«Дочь президента»

64

Как я уже говорила, мне на ум приходят события, которые происходили раньше и могут представлять интерес для читателя, но вспоминаются мне не в хронологическом порядке, поэтому временами мне приходится к ним возвращаться. Один такой эпизод всплывает в моей памяти в связи с тем первым памятным визитом в Белый дом. Я выразила мистеру Гардингу свой восторг по поводу того, что «мы» так сокрушительно победили его давнего соперника по Огайо Джеймса М. Кокса в борьбе за президентское кресло. Мистер Гардинг пожал плечами, очевидно вспоминая следующий инцидент.

Это было еще в 1918 году, во время одной из моих поездок на Запад, когда я навещала мать в Нью-Филадельфии, штат Огайо, где она жила и преподавала в школе. Утром, моя посуду после завтрака, я решила заняться дополнительной уборкой и тут же принялась мыть кухонные полки и застилать их чистыми газетами. Я разглаживала бумагу на нижней полке с помощью первой полосы местной газеты и остановилась, чтобы на секунду взглянуть на лицо, смотревшее на меня. Это был Джеймс М. Кокс, в то время губернатор штата Огайо. Недавно он произнес речь в Нью-Филадельфии или ее окрестностях, и по этой причине его портрет публиковался в связи с этим выступлением.

Вскоре после этого я вернулась в Нью-Йорк к работе. Выезжая из Нью-Филадельфии, штат Огайо, я была вынуждена отправиться в соседний городок, чтобы успеть на скорый поезд в 17:00, и мне пришлось взять такси, поскольку из-за сильной грозы междугородные трамваи временно вышли из строя. Поездка, спешка на поезд и теплая погода побудили меня заказать мороженое в вагоне-ресторане, как только я села в поезд. Перед отъездом я уже пообенала с матерью. Когда я шла по пульмановскому вагону из своего места примерно посередине вагона, я заметила сидевшего в конце пассажира, чье лицо показалось мне странно знакомым. Однако я быстро забыла об этом и прошла в вагон-ресторан.

Вернувшись, я обнаружила этого человека сидящим на месте напротив моего, пока проводник застилал для него полку. Я взяла сумку и направилась в дамскую комнату, полагая, что тоже лягу пораньше, а по возвращении джентльмен удалится в свое купе.

Однако, когда я вернулась, он все еще был там. Я села напротив, подперла подбородок рукой и уставилась в окно на сгущающиеся сумерки, в которых мелькали блуждающие огни.

«Вы не возражаете, если я посижу здесь, пока проводник не закончит с моим местом?» Я подняла глаза. «Разумеется, нет», — ответила я.

«Очень тепло, не правда ли?» — любезно продолжил он.

«Да, сэр», — ответила я. Затем я внимательно посмотрела на него. «Знаете, — сказала я, когда до меня внезапно дошло, где я видела это лицо, — вы похожи на губернатора Огайо настолько, что вполне могли бы им быть».

«Я он и есть», — ответил губернатор Кокс.

Зная о неприязни мистера Гардинга к сидевшему передо мной человеку, пусть даже тот упоминал о нем лишь вскользь во время нашего общения, я не спешила продолжать с ним разговор. Но он, очевидно, твердо решил со мной поговорить, и мы постепенно втянулись в беседу.

Он знал судью Синклера, друга мистера Гардинга, в гостях у которого я останавливалась во время той поездки в Мэрион, и я, конечно же, с его одобрения рассказала ему о других людях, которых навещала, не забыв семью Гардингов на Ист-Сентр-стрит. Он расспросил меня о том, как я с ними познакомилась, и я ответила, что мисс Дейзи Гардинг была моей учительницей в старшей школе. Разумеется, я даже не упомянула имени мистера Гардинга.

«Я слышал, мистер Гардинг большой любитель женщин». Без всякой видимой причины губернатор Кокс буквально бросил эти слова мне в лицо. Я пришла в ярость, вероятно, больше от во множественном числе произнесенного слова «женщины», чем от чего-либо еще. Я ответила как можно холоднее: «Я ничего об этом не знаю; я знаю, что он очень добр к своей жене».

Он поинтересовался, где я работаю в Нью-Йорке, и я ответила, что в Юнайтед Стейтс Стил Корпорейшн. Он спросил, хорошо ли ко мне относятся, и я заверила его, что да. Он стал очень дружелюбен и предложил мне должность в собственной канцелярии в Коламбусе, штат Огайо, столице штата, если я захочу уйти из Стил Корпорейшн. В этом я увидела потенциальную возможность помочь моему младшему брату Говарду и рассказала губернатору, как сильно я сама хотела, чтобы мама разрешила ему пойти в армию или на флот, но она не давала разрешения, а Говард был несовершеннолетним. Губернатор Кокс сказал, чтобы я прислала его к нему в Коламбус, и он позаботится о том, чтобы Говард получил офицерское звание. Я была в восторге от этого обещания. (Вернувшись в Нью-Йорк, я написала губернатору Коксу, напомнив о его обещании и выразив радость по поводу нашей встречи, и у меня сохранилось его письмо, переданное для того, чтобы Говард использовал его в качестве рекомендательного, но Говард им так и не воспользовался, а я его оставила).

Утром я встала ни свет ни заря. Мне не удалось достать нижнюю полку, и накануне вечером губернатор Кокс убеждал меня занять его место, поскольку так, по его мнению, мне будет комфортнее. На что я ответила, что если он может обойтись верхней полкой, то и я смогла бы, и у меня осталось яркое воспоминание о том, как той ночью я карабкалась по лестнице: проводник с одной стороны, а губернатор Огайо с другой помогали мне забраться на мое спальное место. На следующее утро я рано пришла в вагон-ресторан, но едва успела сесть, как появился губернатор Кокс в сопровождении другого мужчины, который, судя по всему, вел губернатора завтракать. Они нашли свой столик, после чего губернатор Кокс немедленно извинился и подошел с просьбой посидеть со мной минуту. Он справился о моем здоровье и сне и выразил надежду, что когда-нибудь мы еще увидимся.

Когда наш поезд прибыл на Пенсильванский вокзал в Нью-Йорке, носильщики были очень заняты, и я принялась сама поднимать свой чемодан по лестнице. Но губернатор Кокс оказался на платформе и очень любезно предложил донести мою сумку. Он сказал, что остановился в «Риц-Карлтоне» и приехал встретиться с дочерью, чей муж, мистер Махони, на следующий день уплывал на корабле. Он предложил мне прокатиться с ним до верхней части города. Он сказал, что был бы очень рад познакомить меня со своей дочерью Хелен, и пригласил пообедать с ними в «Риц-Карлтоне» в тот же вечер. Я прямо сказала ему, что у меня нет чистой блузки и что после долгой дороги в Нью-Йорк я бы вряд ли пошла ужинать даже с королем Англии. Он оставил меня у своего отеля, а я поехала дальше наверх, но прежде чем выйти из такси, он положил руку мне на колено и произнес: «Знаете что, юная леди, я бы доверился вам в любой точке мира».

