую внешнюю вселенную. Я пустилась в двойное плавание за открытиями, и это была захватывающая жизнь! Я подмечала все. Я могла бы не более удержать свой ум от изменчивого, сменяющегося пейзажа, чем младенец может отвести глаза от сияющей свечи, проносимой перед его глазами. Таким образом, все запечатлелось в моей памяти, причем с двойными ассоциациями: ведь я постоянно соотносила свой новый мир со старым для сравнения, а старый с новым для прояснения. Я стала студенткой и философом в силу обстоятельств.

Если бы меня привезли в Америку несколькими годами раньше, я могла бы написать, что в таком-то году мой отец эмигрировал, точно так же, как я констатировала бы то, чем он зарабатывал на жизнь, в качестве семейной истории. Случившись тогда, когда это случилось, эмиграция приобрела для меня лично важнейшее значение. Все процессы искоренения, транспортировки, пересаживания, акклиматизации и развития происходили в моей собственной душе. Я ощутила всю боль, страх, удивление и радость этого. Я никогда не забуду, ибо ношу на себе шрамы. Но я хочу забыть — порой я жажду забыть. Мне кажется, я основательно усвоила свое прошлое — я исполнила его волю, — теперь я хочу принадлежать дню сегодняшнему. Мучительно осознанно принадлежать двум мирам. Жидовствующий странник во мне ищет забвения. Я не боюсь жить дальше и дальше, лишь бы не приходилось слишком многое помнить. Долгое прошлое, ярко запечатлевшееся в памяти, подобно тяжелой одежде, которая цепляется за ноги, когда ты хочешь бежать. И я придумала заклинание, которое должно освободить меня от складок цепляющегося прошлого. Я заимствую подсказку у Старого Морехода, который рассказывал свою историю, чтобы избавиться от нее. Я тоже расскажу свою историю — раз и навсегда — и больше никогда не буду оглядываться назад. Я напишу жирный «Конец» в самом конце и захлопну книгу со стуком!

ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

ГЛАВА I К оглавлению

В ПРЕДЕЛАХ ЧЕРТЫ

Когда я была маленькой девочкой, мир делился на две части, а именно: Полоцк, место, где я жила, и чужеземную страну под названием Россия. Все знакомые мне девочки жили в Полоцке со своими отцами, матерями и друзьями. Россия была местом, куда отец уезжал по делам. Она была так далеко, и в ней случалось столько дурного, что мать, бабушка и взрослые тетки плакали на вокзале, и от тебя ожидали, что ты будешь грустить и вести себя тихо до конца дня, когда отец уезжал в Россию.

Через некоторое время до моего сведения дошло существование другого деления, области промежуточной между Полоцком и Россией. Казалось, существовало место под названием Витебск, и место под названием Вильна, и Рига, и кое-какие другие. Из тех мест приходили фотографии дядей и кузенов, которых никогда не видел, и письма, а иногда и сами дяди. Эти дяди были точь-в-точь как люди в Полоцке; люди же в России, как давали понять, были совсем другими. Отвечая на расспросы, приезжие дяди говорили всякие глупости, чтобы все смеялись; и потому никому так и не удавалось выяснить, почему Витебск и Вильна, раз они не были Полоцком, не были столь же печальными, как Россия. Мать едва ли плакала вообще, когда дяди уезжали.

Однажды, когда мне было около восьми лет, одна из моих взрослых кузин отправилась в Витебск. Все провожали ее, но я не провожала. Я поехала вместе с ней. Меня посадили в поезд, завернув мое лучшее платье в носовой платок, и я пробыла в поезде долгие-долгие часы и приехала в Витебск. Пока мы неслись вперед, я никак не могла определить, где кончается Полоцк. По дороге было множество мест с чудными названиями, но когда мы добрались до Витебска, все стало очень понятно.

Железнодорожный вокзал был большим местом, гораздо больше полоцкого. Несколько поездов прибывали одновременно, а не один. Там был огромный буфет с фруктами и сладостями и место, где продавались книги. Моя кузина ни на минуту не отпускала мою руку из-за толчеи. Затем мы очень долго ехали на извозчике, и я увидела прекраснейшие улицы, лавки и дома, гораздо больше и красивее любых полоцких.

Мы пробыли в Витебске несколько дней, и я увидела много удивительного, но то, что преподнесло мне единственный великий сюрприз, было вовсе не новым. Это была река — река Двина. Но ведь Двина течет в Полоцке. Я всю жизнь видела Двину. Как же тогда Двина могла оказаться в Витебске? Мы с кузиной приехали на поезде, но всем было известно, что поезд может доехать куда угодно, даже в Россия. Мне стало ясно, что Двина тянется все дальше и дальше, как железнодорожная колея, в то время как я всегда предполагала, что она заканчивается там, где кончается Полоцк. Я никогда не видела конца Полоцка; я намеревалась увидеть его, когда стану взрослее. Но как теперь мог существовать конец Полоцка? Полоцк был всем по обе стороны Двины, как я знала всю свою жизнь; а Двина, как выяснилось теперь, вовсе нигде не прерывалась. Было очень странно, что Двина оставалась прежней, в то время как Полоцк превращался в Витебск!

Тайна этого превращения привела к множеству плодотворных размышлений. Граница между Полоцком и остальным миром не была, как я предполагала, физическим барьером вроде забора, отделявшего наш сад от улицы. Теперь мир устроен был так: Полоцк — еще Полоцк — еще Полоцк — Витебск! И Витебск не был столь уж другим, разве что больше, ярче и многолюднее. И Витебск не был концом. Двина и железная дорога тянулись дальше Витебска — тянулись в Россию. Значит ли это, что Россия — это тоже Полоцк? Разве и здесь не было разделительного забора? Как сильно мне хотелось увидеть Россию! Но туда ездило очень мало людей. Когда люди отправлялись в Россию, это было знаком беды: либо они не могли заработать на жизнь дома, либо их призывали в армию, либо у них шел судебный процесс. Нет, никто не ездил в Россию ради удовольствия. Подумать только, в России жил царь и множество жестоких людей; и в России находились страшные тюрьмы, из которых люди никогда не возвращались.