Я едва дождалась возможности рассказать об этом мистеру Гардингу — весь этот эпизод наверняка его заинтересовал бы. Однако вся эта история с коленом и слова губернатора Кокса о том, что мистер Гардинг пользуется успехом у женщин, разозлили его куда сильнее, чем меня, и его ответное письмо было первым в своем роде из всех, что я когда-либо получала.

«Я никогда не терпел этого человека, — писал он, — но теперь я его презираю».

Я едва ли могла его винить, но за что он на меня отчитал — я понять не могла. По крайней мере, тогда не могла. Я хорошо помню, как мистер Гардинг также написал: «Возможно, мистер Кокс сможет взять на себя всю ответственность за вас гораздо лучше меня». Это было жестоко.

В ту ночь, когда я получила это письмо, я почти не спала и ждала не дождусь завтрашнего дня, чтобы позвонить моему дорогому. В те дни я очень часто звонила мистеру Гардингу междугородней связью. Обычно я звонила ему в полдень, во время обеденного перерыва, и ходила через дорогу в «Эквитабл Билдинг». Там работала одна конкретная девушка, которая всегда соединяла меня, и она настолько привыкла к этому, что, как только я появлялась у коммутатора прямо над ней, она с улыбкой спрашивала: «У. Г. Гардинг — комната Сената?» Иногда она широко улыбалась, когда я выходила из кабинки, и я ничуть не удивлюсь, если она слышала немало интересных разговоров.

Но когда я кивнула телефонистке в тот раз, улыбнуться я просто не смогла. Кажется, она поняла, что что-то не так. Она быстро соединила меня. Я дозвонилась до него, как обычно, в комнату Сената. По телефону он был холоден как лед, а я извинялась и извинялась, хотя по правде говоря, едва понимала за что! Мне было горько от того, что он занял такую несправедливую позицию. Я была совершенно убита горем.

Но на следующий день пришло его письмо с прощением — да, с униженным извинением и признанием в том, что его заставили так написать и говорить со мной по телефону лишь ревность. Он больше никогда так не поступит, он «проклятый дурак» и все в таком духе, но он так сильно меня любит. «И в конце концов, дорогая, — писал он, — где любовь, там неизбежна ревность». И я хорошо знала, как сильно он меня любит.

Забавно, что единственным мужчиной, который когда-либо действительно заставил мистера Гардинга испытать хоть мгновение ревности — по крайней мере из-за меня, — оказался его противник на президентских выборах 1920 года!

65

Это наводит меня на мысли о небольшом личном катехизисе, которому я подверглась во время того первого визита в Белый дом. В первые дни он часто расспрашивал меня о других, более молодых мужчинах. К этим молодым людям он испытывал не столько ревность, сколько любопытство. Но иногда он притворялся ревнивым. Он часто говорил мне: «Нэн, дорогая, я не хочу, чтобы ты была девушкой-отшельницей». И поэтому я изредка ходила на обеды или в театр с парнями ближе к моему возрасту. Но я рассказывала о них мистеру Гардингу.

И вот теперь, во время этого первого визита в Белый дом, его интерес к моим светским похождениям казался мне почти трогательно любопытным. «Только не вздумай выходить замуж за кого-нибудь из тех парней, с которыми ты встречаешься, дорогая!» — умолял он меня там, на обветшалом диване в приемной. Говоря это, он слегка покраснел. «Я так сильно тебя люблю, Нэн, и мне неприятно, когда ты бываешь с кем-то еще — это чистая правда!» — неуклюже закончил он. Я была готова завизжать от восторга при виде его беспокойства. Если бы он только мог понять, что оживление, которое я проявляла рядом с ним, было для меня лишь реакцией на тот подъем, который я всегда чувствовала в его присутствии. Ведь в Чикаго я чувствовала себя слабой и больной. Я обняла его и зашептала ему на ушко успокаивающие отрицания, решительно заявляя, что никогда в жизни не выйду замуж, раз не могу выйти за него. Свободная или нет, говорила я ему, я предпочитаю Уоррена Гардинга всем остальным мужчинам на свете, вместе взятым.

У нас будут возможности для интимного общения, пообещал он. Я ответила ему, что в таком случае мне не грозит участь девушки-отшельницы. Я была вольна находиться с ним рядом, как в старые добрые времена. И я надеялась, что он будет столь же свободен. И все же в глубине души я сокрушалась по поводу личных ограничений, которые, как я чувствовала, наложит президентство. Думаю, Уоррену Гардингу потребовалось несколько месяцев, чтобы обнаружить эти ограничения.

Вернувшись в Чикаго после моей первой поездки в Вашингтон и Белый дом, я стала собираться в Нью-Йорк. Скотт, Элизабет и Элизабет Энн собирались на ферму в Иллинойсе, которая является родиной родственников Скотта, и я уехала из Чикаго в Нью-Йорк примерно в то же время. Это было в августе. Мать и отец Скотта обожали малышку; казалось, она заставляла всех полюбить ее, а посторонние люди отзывались о ее «восхитительной улыбке», которая была улыбкой ее отца.

In 1921

30 июля 1921 года я забрала Элизабет Энн и уехала на два дня. Мне хотелось побыть с ней наедине, вдали от всех. Мы сели на пароход и переправились через озеро в Сент-Джозеф, штат Мичиган. Во время переправы мне было очень весело открыто называть себя перед незнакомцами «ее мамой», потому что Элизабет Энн была слишком мала, чтобы что-то понимать, и ее привязанность ко мне всегда была самой естественной привязанностью дочки к матери. Мы остановились в отеле в Сент-Джозеф, название которого я забыла, и на следующий день я держала Элизабет Энн на руках, пока один из тех фотографов, что делали дешевые снимки на жестяных пластинах, щелкнул наш портрет, который в конце концов попал в Вашингтон. Она была настолько крошечной, что мы могли разве что немного погулять и прокатиться в экскурсионном автомобиле, который я наняла по часам. Я помню, что большую часть довольно унылой поездки по окрестностям Элизабет Энн проспала, но мы все же были вместе — мама и любимая малышка — целых два дня!

Когда мы поднимались по трапу на пароход на обратном пути, какой-то джентльмен спросил, не может ли он помочь мне с сумкой. На руках я держала ребенка. Позже я повернулась, чтобы поблагодарить его, и сказала: «Большое спасибо, сэр». Элизабет Энн с присущим ей даром подражания подняла на него глаза и повторила, причем ее гардинговская улыбка была совершенно очевидна: «Большое сьпасибо, большое сьпасибо», — что привело в восторг всю толпу.

66

По пути на Восток в августе я заехала в Белый дом. Я отправилась на встречу с президентом Гардингом, как только Тим Слейд смог назначить мне время. Кажется, эта встреча была назначена на поздний вечер, хотя эти детали вспомнить трудно.

Расставание с Элизабет Энн снова ввергло меня в состояние душевной депрессии, от которой я не могла оправиться, и я была далеко не в лучшей физической форме, несмотря на всю ту огромную пользу, которую принес мне доктор Барбур. Как он выразился, я была «в весьма запущенном нервном состоянии».

Я сказала мистеру Гардингу, что планирую совмещать работу с учебой на курсах Колумбийского университета той осенью и зимой. Он горячо это одобрил. Я сказала ему, что, насколько я слышала, секретарских вакансий в Нью-Йорке немного, но если я смогу найти хорошую работу на полный день, то возьму ее и буду учиться в Колумбии по вечерам, если только нагрузка не окажется слишком тяжелой. Он не стал поощрять идею работы на полный день, но высказал несколько соображений по поводу поиска работы и предложил дать мне рекомендательную карточку и написать письмо от моего имени коллектору порта Нью-Йорка мистеру Джорджу Олдриджу, чей офис, разумеется, находился в Таможенном здании на Бэттери-плейс. Он сказал мне, что мистер Олдридж был назначен им самим и что он без колебаний обратится к нему с такой просьбой. Карточка, которую мистер Гардинг дал мне для предъявления мистеру Олдриджу, содержала лишь его имя — Уоррен Г. Гардинг — и написанную от руки фразу: «Представляю мисс Бриттон».

Вспомнив замечание мистера Гардинга о том, что он сделает меня стенографисткой Белого дома, брошенное им однажды вечером в прежние времена, когда мы ужинали в «Манхэттене», а я с любовью предсказала занимаемую им теперь должность, я сказала ему: «Милый, разве ты не мог бы разрешить мне приехать сюда и работать?» Я объяснила, что это помогло бы мне стать счастливее, раз уж остаться в Чикаго и быть для Элизабет Энн лишь третьим родителем не представлялось возможным. Помню, именно во время того визита вошла его женщина-стенографистка. Я сидела в кресле возле письменного стола мистера Гардинга, а он сидел в своем кресле за столом. Стенографистка пересекла комнату, мистер Гардинг поднял глаза, улыбнулся и произнес: «Не можете разобрать?» Она указала на слова, которые не смогла прочитать (в его знакомом до боли мне почерке!), и он прочитал их для нее. После того как она вышла и закрыла дверь, я с тоской произнесла: «О, как бы мне хотелось работать на тебя, милый!» Мистер Гардинг улыбнулся — той самой мягкой улыбкой снисхождения и любви, которая, как мне нравилось думать, предназначалась больше всего мне, — но покачал головой. «Ничего не выйдет, дорогая», — сказал он. Затем, иллюстрируя свой отказ, он принялся рассказывать, как сильно он хотел бы этого и как, если бы я была его стенографисткой, он давал бы мне всю диктовку только для того, чтобы я была рядом с ним, но он опасается, что от этого пострадают государственные дела! Так он рисовал для меня картины того, что с радостью бы сделал, превращая невозможность этого в источник невыразимого разочарования для меня и заставляя меня не раз восклицать: «О, как я желаю, чтобы ты не занимал эту должность!»

Мы обсудили ситуацию с Элизабет Энн, и я объяснила мистеру Гардингу, как трудно стало справляться с ее воспитанием втроем. Он сказал: «Ну, просто подожди, дорожка. В один из дней я сам заберу ее», но до этой перспективы оставалось по меньшей мере четыре года, что казалось мне целой вечностью.

Я показала ему сделанные нами моментальные снимки Элизабет Энн и особенно один, который, по моему мнению, является точным отражением ее отца. Он был в восторге от всего. Нам приходилось говорить так быстро, чтобы успеть сказать друг другу все; и даже тогда я неизменно уходила с осознанием того, что забыла дюжину вещей, которые собиралась ему сказать. Это было совсем не так, как в те дни, когда он был сенатором. И его слова, которые он повторял практически каждый раз, когда я приходила в Белый дом, лишь усиливали мою печаль после расставания с ним: «Я тоскую по тому, чтобы взять на руки малышек, дорожка, — раньше я никогда не испытывал такого глубокого волнения», — говорил он, и в его глазах сиял божественный свет.

Мистер Гардинг дал мне несколько сотен долларов и предостерег, чтобы я тратила их осторожно, дабы люди не стали сплетничать обо мне. Затем я ушла от него. Я не знаю точно, какова была обычная продолжительность моих визитов к мистеру Гардингу в Белый дом, но я точно знаю, что влюбленным невозможно тратить три четверти своего времени на то, чтобы наверстать упущенные поцелуи, и при этом иметь много свободного времени для обсуждения серьезных дел. Эти визиты никогда не были достаточно долгими.

67

Я отправилась в Таможню к мистеру Олдриджу едва ли не сразу по приезде в Нью-Йорк, вооружившись рекомендательным письмом от мистера Гардинга. Заместитель, мистер Стюарт, провел меня в кабинет мистера Олдриджа. С мистером Олдриджем был другой мужчина, которого он представил мне: «Полковник Уильям Хейвард, еще один друг президента».

Письмо, которое мистер Гардинг обещал мне написать мистеру Олдриджу, еще не дошло до адресата, поэтому мне пришлось самой объяснять цель моего визита. Мистер Олдридж заверил меня, что сделает все от него зависящее, чтобы помочь мне, а полковник Хейвард вызвался сделать то же самое. Я поблагодарила их обоих и после ухода полковника Хейварда постаралась дать понять мистеру Олдриджу, что эта должность нужна мне из-за зарплаты, полагая, что тем самым лишу его любых подозрений относительно того, почему президент Гардинг взял на себя труд заступиться за меня.

Я часто жалела, что в последовавшие за этим дни не попросила его напрямую показать мне письмо, которое мистер Гардинг действительно написал ему. Я предполагаю, что президент написал, мол, я «дочь старого друга» и так далее. Но, очевидно, то, что он написал, было достаточно весомым. В течение двух недель там изрядно людей трудилось — напрямую или косвенно, — чтобы подыскать подходящую должность для подруги президента! Боюсь, они все думали, что я ищу что-то гораздо более солидное, чем мне на самом деле было нужно. Мистер Олдридж вскоре переложил бремя забот о месте на своего помощника, мистера Стюарта. Полковник Хейвард опросил меня (как он выразился) с целью создать должность в своем собственном офисе для меня на случай, если я не найду ничего по душе.

На самом деле работу я получила совсем не в результате усилий, предпринятых в мою пользу сотрудниками таможни. В то время я сдала экзамен на государственную службу, но, поскольку после ухода из Юнайтед Стейтс Стил Корпорейшн я пользовалась стенографией лишь урывками, моя скорость сократилась вдвое, и я провалила стенографический экзамен, хотя по печати на машинке сдала вполне успешно.

Должность, которую я в конце концов получила, досталась мне исключительно благодаря моим личным контактам с бюро по трудоустройству; это была работа у специалиста по рекламе, который нанимал меня на утренние часы и в определенные дни недели пополудни. Остальное время я тратила на выполнение заданий для моего курса журналистики в Колумбийском университете.

Я поселилась на 314 Уэст 72-й стрит, в комнате на верхнем этаже жилого дома со студиями. Это здание с тех пор было снесено, а на его месте построили высотный жилой дом нового типа.