Полоцк и Витебск теперь связывала непрерывность земли, но между ними и Россией по-прежнему лежал грозный барьер. По мере того как я росла, я узнавала, что сколь бы сильно ни не любил Полоцк ездить в Россия, еще сильнее Россия возражала против приезда полочан. Выходцев из Полоцка порой заворачивали обратно до того, как они успевали завершить свои дела, и часто с ними жестоко обращались в дороге. Казалось, в России существовали определенные места — Санкт-Петербург, и Москва, и Киев, — куда моему отцу, или дяде, или соседу нельзя было приезжать вовсе, какие бы важные дела их ни звали. Полиция схватила бы их и отправила назад в Полоцк, как злостных преступников, хотя они никогда не совершали дурного.

Довольно странно было, что с моими родственниками поступали так, но по крайней мере находилось оправдание для отправки их обратно в Полоцк в том, что они там жили. По какой же причине из Санкт-Петербурга и Москвы выгоняли людей, у которых были дома в тех городах и не было другого места, куда пойти? Множество людей, мужчин, женщин и даже детей, приезжали в Полоцк, где у них не было знакомых, с рассказами о жестоком обращении в России; и хотя они никому не приходились родственниками, их принимали, помогали им и устраивали в дело, точно погорельцев.

Было очень странно, что царь и полиция хотели оставить всю Россию себе. Это была очень большая страна; письму требовалось много дней, чтобы дойти до отца в России. Почему все, кто хотел, не могли находиться там?

Я не знаю, когда я дозрела до понимания. Истина вдалбливалась мне по дюжине раз на дню с тех пор, как я научилась отличать слова от пустых звуков. Бабушка рассказывала мне об этом, когда укладывала меня спать по вечерам. Родители рассказывали мне об этом, когда дарили подарки по праздникам. Товарищи по играм рассказывали, когда оттаскивали меня в угол подворотни, чтобы дать дорогу полицейскому. Ванька, белобрысый мальчишка, рассказывал мне обо всем этом, когда выбегал из материнской прачечной нарочно для того, чтобы швырнуть в меня грязью, когда я случалось проходила мимо. Я слышала об этом во время молитв и когда женщины ссорились на базарной площади; а порой, просыпаясь среди ночи, я слышала, как родители шепчутся об этом в темноте. Не было в моей жизни такого времени, когда бы я не слышала, не видела и не чувствовала правду — причину, по которой Полоцк был отрезан от остальной России. Это был первый урок, который должна была выучить маленькая девочка в Полоцке. Но долгое время я ничего не понимала. Затем настало время, когда я узнала, что Полоцк, Витебск, Вильна и некоторые другие места объединены под названием «черта оседлости», и в пределах этой зоны царь приказал оставаться мне, моим отцу, матери и друзьям, и всем остальным людям, похожим на нас. Нам нельзя было показываться за пределами черты оседлости, потому что мы были евреями.

Так что вокруг Полоцка все-таки существовал забор. Мир делился на евреев и иноверцев. Это знание приходило столь постепенно, что не могло меня шокировать. Оно просачивалось в мое сознание капля за каплей. К тому времени, когда я полностью осознала, что я пленница, оковы уже стали привычны моим телу.

В первый раз, когда Ванька бросил в меня грязью, я прибежала домой и пожаловалась маме, которая смахнула ее с моего платья и совершенно смиренно произнесла: «Как я могу помочь тебе, бедное мое дитя? Ванька — гой. Иноверцы делают с нами, евреями, все, что хотят». В следующий раз, когда Ванька оскорбил меня, я не заплакала, а бросилась искать укрытия, говоря себе: «Ванька — гой». В третий раз, когда Ванька плюнул в меня, я вытерла лицо и вовсе ничего не подумала. Я принимала дурное обращение со стороны иноверцев так, как принимают погоду. Мир был устроен определенным образом, и мне приходилось в нем жить.

Не то чтобы абсолютно все иноверцы были похожи на Ваньку. По соседству с нами жила семья иноверцев, которая относилась к нам очень дружелюбно. Там была девочка с меня ростом, которая никогда не дразнила меня и давала мне цветы из отцовского сада. А еще были Парфены, у которых мой дед арендовал лавку. Они обращались с нами так, будто мы вовсе не были евреями. В наши праздничные дни они заходили к нам в дом и приносили подарки, тщательно выбирая такие вещи, которые еврейские дети могли принять; и им нравилось, когда им все объясняли насчет вина, фруктов и свечей, и они даже пытались произносить соответствующие приветствия и благословения на иврите. Отец имел обыкновение говорить, что если бы все русские были похожи на Парфеновых, не было бы никаких неприятностей между иноверцами и евреями; а Федора Павловна, хозяйка дома, отвечала, что русский народ не виноват. По ее словам, именно священники учили народ ненавидеть евреев. Разумеется, ей было виднее, так как она была очень благочестивой христианкой. Она никогда не проходила мимо церкви, не перекрестившись.

Иноверцы вечно крестились: когда входили в церковь и когда выходили из нее, когда встречали священника или проходили мимо образа на улице. Грязные нищие на паперти не переставая крестились; и даже когда они стояли на углу еврейской улицы и получали подаяние от евреев, они крестились и бормотали христианские молитвы. В каждом доме иноверцев было то, что они называли «иконой», представлявшей собой образ или картинку христианского бога, висевшую в углу, перед которой всегда горел огонек. Перед иконой иноверцы совершали свои молитвы, стоя на коленях и беспрестанно крестясь.

Я старалась не смотреть в тот угол, где висела икона, когда заходила в дом иноверца. Я боялась креста. В Полоцке все его боялись — я имею в виду всех евреев. Ибо именно крест порождал священников, а священники создавали наши неприятности, в чем признавались даже некоторые христиане. Иноверцы утверждали, что мы убили их Бога, что было нелепо, поскольку у них никогда не было Бога — одни лишь изображения. К тому же то, в чем нас обвиняли, случилось так давно; сами иноверцы говорили, что это было давно. Все, кто мог иметь к этому хоть какое-то отношение, уже давным-давно умерли. Тем не менее они повсюду водружали кресты и носили их на шее нарочно для того, чтобы напоминать себе об этих лживых вещах; и они считали благочестивым ненавидеть и притеснять нас, настаивая на том, что мы убили их Бога. Поклоняться кресту и истязать еврея было для них одним и тем же. Вот почему мы боялись креста.