Мистер Гардинг всегда поощрял мое стремление писать как можно больше, хваля мои письма к нему, которые, по его словам, были самыми наглядными из всех, что он когда-либо читал. Он бывало рассказывал мне, как держал их под замком, пока не впитывал каждую их строчку, часто унося их в зал Сената, где он так часто писал мне, сидя отдельно от других сенаторов. «Я пишу тебе в пределах слышимости эпохальных речей» или «Я пишу вблизи места важных законодательных событий», — часто говорил он в своих письмах ко мне. И осознание того, что он так часто выражал то, что казалось мне искренней гордостью за мое писательство, вдохновляло меня больше всего стремиться к определенной цели в том году в Колумбии — разумеется, к достойной оценке за успехи.

68

В октябре того же 1921 года я снова отправилась в Вашингтон. Я не помню, в каком именно отеле останавливалась каждый раз, но за время моих многочисленных визитов в Вашингтон я останавливалась в «Роли», «Новом Эббите», «Харрингтоне», «Новом Уилларде», «Капитол Парк» и, кажется, в «Вашингтоне».

Мне кажется, именно во время этого визита мистер Фергюсон, другой сотрудник секретной службы, встретил меня на вокзале на своем купе «Форд». Я не очень отчетливо помню, до или после моей беседы с президентом мистер Фергюсон спросил, не хотела бы я уделить часть времени поездке на машине. Я поблагодарила его, и он отвез меня на прогулку вдоль Потомака. Он казался любопытным и старался «вытянуть меня на откровенность». Мне доставляло величайшее удовольствие делать вид, что я не понимаю его вопросов и наивно не догадываюсь об их истинной подоплеке. Уверена, он наверняка отчаялся добиться ясности насчет моей личности, даже несмотря на то, что президент назвал ему мое настоящее имя.

Тогда я сказала мистеру Гардингу, что, по моему мнению, он ведет себя крайне глупо, позволяя кому-либо, кроме Тима Слейда, встречать меня. Я высказала свою собственную веру в надежность Тима и прямо поставила вопрос перед ним.

«Разве ты не доверяешь Тиму Слейду, любимая?» — поинтересовалась я.

Я отлично помню, где именно стоял мистер Гардинг — рядом со своим столом, — когда я задала ему этот вопрос. Он пожал плечами и приподнял брови, ответив: «О, до известной степени!» Он сказал мне, что пытался вызвать Тима в тот раз, но тот был либо занят, либо за пределами города — скорее всего, за пределами города, поскольку мне всегда казалось, что Тим был в моем полном распоряжении, и я уверена, что у президента он тем более был таковым. Но мне удалось убедить мистера Гардинга, что каждый новый человек, которого он ко мне присылает, — это всего лишь «еще один», и он согласился, что нам лучше придерживаться Тима. «Слейд мне вполне нравится», — признал он, когда я стала настойчиво добиваться его мнения. Фактически, со временем я убедилась, что в отношении мистера Гардинга к человеку, который был нашим конфиденциальным посредником, присутствовал элемент привязанности. Во всяком случае, это был единственный раз, когда мистер Фергюсон встретил меня в Вашингтоне, хотя он действительно приезжал однажды в Чикаго с деньгами, когда президент не смог воспользоваться услугами Тима Слейда. Сам Тим напомнил мне об этом в одной из наших многочисленных бесед за последние два года.

Президент с жадностью слушал последние новости о нашем ребенке, которые я получала от своей сестры Элизабет, и во время этих визитов в Вашингтон я неизменно брала с собой исписанные каракулями листочки от Элизабет Энн — это были те самые «письма», которые она изредка мне отправляла. Естественно, воодушевление, с которым я начинала эти рассказы, заканчивалось для меня слезами, поскольку я не могла долго говорить с ее отцом о ней без плача. Глаза мистера Гардинга тяжелели от печали, когда он переводил разговор на другие темы и вытаскивал наготове носовой платок, чтобы вытереть мои слезы. Он так сильно старался вызвать улыбку на моем лице!

«Что ты сказал Вудро Вильсону такого, что заставило его рассмеяться, когда он ехал с тобой в день твоей инаугурации?» — спросила я его во время одного из таких моментов плача.

«Да я ведь и сам не знаю, дорожка! Разве я рассмешил его?» — спросил он, будучи глубоко заинтригован моим вопросом. Я ответила, что, должно быть, так оно и было, поскольку об этом писали в газетах. Он причудливо улыбнулся, похоже, получая немалое удовольствие от моей наивной веры в точность газетных отчетов.

Мистер Гардинг хотел знать, нравится ли мне моя работа, и намекнул, что он либо уже говорил с другим сталепромышленником, который был его другом, либо намерен поговорить с ним — с Д. Леонардом Реплоглом. Я знаю, что мистер Гардинг играл в гольф с мистером Реплоглом и еще двумя мужчинами осенью того года на Лонг-Айленде. Но я не поощряла его использование своего влияния для устройства меня на другую постоянную работу, так как в те дни мои передвижения были слишком неопределенными.

Во время этого визита я попросила мистера Гардинга показать мне комнаты в Белом доме. Мы обсудили вероятность того, что я столкнусь с миссис Гардинг, и мистер Гардинг сказал, что это возможно, хотя и маловероятно. Его это особо не беспокоило, а я была уверена, что в любом случае справлюсь с такой ситуацией. Единственный раз, когда я виделась с миссис Гардинг после того случая в 1915 году, когда я приходила к ним домой на Маунт-Вернон-авеню в Мэрион, чтобы поздравить мистера Гардинга с избранием в Сенат Соединенных Штатов, произошел однажды в Чикаго вскоре после выдвижения кандидатуры мистера Гардинга в президенты. со мной была подруга, которой было интересно встретиться с миссис Гардинг, и мы ждали во Флорентийском зале отеля «Конгресс», куда, как мы знали, миссис Гардинг собиралась прийти для проведения короткого приема. Когда она наконец появилась, я чувствовала себя с ней абсолютно непринужденно. И, если мне будет дозволено так предполагать без излишней самонадеянности, в ее манере по отношению ко мне было почти проявление нежности, когда я взяла ее под руку и подвела туда, где стояла моя подруга, желавшая с ней познакомиться. И поэтому там, в Белом доме, я чувствовала себя совершенно свободной от каких-либо опасений по поводу того, как миссис Гардинг отнесется ко мне, если мы встретимся там.

«Конечно, иди, Нэн, осмотри здесь все!» — сказал мистер Гардинг, когда я уже собиралась уходить, или, вернее, когда он сказал мне, что пора идти. Когда я вспоминаю тот визит теперь, мне кажется, будто он мог бы сказать мне: «Конечно, посетителям разрешено ходить по тюрьме! Иди!» — ведь вскоре он стал считать Белый дом именно тюрьмой.

Mr. Harding was much worn within the first year after his inauguration

Это был первый раз, когда мистер Гардинг увидел мое беличье манто, и он заметил, что оно очень красиво. «Но, дорогая Нэн, будь же осторожна! Как на свете ты объясняешь появление столь дорогих на вид вещей?» Я заверила его, что ко мне никто не обращался с какими-либо расспросами и я уверена, что справлюсь с ситуацией, если это произойдет. На самом деле, позже, когда я училась в Северо-Западном университете в Эванстоне, штате Иллинойс, я действительно посчитала нужным сделать кое-какие объяснения и просто назвала свою сестру дарителем всего, что выходило за рамки разумной возможности приобретения собственными силами.

Так этот конкретный визит завершился тем, что мистер Фергюсон из секретной службы провел меня по приемным комнатам Белого дома, личной столовой и многим другим помещениям, которые, как мне сказали, обычно закрыты для публичного просмотра. Мы вышли через вход, который находится слева от портика, если входить в Белый дом.

69

В те дни я становилась все более склонна к самоанализу, особенно после поездки в Белый дом. Я меланхолично размышляла о будущем, четыре года которого (президентские годы мистера Гардинга) казались неизменно расписанными без надежды на перемены, в котором я, казалось, была отрезана от счастья, которым так страстно желала поделиться с двумя людьми, любившимися мне больше всего на свете. Я была эгоистична до такой степени, что забывала о том, что тот человек в Вашингтоне, которого я любила и который любил меня, как он постоянно писал мне, «больше всего на свете», тоже нес бремя одиночества, какого он никогда и не воображал в качестве своей участи. До сих пор он не жаловался мне, хотя я чувствовала присутствие большого беспокойства и несчастья уже во время моих визитов к нему той осенью. Его позиция была постоянной надеждой; моя — постоянным сожалением об условиях всей нашей ситуации.

Уже тогда я не могла измерить глубину сожаления, испытанного мной из-за тех шагов, на которые я согласилась ради «юридической» защиты Элизабет Энн, чтобы у нее были имя и дом. В конце концов, разве мне не придется отменить все это, когда я открою ей ее истинную личность, сделать что я несомненно намеревалась? Какой же тогда толк в том, что я обеспечила ей защиту, которая в корне является абсолютно фальшивой, несмотря на то, что я не могла сомневаться в добрых намерениях моей сестры и ее мужа? Где справедливость закона, который лишает мать, достойную быть матерью, ее ребенка просто потому, что этот ребенок родился «ребенком любви»? Разве все дети не должны быть детьми любви? Но были ли они таковыми? Я помню, как однажды подруга сказала мне, когда я обвинила ее в неискренности в браке: «Ну, знаешь, Нэн, женщина должна выйти замуж, если она хочет иметь детей!» Сама она любила своего мужа не больше, чем телеграфный столбик перед ее прекрасным домом, и в самом деле позже развелась. Но она «защитила» своего ребенка! Мистер Гардинг не был свободен в том, чтобы предложить мне такую защиту, хотя он любил меня, открыто перед Богом, гораздо сильнее, чем когда-либо любил любую другую женщину.

Я часто задавалась вопросом, возникло ли бы у меня искушение действовать вопреки социальным условностям и открыто забрать своего ребенка самой, если бы ее отец был человеком менее высокого положения. Я знаю лишь то, что в тот период, о котором я говорю, в первые месяцы президентства мистера Гардинга, я всем сердцем бунтовала против существовавшего положения дел, вина за которое, казалось, лежала на «законе». Только моя ежедневная работа и добросовестные старания преуспеть на курсе журналистки в Колумбии удерживали меня от несправедливости по отношению ко всем и от разрушения узаконенного режима.

И мой бунт был столь же яростно направлен против закона в той мере, в какой он затрагивал мистера Гардинга, сколь и против закона, затрагивавшего меня лично. Его внимание к маленьким детям и любовь к ним во время его пребывания на посту президента были достаточно заметны, чтобы доказать даже тому, кто предпочел бы сомневаться, искренность в его сердце, когда он выражал мне свое желание просто «подержать на ручках маленьких девочек». Благослови его Бог! По всем законам божественным и человеческим Уоррен Г. Гардинг, безусловно, имел право лелеять этот источник сокровенной отцовской любви! Других маленьких девочек он мог ласкать открыто, но собственного дорогого ребенка он не смел ни признать, ни подарить ей ту любовь, которую чувствовал, перед лицом узколобой и осуждающей публики.

В моей книге газетных вырезок о Гардинге хранится весьма трогательная фотография, опубликованная, кажется, в «Таймс». На ней запечатлен мистер Гардинг, держащий на одной руке маленькую девочку, а на другой — собачку этой девочки, и более выразительного снимка его чувств я никогда не видела; думаю, этот конкретный ребенок — дочь Эдварда Б. Маклина: к сожалению, подпись под фотографией я срезала. На другой полутоновой иллюстрации имеется надпись: «Гордая дочь Новой Англии получает поцелуй от президента Соединенных Штатов в Кроуфорд-Нотч, штат Нью-Гэмпшир», и на ней изображен мистер Гардинг, прижимающий к себе застенчивую малышку, лицом уткнувшись то ли в мех детского пальто. На еще одной фотографии мистер Гардинг запечатлен с Нормой и Леветтом Свейг из Нью-Йорка, которые, согласно подписи под снимком, «были безумно рады», когда попросили президента сфотографироваться с ними в Белом доме, и он согласился. Все эти дети на вид имеют возраст около трех лет. На еще одной фотографии мистер Гардинг сильно высовывается из окна своего рабочего кабинета, чтобы купить рождественские маркеры у маленькой девочки по имени Салли Лефевр, и, как пишет газета, она «была встречена настоящей улыбкой Гардинга». Даже на Аляске эта любовь к детям проявлялась наглядно, и у меня есть снимок, на котором мистер Гардинг жмет руки школьникам, причем эти двое на фотографии — тоже маленькие девочки. У меня есть и другие фотографии мистера Гардинга с группами детей, а также одна, где он изображен (в «Сатэдэй Ивнинг Пост» от 2 июля 1921 года) с двумя мальчиками; но по большей части он предпочитал выражать свою симпатию девочкам, что вполне естественно, учитывая, что его собственным и единственным ребенком была девочка.

Как гласит другая вырезка, Энрико Карузо был поражен сходством мистера Гардинга с Джорджем Вашингтоном и благодаря своему тонкому искусству сделал снимок мистера Гардинга и подретушировал его так, что сходство с Вашингтоном стало разительным. Но заголовок над фотографией, гласящий: «Гардинг становится Отцом Отечества», — затронул нотку глубокой тоски в моем сердце, ибо я жаждала не того, чтобы его знали как Отца Нации, а того, чтобы я могла с гордостью сказать миру: «Он — отец моего ребенка!»

A page from the author’s Harding book of clippings gathered through the years

Таким образом, стремление объявить Элизабет Энн своей боролось с уже существовавшими сложными планами, а сожаление о прошлых шагах и тревога о будущих стали моими постоянными душевными спутниками. Очень возможно, что именно из этой горечи родилась моя молитва о даровании сил, чтобы в конце концов исправить вопиюще несправедливое положение дел. Хотя в то время я мало что знала о тех путях страдания, которые суждено было пройти моим ногам, прежде чем я смогла заявить перед всем миром, что ребенок Уоррена Г. Гардинга — мой! Теперь я делаю это в настоящей книге «Президентская дочь».