Другим утверждением иноверцев о нас было то, будто на праздник Песах мы использовали кровь убитых христианских детей. Разумеется, это была гнусная ложь. Меня тошнило от одной мысли о подобном. Я знала все, что делалось к Песаху, с самого раннего детства. Дом делался чистым, сияющим и священным — даже в тех углах, куда никто никогда не заглядывал. Посуда и утварь, использовавшиеся круглый год, убирались на чердак, а для пасхальной недели доставали специальную посуду. Я помогала распаковывать новую посуду и находила свою синюю кружку. Когда вешали новые занавески, и обнажались белые полы, и все в доме облачались в новые одежды, и я садилась за праздничный стол в своем новом платье, я чувствовала себя чистой изнутри и снаружи. И когда я задавала Четыре вопроса — о маце, горьких травах и прочем, — а члены семьи, читая по своим книжкам, отвечали мне, разве я не знала все о Песахе, о том, что стояло на столе, и почему? Со стороны иноверцев было подло лгать на нас. Самый младший ребенок в доме знал, как соблюдается Песах.

Время Песаха, когда мы праздновали избавление из земли Египетской и чувствовали себя столь радостными и благодарными, словно это произошло только что, было тем временем, которое наши соседи-иноверцы выбирали для того, чтобы напомнить нам: Россия — это другой Египет. Вот что я слышала от людей, и это была правда. В Полоцке, в пределах черты оседлости, дела обстояли не так плохо; но в русских городах, а еще больше в сельской местности, где еврейские семьи жили разбросанно по специальному разрешению полиции, которая то и дело передумывала позволять им оставаться, иноверцы превращали Песах в кошмар для евреев. Кто-нибудь пускал ту ложь об убийстве христианских детей, а глупые крестьяне свирепели из-за этого, напивались водки и отправлялись убивать евреев. Они нападали на них с ножами, дубинами, косами и топорами, убивали или истязали их и сжигали их дома. Это называлось «погромом». Евреи, спасшиеся от погромов, приходили в Полоцк с ранами на теле и ужасными, ужасными рассказами о маленьких младенцах, разорванных на кусочки на глазах у матерей. От одних этих рассказов человек начинал рыдать и рыдать, задыхаясь от боли. Люди, видевшие подобное, больше никогда не улыбались, сколько бы они ни жили; и порой их волосы седели за один день, а некоторые сходили с ума на месте.

Мы часто слышали, что погром возглавлял священник, несший перед толпой крест. Наши враги всегда выставляли крест как оправдание своей жестокости по отношению к нам. Я никогда не участвовала в настоящем погроме, но бывали времена, когда он угрожал нам даже в Полоцке; и во всех своих полных страха фантазиях, когда я пряталась в темных углах, думая о тех ужасных вещах, которые иноверцы собирались со мной сотворить, я видела крест, жестокий крест.

Я помню время, когда мне показалось, что на нашей улице разразился погром, и я удивляюсь, как не умерла от страха. Был какой-то христианский праздник, и полиция предупредила нас сидеть по домам. Ворота запирались на замки; ставни занавешивались на задвижки. Если ребенок плакал, нянька грозила отдать его священнику, который вот-вот должен был пройти мимо. Объятые страхом и в то же время любопытством, мы заглядывали сквозь щели в ставнях. Мы видели шествие крестьян и горожан во главе со священниками, которые несли кресты, хоругви и образа. На почетном месте везли ларец, содержавший святыню из монастыря на окраине Полоцка. Раз в год иноверцы устраивали шествие с этой святыней, и по такому случаю улицы считались слишком священными для того, чтобы на них появлялись евреи; и мы жили в страхе до конца дня, зная, что малейшее беспокойство могло спроводить бунт, а бунт — привести к погрому.

В тот день, когда я увидела процессию сквозь щель в ставне, на улице стояли солдаты и полиция. Это было как обычно, но я этого не знала. Я спросила няньку, которая прижималась к щели над моей головой, зачем нужны солдаты. Не задумываясь, она ответила мне: «На случай погрома». Да, там были кресты, священники и толпа. Колокола на церквах звенели вовсю. Все было готово. Иноверцы собирались разорвать меня на куски топорами, ножами и веревками. Они собирались сжечь меня заживо. Крест — крест! Что же они сделают со мной в первую очередь?

Было нечто такое, что иноверцы могли со мной сделать и что было хуже сожжения или растерзания. Это было то, что проделывали с беззащитными еврейскими детьми, попадавшими в руки к священникам или монахиням. Они могли меня окрестить. Это было бы хуже смерти через пытку. Уж лучше утопиться в Двине, чем капля крещальной воды коснулась бы моего лба. Быть вынужденной преклонить колени перед отвратительными изображениями, поцеловать крест — скорее я бросилась бы к проходящей мимо толпе и позволила бы им вырвать мои внутренности. Отречься от Единого Бога, поклоняться идолам — лучше уж заразиться чумой и быть изъеденной паразитами. Я была всего лишь маленькой девочкой и не слишком храброй; малейшая боль заставляла меня хворать, и я плакала. Но не было такой боли, которую я бы не вынесла — нет, никакой, — лишь бы не подчиниться крещению.

У каждого еврейского ребенка было такое чувство. Существовали десятки историй о еврейских мальчиках, похищенных царскими агентами и воспитывавшихся в семьях иноверцев до тех пор, пока они не достигали возраста поступления в армию, где служили до сорока лет; и все эти годы священники пытались — посредством подкупов и ежедневных пыток — принудить их принять крещение, но все тщетно. Это происходило во времена Николая I, но мужчины, прошедшие через эту службу, были не старше моего деда, когда я была маленькой девочкой; и они рассказывали о пережитом собственными устами, и ты знала, что это правда, и от этого сердце разрывалось от боли и гордости.

Некоторых из этих николаевских солдат, как их называли, забирали совсем малышами лет семи-восьми — вырывали из материнских объятий. Их увозили в далекие деревни, где родные никогда не могли их отыскать, и отдавали какому-нибудь грязному, жестокому крестьянину, который обращался с ними как с рабами и держал их вместе со свиньями. Никаких двоих никогда не оставляли вместе; и им давали фальшивые имена, так что они полностью отрезались от собственного мира. А затем одинокого ребенка передавали священникам, и его секли, морили голодом и запугивали — маленького беспомощного мальчика, который плакал по матери; но он все равно отказывался креститься. Священники сулили ему вкусную еду, хорошую одежду и освобождение от работы, но мальчик отворачивался и тайком читал молитвы — молитвы на иврите.

По мере того как он взрослел, для него изобретали все более суровые пытки; но он по-прежнему отказывался от крещения. К тому времени он уже забывал лицо матери, а из молитв в памяти оставался разве что «Шма»; но он был евреем, и ничто не могло заставить его измениться. После поступления в армию его соблазняли посулами повышений и почестей. Он оставался рядовым и выносил жесточайшую муштру. Когда его увольняли в запас в сорокалетнем возрасте, он был сломленным человеком, бездомным, без единой зацепки относительно своего происхождения, и остаток жизни он проводил в странствиях по еврейским селениям, разыскивая свою семью; скрывая шрамы от пыток под лохмотьями, выпрашивая подаяние от двери к двери. Если же он оказывался тем, кто сломался под воздействием жестоких мучений и позволил крестить себя ради передышки, Церковь больше не выпускала его из рук, как бы громко он ни протестовал, что он по-прежнему еврей. Если его ловили на отправлении еврейских обрядов, его подвергали самым суровым наказаниям.

Мой отец знал человека, которого забрали маленьким мальчиком и который под воздействием чудовищных пыток так и не уступил священникам. Поскольку он был очень способным мальчиком, священники особенно жаждали обратить его. Они искушали его посулами, которые могли польстить его честолюбию. Они обещали сделать из него великого человека — генерала, дворянина. Мальчик отворачивался и читал молитвы. Тогда они пытали его и бросали в темницу; и когда он засыпал от истощения, священник приходил и крестил его. Когда он просыпался, ему говорили, что он христианин, и подносили распятие для поцелуя. Он протестовал, отбрасывал распятие прочь, но они твердили ему, что он крещеный еврей и принадлежит Церкви; и остаток своей жизни он проводил между тюрьмой и больницей, неизменно цепляясь за свою веру, читая еврейские молитвы назло своим мучителям и расплачиваясь за это своей плотью.

В Полоцке жили люди, чьи лица старили тебя за одну минуту. Они отслужили Николаю I и вернулись некрещеными. Белая церковь на площади — как она выглядела для них? Я знала. Я проклинавала церковь в сердце каждый раз, когда мне приходилось проходить мимо нее; и мне было страшно — страшно.

В базарные дни, когда крестьяне шли в церковь и колокола звонили часами, на душе у меня было тяжко, и я не находила покоя. Даже в доме отца я не чувствовала себя в безопасности. Колокольный звон раскатывался над крышами домов, призывая, призывая, призывая. Я закрывала глаза и видела людей, идущих в церковь: крестьянок в ярких расшитых фартуках и стеклянных бусах; босоногих девочек в цветных платках на головах; мальчишек с кепками, надвинутыми слишком низко на светлые волосы; грубых мужиков в плетеных лаптях и с веревкой вокруг талии — толпы их медленно поднимались по ступеням, крестясь снова и снова, пока их не поглощал черный дверной проем и на ступенях не оставались одни нищие. Бум, бум! Что делают люди в темноте с восковыми изображениями и жуткими распятиями? Бум, бум, бум! Они звонят в колокол по мне. Разве не в церкви они станут пытать меня, когда я откажусь поцеловать крест?

Не следовало им рассказывать мне эти страшные истории. Они были давно в прошлом; мы жили при благословенном «новом режиме». Александр III не был другом евреев; и все же он не приказывал отнимать маленьких мальчиков у матерей, чтобы делать из них солдат и христиан. Каждый мужчина должен был отслужить в армии четыре года, и еврейского новобранца могли сурово наказать независимо от того, безупречно ли он себя вел; но это было ничто по сравнению с ужасными условиями старого режима.

По-настоящему важным было то, что во время службы приходилось нарушать еврейские законы повседневной жизни. Солдату часто доводилось есть трефное и работать в субботу. Он должен был сбривать бороду и воздавать должное христианским святыням. Он не мог посещать ежедневные службы в синагоге; его личные молитвы прерывались насмешками и оскорблениями его грубых товарищей-иноверцев. К каким бы хитростям и уловкам он ни прибегал, он все равно был обязан преступать еврейский закон. Вернувшись домой по окончании срока службы, он уже не мог смыть с себя клеймо этих вынужденных грехов. Четыре года он вел жизнь иноверца.

Само по себе благочестие заставляло евреев страшиться воинской службы, но существовали и другие вещи, делавшие ее тяжким бременем. Большинство мужчин в двадцать один год — призывной возраст — были уже женаты и имели детей. Во время их отсутствия семьи бедствовали, их дела зачастую шли прахом. По окончании срока службы они возвращались нищими. Нищими их отправляли домой и с мест службы. Если к моменту увольнения у них оказывалась приличная форма, ее с них сдирали, заменяя потрепанной. Им выдавали бесплатный билет на обратную дорогу и несколько копеек в день на путевые расходы. В таком виде их спешно водворяли обратно в черту оседлости, как беглых каторжников. Царь с ними покончил. Если в течение ограниченного времени их обнаруживали за пределами черты оседлости, их хватали и отправляли домой в кандалах.