70

Скотт Уиллитс, мой зять, планировал отплыть в Европу во второй половине января или начале февраля 1922 года для занятий у профессора Отакара Шевчика, музыкальная колония которого находится в Чехословакии, недалеко от Праги, где, кажется, он заведует кафедрой музыки в Консерватории. Незадолго до его прибытия в Нью-Йорк (моя сестра Элизабет и ребенок сопровождали его на Востоке) я совершила еще одну поездку в Белый дом.

Если я не ошибаюсь, сначала мне предстояло встретиться с Тимом Слейдом в приемной, которая находится слева при входе в служебные кабинеты. Очевидно, импозантный швейцар в униформе, стоящий внутри входа в кабинеты, был предупрежден о моем приходе, так как меня немедленно провели в приемную. Я с большим интересом заметила портрет мистера Гардинга, стоявший в одном из углов этой комнаты, явно незаконченный. И я рассматривала этот портрет, когда вошел незнакомый мне джентльмен. Внешне он казался иностранцем, и, подумала я про себя, вероятно, это и есть художник. Мне одновременно пришло в голову, что его могли уговорить зайти и добыть любую информацию относительно моей личности и цели визита к президенту, поскольку он стоял с репортерами, которые, как обычно, выстроились в ряд прямо у дверей кабинета президента.

Иностранный джентльмен заговорил. «Кажется, я где-то вас видел», — сказал он. Совершенно бессмысленно, подумала я. «Уверен, я видел вас в Лос-Анджелесе. Разве нет?» — поинтересовался он с угодливой улыбкой.

«О, вполне возможно», — ответила я ему, продолжая осмотр незаконченного портрета мистера Гардинга. Я никогда не бывала к западу от Чикаго.

Мой тон, должно быть, выдавал сарказм, потому что он резко умолк и повернулся вместе со мной к портрету. Я откровенно сообщила ему, что художник наделил нашего президента весьма слабым подбором, и, кажется, сделала другие нелестные замечания по поводу картины, которая, как я выяснила, на самом деле была его собственной работой. С тех пор я часто задавалась вопросом, где висит тот самый портрет. Уверена, если художник последовал моим советам, это значительно улучшило его работу!

Я получила извещение от Тима Слейда — печатную карточку, из которой следовало, что он стал управляющим брокерской фирмы в Вашингтоне. Я отправилась туда повидаться с ним перед нашей встречей в Белом доме позднее. Я отчетливо помню, как плакала, когда Тим рассказывал мне, как они «обводят вокруг пальца» «Шефа», как он часто называл мистера Гардинга. Он говорил, что это просто позор и мистеру Гардингу следовало бы знать о том криминале, что творится вокруг него. Конечно, я тогда была склонна плакать из-за любой мелочи, настолько была нервной. (Я помню, как выглянула в большое окно в кабинете Тима — в те дни я звала его мистер Слейд, но последние два года зову Тимом — и прокомментировала красоту автомобиля, который, по его словам, принадлежал ему.) И я решила сказать мистеру Гардингу во время своего визита ровно то, что Тим сказал мне. Мне казалось невероятным, что окружающие моего дорогого возлюбленного люди могут помышлять о том, чтобы воспользоваться им в корыстных целях, — но, во всяком случае, я подумала, что скажу ему об этом что-нибудь. Я была уверена: стоит мне только рассказать ему, что кое-кто из его соратников берет над ним верх, как он сможет немедленно положить этому конец!

Итак, после того как мой знакомый художник оставил меня, а Тим Слейд провел меня через несколько сложных комнат в личный кабинет президента, я сказала мистеру Гардингу почти сразу после того, как закрылась дверь: «Любимый, Тим Слейд говорит, что здесь у тебя за спиной творят дела, которые тебе вредят…» Он улыбнулся, заметив беспокойство, отразившееся на каждом моем черте лица, и произнес: «Ну же, дорогая, не переживай за меня!» — давая понять, что у меня и так хватает забот со своими собственными мыслями и проблемами. «У меня все в порядке», — добавил он и широко улыбнулся, увидев выражение облегчения, которое, должно быть, промелькнуло на моем лице. Я ответила, что действительно не представляю, что кто-то вообще способен «подставить» президента, но все же очень попросила его быть бдительным. Возможно, именно в этот раз он сказал мне, что окружен друзьями, и, зная, каким истинным и преданным другом был Уоррен Гардинг, казалось вполне разумным верить, что он пробудит в других столь же преданную дружбу к себе.

При мне были некоторые зарисовки характеров, написанные мной во время учебы в Колумбийском университете, одна из которых была посвящена ему самому и которую мой преподаватель зачитал вслух перед классом. Я вложила довольно объсимистый сверток рукописи в его руки с просьбой прочитать содержимое, когда у него выдастся время. «Выдастся время!» — он согласился, что это хорошее выражение. «Боже мой, Нэн, они следят за каждым моим движением. Подумать только, мне даже приходится красть время, чтобы написать тебе». Я сказала, что это просто ужасно, и выразила горячее пожелание, чтобы он во всем этом не участвовал. А ведь с тех пор, как он вступил в должность, не прошло еще и целого года! Месяцы казались скованными каким-то кандалами с ядром, так медленно они тянулись.

Конечно, мы говорили об Элизабет Энн, и я сказала ему, что, по моему мнению, совершила ужасную ошибку, позволив удочерить нашу малышку, как бы сильно я ни обожала мою сестру Элизабет. И он снова повторил, как сильно он бы хотел, если бы был свободен в своих поступках, забрать Элизабет Энн и «сделать ее настоящей Гардинг». И тоскливая улыбка, с которой он это произнес, была мне дорога.

This photograph of Elizabeth Ann was taken by the author to Mr. Harding at the White House

71

По пути в Нью-Йорк Скотт Уиллитс, мой зять, моя сестра Элизабет и Элизабет Энн сделали остановку в Вашингтоне. Они почти сразу отправились в офис миссис Хебер Герберт Вото, младшей сестры президента Гардинга, чй муж, Хебер Герберт Вото, был назначен мистерством Гардинга суперинтендантом тюрем. Миссис Вото занимала видное положение в какой-то благотворительной деятельности. Миссис Вото, или Кэрри Гардинг, как вы, возможно, помните, была любимой сестрой моей сестры среди сестер Гардинг дома в Мэрион. В ее офисе их познакомили с полковником Форбсом, который, как рассказала мне сестра, проникся большой симпатией к Элизабет Энн. Миссис Вото угостила их обедом в Сенатской столовой, где, по словам Элизабет, за соседним столиком напротив них сидел вице-президент Кулидж. Во второй половине дня миссис Вото провела их по Белому дому и, как передала Элизабет, выразила сожаление, что ее брат-президент присутствует на совещании. В противном случае, сказала миссис Вото, они могли бы зайти к нему. А в противном же случае, с грустью думала я часто, он мог бы увидеть свою собственную маленькую дочку, которую он не видел ни разу за почти четыре года ее жизни к моменту его ухода из жизни в Сан-Франциско. Странное, перевернутое с ног на голову стечение обстоятельств: родная сестра президента проводит родного ребенка президента — не зная о ее истинном происхождении — по его дому и территории!

Я едва не зацеловала Элизабет Энн, когда она приплыла со Скоттом и Элизабет в Нью-Йорк. Ей было всего два с половиной года, и она была самой добродушной девочкой на свете. Я никогда не забуду, как она засыпала во время наших прогулок и умудрялась идти по улице в таком глубоком сне, что это вызывало искреннее сочувствие у прохожих. Я брала ее к себе на колени при любой возможности, прижимала к груди и боготворила это маленькое личико, в котором мне виделось столь трогательное сходство с ее отцом. И о, какая это была радость — укладывать ее со мной в постель и делать для нее те мелочи, о которых она просила меня на своем детском языке: потереть ей спинку или поправить ее «пидду» так или иначе. Думаю, ничто не сравнится с тем удовольствием, которое испытывает мать, ухаживая за своим малышом, хотя в крайности это, возможно, и является плохим воспитанием для ребенка.

Скотт отплыл в Бремен на лайнере «Америка» (1922 г.), а я оставила учебу в Колумбии, закончив первый семестр с оценкой B, и вернулась с Элизабет и малышкой в Чикаго, чтобы оставаться там на время пребывания Скотта за границей. Той весной и летом я возобновила процедуры у доктора Барбура, а осенью, чувствуя себя гораздо сильнее, стала искать подходящую секретарскую работу. Летом я немного подрабатывала по совместительству, но по большей части оставалась дома, по мере сил помогая по хозяйству и заботясь о своем драгоценном сокровище.

72

В половине девятого вечера 8 июня 1922 года моя сестра Элизабет уехала в центр города, и мы с Элизабет Энн остались в квартире одни. Я принимала ванну и зашла в свою спальню за кое-какими вещами, а когда вернулась в ванные комнаты, обнаружила, что малышка заперлась изнутри. Она всегда ходила за мной по пятам, но я и не знала, что она вообще способна хоть как-то прикоснуться к замку на двери. Поскольку дверь можно было открыть только изнутри, а ребенок не умел ее открыть, я пришла в панику. Тогда ей было всего два с половиной года.

Я кричала ей из коридора, объясняя, что нужно сделать, чтобы открыть замок, но его было трудно повернуть — запереть его оказалось проще, чем открыть. В крошечном голоске звучал страх, когда она спрашивала: «А как это сделать?» Я крикнула с черного хода женщине, жившей на первом этаже, и та посоветовала мне вызвать пожарных. Я тут же сделала вызов. В промежутке между тем моментом, как ребенок заперся, и прибытием пожарных, я играла с ней в «почту»: сидела на полу у двери и просовывала под нее бесчисленные конверты, бумажки, промокашки и тому подобное, а она в ответ хихикая проталкивала их обратно. Я успокоила ее, и это отчасти успокоило меня.

Очевидно, пожарным нечасто приходилось выезжать на спасение малышей, запершихся в ванных комнатах, и начальник пожарной охраны был изрядно раздражен. Тем не менее, они приставили лестницу, и пожарный залез через открытое окно ванной, открыл дверь и позволил совершенно спокойной и невозмутимой Элизабет Энн выйти наружу.

Это оказалось слишком необычным происшествием, чтобы вездесущие газетные репортеры могли пройти мимо, и спустя десять минут после спасения зазвонил дверной звонок. «Чикаго трибюн» захотела сфотографировать меня вместе с ребенком! Да, пожалуй, прямо здесь, перед дверью ванной, будет лучше всего, сказал репортер.

Я так сильно нервничала, что перспектива любой публичности пугала меня, потому что я знала, что скажет мистер Гардинг. Я наотрез отказалась позволять им делать какие-либо снимки вообще. «Ну хорошо, мадам, тогда мы сами сочиним историю!» — бросил мне в ответ репортер, когда я захлопнула перед ним дверь. Я открыла ее снова, окликнула его и объяснила, что болею и что подобные вещи сильно действуют мне на нервы. В конце концов он пообещал не поднимать большой шум в своей газете, но моя сестра Элизабет поднялась по лестнице практически одновременно с другим, более настойчивым репортером из издательства Херста. «Они хотят сфотографировать меня и ребенка», — истерично воскликнула я. Элизабет спокойно повернулась к репортеру. «Не могли бы вы вернуться утром?» — улыбнулась она, узнав, в чем дело. Они согласились. Элизабет пообещала, что они смогут сфотографировать только ребенка, если вернутся утром. Так все и произошло.

У меня сохранилась газетная вырезка с фотографией, появившаяся в ежедневной газете Херста 9 июня 1922 года; она озаглавлена: «Спасение без пожарных». На ней изображена стена многоквартирного дома с пририсованной тушью лестницей, прислоненной к зданию, и детские ручки, протянутые из окна верхнего этажа к спасателю-пожарному. Ниже помещен крупный снимок Элизабет Энн Уиллитс — прекрасное ее сходство, очень похожее на Гардинга.

73

Мой ребенок болел. Когда я пытаюсь вспомнить сейчас точное время ее болезни, память подводит меня — даже в отношении месяца. Но память об ужасе того переживания останется со мной навсегда.

Прошло не так много времени после моего возвращения из больницы, где мне сделали небольшую операцию на горле, как я начала замечать, что Элизабет Энн не так бойка, как обычно. Затем однажды утром я присмотрелась к ней внимательнее. Ее глаза неестественно опустились. Круги под глазами, которые также являются лицевой чертой Гардинга, были темнее обычного, и она с безразличием тащила по коридору свои куклы и книги.

Скотт все еще был за границей, и мы с Элизабет оставались с малышкой в квартире вдвоем. Как я могу забыть то, как я ловила каждое слово, слетавшее с губ доктора Барбура, каждое выражение его лица, когда он приходил навестить Элизабет Энн! По сей день я не знаю, что именно было с Элизабет Энн. Сомневаюсь, что я спрашивала об этом доктора Барбура в то время. Я была трусихой. Я чувствовала, что ее жизнь находится в руках моего доктора, и уповала на него. Но что бы за хвори ни были, они оказались серьезными. Она спала почти все время — тяжелым, мертвецким сном, от которого, казалось, едва могла открыть глаза. Каждый час, когда подходило время приема лекарства, я молилась, чтобы она проглотила жидкость, а когда она открывала глаза, я резко требовала, чтобы она приняла его. Это было ни с чем не сравнимо — та болезнь моего ребенка. Я держала ее на руках. Ее губы казались сухими, почти бесцветными. Глаза постоянно были закрыты. Доктор распорядился покрыть ее грудь белой пастообразной мазью, а затем укутать в фланелевые пеленки. Она подчинялась этому лечению с закрытыми глазами и такой расслабленностью тела, от которой мое сердце замирало от ужаса. Весь день я лежала рядом с ней. Часто, когда я просыпалась посреди ночи, она что-то бормотала. Я знала, что жар заставлял ее говорить вслух. Боже! Что это были за дни! Сама я была такой больной, что днем моя сестра Элизабет по очереди ухаживала за мной и за ребенком. Но, как свойственно нервным людям, к вечеру я чувствовала себя лучше, и это позволяло мне ухаживать за Элизабет Энн всю ночь напролет, пока сестра спала.