Из правила об обязательном призыве существовали определенные исключения. Единственный сын в семье освобождался от службы, как и некоторые другие. При медицинском осмотре перед призывом многих забраковывали из-за различных изъянов. Это натолкнуло людей на мысль наносить себе увечья, чтобы вызвать временные уродства, из-за которых их могли отсеять на осмотре. Мужчины соглашались на операции на глазах, ушах или конечностях, которые причиняли им ужасные страдания, в надежде избежать службы. Если операция удавалась, призывная комиссия признавала пациента негодным, и через короткое время он поправлялся и становился свободным человеком. Однако зачастую задуманное как временное уродство оказывалось неизлечимым, так что в Полоцке было много людей, слепых на один глаз, слабослышащих или хромых в результате этих тайных процедур; но с этим было легче мириться, чем с воспоминанием о четырех годах на царской службе.

Сыновья богатых отцов могли избежать службы, не оставляя никаких следов на своем теле. Всегда была возможность подкупить чиновников на призывном пункте. Это была опасная практика — не чиновники страдали больше всего в случае утечки переговоров, — но ни одна порядочная семья не позволяла забрать сына в рекруты, не предприняв всех усилий для его спасения. Мой дед едва не разорился, выкупая своих сыновей от службы; а моя мать рассказывает захватывающие случаи из жизни своего младшего брата, который годами жил на нелегальном положении под вымышленными именами и в различных маскарадах, пока не вышел из призывного возраста.

Если бы евреев заставляло страшиться воинской службы трусость, они не причиняли бы себе физических мук, превосходящих любые угрожавшие им в армии и часто оставлявших их калеками на всю жизнь. Если бы дело было в алчности — страхе потерять торговые барыши за четыре года, — они не опустошали бы свои карманы, не распродавали бы дома и не влезали в долги ради шанса успешно подкупить царских агентов. Еврейский новобранец действительно опасался жестокости и несправедливости со стороны офицеров и товарищей; он тревожился за свою семью, которую оставлял, частенько перекладывая ее на милость родственников; но страх перед нечестивой жизнью перевешивал все остальные страхи. Я знаю это, потому что помню своего кузена, которого забрали в солдаты. Было сделано все возможное, чтобы спасти его. Деньги тратились без счета — мой дядя не пожалел даже приданого своей незамужней дочери, когда все остальное кончилось. Мой кузен тоже подвергся какой-то тайной процедуре — какому-то губительному зелью, которое давали ему месяцами перед медосмотром, — но результаты оказались недостаточно выраженными, и его признали годным. Первые несколько недель его рота стояла в Полоцке. Я видела, как мой кузен маршировал на плацу с ружьем в субботу. Я чувствовала себя нечестивой, словно сама совершила этот грех. Было легко понять, почему матери призывников постились, плакали, молились и изводили себя до могилы.

В нашем городе жил человек по прозвищу Давид Запасной, потому что он пошел в солдаты вместо другого, будучи сам освобожден от призыва. Он сделал это за деньги. Полагаю, его семья голодала, и он увидел возможность обеспечить ее на несколько лет. Но это был греховный поступок — идти в солдаты и по собственной воле быть обязанным жить как гой. И Давид знал, как это грешно, ибо в душе он был благочестивым человеком. Вернувшись со службы, он постарел и был сломлен, согбен под тяжестью своих грехов. И он наложил на себя епитимью, которая заключалась в том, чтобы каждое субботнее утро ходить по улицам и созывать людей на молитву. И это было трудно исполнять, потому что Давид всю неделю тяжко работал, подвергаясь воздействию непогоды — летом или зимой; а в субботнее утро не было никого более уставшего, хромого и разбитого, чем Давид. И все же он заставлял себя вставать с постели еще до рассвета и идти из улицы в улицу по всему Полоцку, призывая людей проснуться и идти на молитву. Во многие субботние утра я просыпалась под зов Давида и лежала, прислушиваясь к его голосу, когда тот проносился и затихал; и это было так грустно, что причиняло боль, подобно прекрасной музыке. Мне было отрадно чувствовать рядом сестру, потому что в сером рассвете было одиноко — бодрствовали только мы с Давидом да Бог, ожидавший молитв от людей.

Иноверцы дивились нам за то, что мы так сильно пеклись о религиозных вещах — о пище, субботе и обучении детей ивриту. Они сердились на нас за наше упрямство, как они это называли, и высмеивали нас, глумясь над самыми священными вещами. Были среди иноверцев и разумные люди, которые все понимали. Это были образованные люди, вроде Федоры Павловны, дружившие со своими еврейскими соседями. Они всегда были уважительны и открыто восхищались некоторыми нашими обычаями. Но большинство иноверцев были невежественны, недоверчивы и злобны. Они отказывались верить, что в нашей вере есть хоть что-то хорошее, и мы, разумеется, не смели их учить, поскольку нас обвинили бы в попытке обратить их в свою веру, и на этом нам пришел бы конец.

О, если бы только они могли понять! Ванька поймал меня как-то на улице, потрепал за волосы и обозвал последними словами; и вдруг я спросила себя: зачем — зачем? — то, о чем перестала спрашивать много лет назад. Я так разозлилась, что могла бы наказать его; на одно мгновение мне не было страшно дать сдачи. Но это «зачем — зачем?» прорвалось в моем сердце, и я забыла о мести. Это было так поразительно... Ну, у меня в голове не нашлось слов, чтобы выразить это, но означало оно, что Ванька обижает меня лишь потому, что он не понимает. Если бы он мог чувствовать моим сердцем, если бы он мог побыть маленьким еврейским мальчиком хотя бы один день, думала я, он бы понял — он бы понял. Если бы он мог понять насчет Давида Запасного сейчас, без всяких объяснений, как понимала я. Если бы он мог проснуться на моем месте в субботнее утро и почувствовать, как его сердце разрывается от странной боли из-за того, что еврей осквернил закон Моисея, а Бог склоняется, чтобы простить его. О, почему я не могла сделать так, чтобы Ванька понял? Мне было так жаль, что сердце заболело сильнее, чем от Ванькиных ударов. Мой гнев и храбрость улетучились. Ванька теперь швырял в меня камнями с порога своего дома, а я продолжала свой путь, но не спешила. От того, что ранило меня сильнее всего, убежать было невозможно.

Была одна вещь, которую иноверцы понимали всегда, и это были деньги. Они брали любую взятку в любое время. Покой в Полоцке стоил столько-то в год. Если ты не поддерживал хорошие отношения со своими соседями-иноверцами, у них находилась сотня способов досадить тебе. Если ты прогонял их свиней, когда те приходили рыть твой сад, или возражал против того, чтобы их дети обижали твоих детей, они могли пожаловаться на тебя в полицию, начинив свое дело ложными обвинениями и лжесвидетелями. Если ты не завел дружбы с полицией, дело могло дойти до суда; а там ты проигрывал еще до начала слушаний, если только у судьи не было причин благоволить тебе. Дешевле всего в Полоцке было жить по принципу «плати на ходу». Даже маленькая девочка понимала это в Полоцке.

Возможно, твои родители занимались торговлей — как правило, так оно и было, поскольку лавку держал чуть ли не каждый, — и ты наслушалась разговоров о начальнике полиции, акцизных чиновниках и прочих агентах царя. Между царем, которого ты никогда не видела, и полицейским, которого знала слишком хорошо, ты воображала себе длинную череду всяческих чиновников, и у всех протянуты ладони, чтобы получить деньги твоего отца. Ты знала, что отец ненавидел их всех, но видела, как он улыбался и сгибался в поклоне, наполняя эти жадные ладони. Ты поступала точно так же по-своему, по-детски, когда видела идущего тебе навстречу по пустынной улице Ваньку и протягивала ему огрызок яблока, которое только что жевала, заставляя свои не желавшие того губы растянуться в улыбку. Это было больно — эта фальшивая улыбка; от нее внутри становилось черно.

В гостиной твоего отца висел большой цветной портрет Александра III. Царь был жестоким тираном — о, об этом шептались по ночам, когда двери запирались наглухо, а ставни плотно задвигались, — он был Титом, Аманом, заклятым врагом всех евреев, — и тем не менее его портрет красовался на самом видном месте в отцовском доме. Ты знала почему. Это производило хорошее впечатление, когда по делам заявлялись полицейские или правительственные чиновники.

Однажды утром ты выходила поиграть и увидела кучку людей, столпившихся вокруг фонарного столба. На нем висело объявление — новый приказ от начальника полиции. Ты протиснулась сквозь толпу и уставилась на плакат, но читать не умела. Женщина в драной шали посмотрела на тебя сверху вниз и произнесла с горькой ухмылкой: «Радуйся, радуйся, девочка! Начальник полиции велит тебе радоваться. Сегодня на каждой крыше должен развеваться красивый флаг, потому что у царя день рождения, и мы обязаны праздновать. Иди посмотри, как бедняки закладывают свои самовары и подсвечники, чтобы раздобыть денег на красивый флаг. Сегодня праздник, девочка. Радуйся!»

Ты знаешь, что женщина насмехается, — тебе знаком оттенок этой улыбки, — но ты прислушиваешься к намеку и идешь смотреть, как люди покупают флаги. Твой кузен держит мануфактурную лавку, откуда открывается отличный вид на происходящее. Вокруг прилавка толпится народ, и кузен с помощником вовсю отмеряют отрезы ткани: красной, синей и белой.

«Сколько нужно на него?» — спрашивает кто-то. «Лучше бы я столько же смыслил в грехах, сколько в флагах», — отвечает другой. «Как он сшивается?» «Обязательно нужны все три цвета?» Один покупатель бросает на прилавок несколько копеек со словами: «Дай мне кусок флага. Это все деньги, что у меня есть. Отмерь красное и синее; а белое я оторву от своей рубахи».

Ты знаешь, что это не шутка. Флаг должен красоваться на каждом доме, иначе хозяина поволокут в полицейский участок платить штраф в двадцать пять рублей. Что сталось с той старухой, которая живет в лачуге-развалюхе через дорогу? Это было в тот другой раз, когда приказывали вывешивать флаги из-за визита великого князя в Полоцк. У старухи не было ни флага, ни денег. Она надеялась, что полицейский не заметит ее убогой хибары. Но он заметил, бдительный, подошел и вышиб дверь своим огромным сапогом, забрал с кровати последнюю подушку, продал ее и водрузил флаг над гнилой крышей. Я хорошо знала эту старуху, с ее одним слезящимся глазом и сморщенными руками. Я часто носила ей тарелку супу из нашей кухни. После того как полицейский забрал подушку, на ее постели остались одни лохмотья.

Царь всегда получал свое, даже если это разоряло семью. Жил-был бедный слесарь, задолжавший царю триста рублей, потому что его брат сбежал из России, не отслужив положенного срока в армии. Для иноверцев такого штрафа не полагалось, только для евреев; и отвечать должна была вся семья. Так вот, слесарь никак не мог раздобыть столько денег, и у него не было ценностей, чтобы заложить их. Полиция явилась и описала его домашнее имущество, все до последней нитки, включая приданое его молодой жены; и продажа имущества принесла тридцать пять рублей. Спустя год полиция явилась снова в поисках остатка царского долга. Они опечатали все, что обнаружили. Молодая жена лежала в постели с первенцем — мальчиком. На следующий день должно было состояться обрезание. Полиция не оставила даже простыни, чтобы завернуть ребенка, когда его преподносят для проведения операции.

Много горьких изречений долетало до твоих ушей, если ты была еврейской девочкой в Полоцке. «Этот мир фальшив», — слышала ты и понимала, что это так, глядя на царский портрет и на флаги. «Никогда не говори полицейскому правду» — гласила другая поговорка, и ты знала, что это добрый совет. Штраф в триста рублей был приговором к пожизненному рабству для бедного слесаря, если только он не освободится с помощью какой-нибудь уловки. Стоило ему собрать горстку лохмотишек и палок, как полиция тут же садилась ему на хвост. Он мог скрываться под чужим именем, если ему удавалось убраться из Полоцка по фальшивому паспорту; или он мог подкупить нужных чиновников, чтобы те выдали поддельную справку о смерти пропавшего брата. Только обманными путями он мог обеспечить покой себе и своей семье, пока царь преследовал его по долгам.

Просто поразительно было слышать, сколько разного рода повинностей и налогов мы были должны царю. Мы платили налоги за наши дома, за аренду этих домов, налоги на наш бизнес, налоги с нашей прибыли. Я не уверена, были ли налоги на наши убытки. Налоги взимали город, уезд и центральное правительство; а начальник полиции был с нами всегда. Существовали налоги на общественные работы, но гнилые мостовые продолжали гнить год за годом; а когда предстояло построить мост, вводились специальные налоги. Мост, между прочим, не всегда был общественной дорогой. Железнодорожный мост через Двину, хотя и открытый для военных, мог использоваться простыми людьми только по отдельному разрешению.

Мой дядя подробно объяснил мне все об акцизных сборах на табак. Поскольку табак был источником государственного дохода, на него налагался тяжелый налог. Сигареты облагались налогом на каждом этапе их производства. Табак облагался налогом отдельно, и бумага, и мундштук, а на готовый продукт накладывался дополнительный налог. Налога на дым не было. Царь, должно быть, упустил его из виду.

Бизнес на самом деле не приносил дохода, когда цены на товары были настолько раздуты налогами, что люди не могли их покупать. Единственным способом сделать бизнес прибыльным было жульничать — обманывать правительство на часть пошлин. Но шутить с царем было опасно, когда так много шпионов следило за его интересами. Люди, продававшие сигареты без государственной печати, зарабатывали от своего бизнеса больше седых волос, чем банкнот. Постоянный риск, тревога, страх ночного полицейского рейда и разорительные штрафы в случае обнаружения оставляли торговцам контрабандными товарами очень малую маржу прибыли или комфорта. «Но что поделать? — говорили люди, пожав плечами, что выражает всю беспомощность черты оседлости. — Что поделать? Надо жить».

Жить было непросто при столь ожесточенной конкуренции, которую делало неизбежной перенаселение. Магазинов было в десять раз больше, чем следовало бы, в десять раз больше портных, сапожников, парикмахеров, лудильщиков. Нееврей, если его постигала неудача в Полоцке, мог отправиться в другое место, где конкуренции было меньше. Еврей мог обойти всю черту оседлости по кругу, лишь чтобы обнаружить те же условия, что и дома. За пределами черты оседлости он мог отправляться только в определенные назначенные местности, уплачивая непомерные пошлины, дополняемые постоянным потоком взятки; и даже тогда он жил на милость местного начальника полиции.

Ремесленники имели право проживать вне черты оседлости при выполнении определенных условий. Когда я была маленькой девочкой, мне это казалось простым, пока я не поняла, как это работает. Был один изготовитель фуражек, который должным образом получил право жить в определенном городе, сдав экзамен и заплатив за свои промысловые свидетельства. Начальнику полиции внезапно взбрело в голову оспорить подлинность его документов. Изготовитель фуражек был вынужден ехать в Санкт-Петербург, где он изначально получал право на жительство, чтобы повторить экзамен. Он потратил сбережения многих лет на мелкие взятки, пытаясь ускорить процесс, но бюрократическая волокита задержала его на десять месяцев. Когда он наконец вернулся в родной город, он обнаружил нового начальника полиции, назначенного во время его отсутствия, который обнаружил новый изъян в только что полученных им документах и выслал его из города. Если он приезжал в Полоцк, то там оказывалось уже одиннадцать изготовителей фуражек на месте, где прокормиться мог только один.

Купцам жилось так же, как и ремесленникам. Они тоже могли купить право на проживание вне черты оседлости, постоянное или временное, на условиях, которые не давали им никакой реальной безопасности. Я гордилась тем, что у меня есть дядя, который был купцом первой гильдии, но моему дяде это обходилось очень дорого. Ему приходилось платить ежегодную сумму за звание и определенный процент от прибыли своего бизнеса. Это давало ему право ездить по делам за пределы черты оседлости два раза в год, в общей сложности не более чем на шесть месяцев. Если его обнаруживали за пределами черты оседлости после истечения срока его разрешения, ему приходилось платить штраф, который, возможно, превосходил все, что он выиграл от своей поездки. Я бывало представляла себе дядю в его русских путешествиях: он спешил, спешил закончить дела в отведенное время, в то время как полицейский шагал позади него, отсчитывая дни и подсчитывая часы. Это была глупая фантазия, но некоторые вещи, которые творились в России, и вправду были очень забавными.

В Полоцке были вещи, которые заставляли тебя смеяться одним глазом и плакать другим, прямо как клоуна. Во время эпидемии холеры городские чиновники, внезапно проявив энергию, открыли пункты выдачи дезинфицирующих средств населению. К моменту начала этой работы четверть населения была уже мертва, и большинство умерших были похоронены, в то время как некоторые лежали разлагаясь в заброшенных домах. Выжившие, некоторые из которых сошли с ума от ужаса, крались по пустым улицам, избегая друг друга, пока не приходили к назначенным пунктам, где они толкались и теснились, чтобы получить свои маленькие бутылочки с карболовой кислотой. Многие умерли от страха в те ужасные дни, но некоторые, должно быть, умерли от смеха. Ведь только неевреям разрешалось получать дезинфицирующее средство. Бедных евреев, у которых не было ничего, кроме свежевырытых могил, прогоняли от пунктов.

Возможно, было неправильно с нашей стороны считать наших соседей-неевреев существами другого вида, чем мы сами, но подобное безумие никак не помогало делать их более человечными в наших глазах. Было легче дружить со скотом в хлеву, чем с некоторыми из неевреев. Корова, коза и кошка откликались на доброту и помнили, кто из служанок был щедр, а кто сварлив. Неевреи не делали различий. Еврей был евреем — его следовало ненавидеть, плевать на него и обращаться с ним злобно.

Единственными неевреями, помимо тех немногих из образованных людей, кто не смотрел на нас привычно с ненавистью и презрением, были тупые деревенские крестьяне, которые сами едва ли были людьми. Они жили в грязных хижинах вместе со своими свиньями, и все, что их волновало, — это как раздобыть что-нибудь поесть. Это была не их вина. Земельные законы делали их настолько бедными, что им приходилось продавать себя, чтобы набить брюки (живот). Какая для нас была помощь от доброй воли таких жалких раבов (рабов)? За бочонок водки можно было выкупить целую их деревню. Они трепетали перед самым ничтожным обывателем, и по знаку длинноволосого попа они готовы были точить на нас свои топоры.

У неевреев было оправдание для своей злобы. Они говорили, что наши купцы и ростовщики грабили их, а наши лавочники давали неверную меру. Люди, желающие защитить евреев, никогда не должны этого отрицать. Да, я говорю, мы обсчитывали неевреев всякий раз, когда осмеливались, потому что это было единственным выходом. Вспомните, как царь вечно шлёт нам приказы — этого вы не делайте и того вы не делайте, пока почти не осталось ничего, что мы могли бы делать честно, кроме как платить дань и умирать. Там он держал нас взаперти, тысячи нас там, где могли прожить лишь сотни, и каждое средство к существованию облагалось налогом до предела. Когда на прерии слишком много волков, они начинают пожирать друг друга. Мы, голодающие узники черты оседлости, поступали так же, как голодные звери. Но наша человечность проявлялась в том, как мы различали наших жертв. Всякий раз, когда мы могли, мы щадили свой собственный народ, направляя против наших расовых врагов ту хитрость и уловки, которые изобретала наша горькая нужда. Разве это не кодекс войны? Расположившись станом среди врага, мы не могли поступать иначе. Еврей едва ли мог существовать в бизнесе, если не вырабатывал двойную совесть, которая позволяла ему совершать по отношению к нееврею то, что он назвал бы грехом против собрата-еврея. Такие духовные уродства сами находят объяснение у пасынков царя. Мимолетный взгляд на законы черты оседлости заставляет вас удивляться тому, что русские евреи еще не утратили всякое подобие человечности.

МОГИЛЬЩИК ПОЛОЦКА К оглавлению

Любимой жалобой на нас было то, что мы жадны до золота. Почему неевреи не могли увидеть всю правду там, где они видели лишь половину? Жаждущими прибыли мы были, падкими на сделки, на сбережения, стремящимися выжать максимум из каждой торговой операции. Но почему? Разве неевреи не знали причины? Разве они не знали, какую цену мы должны были платить за воздух, которым дышали? Если еврей и нееврей держали лавки бок о бок, нееврей мог довольствоваться меньшей прибылью. Ему не нужно было покупать разрешение на поездки в интересах своего бизнеса. Ему не нужно было платить штраф в триста рублей, если его сын уклонялся от воинской службы. Он был избавлен от расходов на укрощение подстрекателей погромов. Полицейское расположение продавалось ему по более низкой цене, чем еврею. Сама его природа не принуждала его содержать школы и благотворительные заведения. Быть христианином ничего не стоило; напротив, это приносило награды и иммунитеты. Быть евреем было дорогой роскошью, ценой которой были либо деньги, либо кровь. Стоит ли удивляться, что мы берегли каждую копеечку? Тем, чем для солдата в бою является щит, тем для еврея в черте оседлости был рубль.

Знание подобных вещей, о каких я рассказываю, оставляет следы на теле и духе. Я помню маленьких детей в Полоцке со старыми-престарыми лицами и глазами, затуманенными тайнами. Я умела изворачиваться, унижаться и притворяться еще до того, как узнала названия времен года. И у меня было предостаточно времени размышлять над этими вещами, потому что я была так праздна. Если бы только они позволили мне ходить в школу… Но, конечно же, они не позволяли.

Для девочек не было бесплатной школы, и даже если ваши родители были достаточно богаты, чтобы отправить вас в частную школу, далеко продвинуться вы не могли. В гимназию, которая находилась под государственным управлением, еврейских детей принимали в ограниченном количестве — всего по десять человек на каждую сотню, — и даже если вы оказывались среди счастливчиков, у вас были свои неприятности. Репетитор, который вас готовил, все время говорил об экзаменах, которые вам придется сдать, пока вы не приходили в ужас. Со всех сторон до вас доносилось, что самых способных еврейских детей заворачивали, если экзаменаторам не нравился разрез их носов. Вы шли сдавать экзамен вместе с другими еврейскими детьми, и сердце ваше было тяжело из-за этого вопроса с вашим носом. Разумеется, для еврейских кандидатов существовал специальный экзамен; девятилетний еврейский ребенок должен был отвечать на вопросы, которые тринадцатилетний нееврей едва ли мог понять. Но это имело не столь ужбольшое значение. Вы были подготовлены к испытанию для тринадцатилетних; вопросы показались вам совсем простыми. Вы триумфально написали свои ответы — и получили низкую оценку, и обжаловать ее было нельзя.

Я бывало стояла в дверях отцовской лавки, жуя яблоко, которое больше не казалось вкусным, и наблюдала, как ученики возвращаются из школы по двое и по трое: девочки в аккуратных коричневых платьях, черных фартуках и маленьких жестких шляпках, мальчики в ладных мундирах с множеством пуговиц. У них было столько книг в ранцах за спиной. Дома они доставали их, читали, писали и изучали всякие интересные вещи. Они казались мне существами из какого-то другого мира, нежели мой. Но те, кому я завидовала, имели свои собственные заботы, как я часто слышала. Их школьная жизнь была сплошной борьбой против несправедливости со стороны преподавателей, злобного обращения со стороны соучеников и оскорблений со стороны всех вокруг. Те, кто благодаря героическим усилиям и невероятной удаче успешно заканчивал курс, оказывались перед новой стеной, если хотели учиться дальше. Их заворачивали в университетах, которые принимали их в соотношении три еврея на сто неевреев, на тех же дискриминационных условиях приема, что и в гимназии — особенно строгие экзамены, нечестное выставление оценок или произвол без малейших прикрас. Нет, царь не хотел видеть нас в школах.

От мамы я слышала о совсем другом положении дел в те времена, когда ее братья были маленькими мальчиками. У тогдашнего царя возникла блестящая идея. Он сказал своим министрам: «Давайте просветим народ. Давайте завоюем этих евреев через государственные школы, вместо того чтобы позволять им упорствовать в их узком еврейском учении, которое не прививает им любви к их монарху. Сила с ними не помогла; нежелающие принимать веру возвращаются к своим старым привычкам, как только осмеливаются. Давайте попробуем образование».