Какая радость — видеть ее выздоровление! Какая сладкая боль в сердце — видеть, как она сидит в кресле! Какую благодарность я испытывала к доктору Барбуру за его превосходную помощь! И как часто я засыпала в слезах чистой признательности Богу за то, что Он пощадил ее для меня! А поскольку нормальному двух-с-половиной-летнему ребенку не требуется много недель, чтобы вернуть утраченную детскую пухлость и розовые щечки, вскоре Элизабет Энн снова открывала сияющие глаза по утрам и закрывала уставшие от игр по вечерам. Мы с Элизабет стояли над ее кроваткой. Нам не нужны были произнесенные вслух слова, чтобы прочесть великое облегчение и благодарность в глазах друг друга.

74

Когда я была ребенком, еще не достигнув десятилетнего возраста, мои полеты воображения при рисовании моего будущего всегда шли по одному из двух направлений — в сторону карьеры актрисы или писательницы. Про мою маму говорили, что в молодости она обладала значительными драматическими способностями, и я знаю, что мой отец писал чрезвычайно хорошо. Ни мать, ни отец не познали всю полноту славы развитых талантов, за исключением любительских, местных постановок. Несомненно, квакерская бабушка мамы, с которой та провела большую часть времени, схватилась бы за голову в священном ужасе от одного только упоминания театральной карьеры для своей внучки, Мэри Ли Уильямс. Так что эта любовь к драме приняла у моей матери совершенно безопасную форму, и она стала известна среди своих друзей и жителей города как чтица монологов с незаурядными способностями.

Я откровенно скажу, что драматическая привлекательность моей собственной жизненной пьесы, миновавшей кульминационную стадию с появлением Элизабет Энн на свет, сильно унимала инстинктивную жажду самовыражения, которую я, вероятно, унаследовала от матери; к тому же я обнаруживала, что драма, в которой я занимала центральное место, стремительно превращается в трагедию. Трагедия, потому что она не оправдывала — да что там, не оправдала — тех удовлетворяющих развязок, с надеждой в сердце ожидавшихся мною при подъеме занавеса. Это ощущение незаконченности начало терзать меня еще до рождения нашего ребенка, но я довольно успешно изгнала его с помощью свойственной мне жизнерадостности и цеплялась за иллюзорные надежды и за часто повторяемые мне слова мистера Гардинга о том, что по его «трезвому суждению» наши отношения были «предопределены». И наверняка, думала я, предопределение естественным образом обрекает влюбленных на идеальное осуществление их желаний во всех отношениях.

Но теперь жизнь со всей ее суровой реальностью предстала передо мной, и романтические иллюзии, которыми я питалась, претерпевали жалостное крушение на многих фронтах. Вынужденная разлука с любимым, подчинение договоренности, при которой я лишалась славы быть признанной матерью собственного ребенка, и продолжающееся слабое здоровье — все это привело к тем несчастливым разочарованиям, которые я переживала. А процесс самоанализа и погружения в себя, к которому я постоянно прибегала, особенно после поездок в Вашингтон, порой казалось, повергал меня на мгновение в ужасающее состояние полной неспособности мыслить, настолько интенсивно я думала.

Именно такое ментальное состояние склонило меня снова задуматься о сцене, и я вновь увидела в ней выход для «подавленных эмоций». Осенью 1920 года я поддалась на рекламное объявление и взяла несколько бессистемных уроков у человека, чья студия находилась в Аудиториум-билдинг в Чикаго, но по многим причинам это казалось не стоящей вложений тратой времени, и я бросила это дело. Теперь же я обдумывала его всерьез. Прожить превратности судьбы другого человека могло бы, думала я, отвлечь мой ум от собственных мыслей и послужить эмоциональным утешением.

Одна моя очень близкая подруга, знавшая всю мою историю целиком, с сочувствием выслушала эти доводы и согласилась, что это может невероятно помочь мне как в психическом, так и в физическом плане. Она отвела меня к своему знакомому, который долгое время был лидером в мире киноиндустрии; однако, услышав от него и его жены, что они предпочли бы видеть свою дочь «драющей полы в Бостон Стор» (это считался недорогим универмагом в Чикаго), чем начинать карьеру в кино, я сама почувствовала меньшую склонность одобрять это занятие, несмотря на то, что киномагнат любезно предложил мне сняться в его следующем фильме и предложил пройти кинопробы, чтобы посмотреть, хорошо ли я смотрюсь в кадре.

Все еще питая надежду, что подобного рода деятельность может пойти мне на пользу, чувствуя нежелание возвращаться к секретарской работе и, кроме того, будучи твердо убеждена, что мне не следует оставаться у сестры Элизабет совершенно без дела, если не считать моего любимого занятия — находиться с нашей дорогой малышкой и заботиться о ней, — в начале июня 1922 года я привезла свою проблему в Вашингтон и изложила ее мистеру Гардингу.

Я помню, как он улыбнулся — улыбкой снисходительного родителя по отношению к избалованному ребенку, возможно, — когда произнес: «Ну конечно! Давай! Думаю, это было бы прекрасно!» — улыбаясь моей полной слез попытке объяснить то, что должно было показаться ему безумной затеей. «Тогда я стану фанатом кино!» — весело добавил он, рассказав, что за все время в Вашингтоне был в кино всего два раза. Он сказал, что я наверняка справлюсь не хуже любой актрисы, которую он когда-либо видел (!), а также добавил, что понимает, как частичная активность на свежем воздухе может пойти мне на пользу.

Однако позже он написал мне, почти сразу после моего отъезда из Вашингтона, с просьбой не рассматривать возможность начала карьеры в кино или на сцене, пояснив, что обдумал все и «опасается» этого. Вне всяких сомнений, он думал о возможной огласке и окончательном разоблачении. Во всяком случае, я полностью отказалась от этой идеи и с тех пор никогда больше не испытывала подобного искушения. Как я вообще могла считать возможным вынести те трудности, которым подвергается даже умеренно успешный артист кино или сцены — репетиции, поездки, графики и прочее, — мне теперь непостижимо, когда я вспоминаю, что в то время ездила дважды в неделю в южные районы к доктору Барбуру, который делал мне инъекции железа, и который даже счел необходимым порекомендовать мне проводить примерно половину времени в постели.

75

Именно во время этого последнего визита в Белый дом я показала мистеру Гардингу снимок «спасения» Элизабет Энн, появившийся в газете Херста в Чикаго. Я помню, что мы сидели за его столом, и я до сих пор вижу, как дергалось его лицо и какими нетерпеливыми были движения его рук, когда он положил фотографию на стол.

«О, Нэн, зачем ты это позволила? Зачем ты это позволила?» — восклицал он снова и снова. Я не понимала, почему это должно вызывать у него столько терзаний, о чем прямо и заявила. Тем не менее, я тут же добавила, что пыталась их остановить. Глядя вместе с ним на снимок снова, я задавалась вопросом, не добавили ли заголовки прямо над ним, ссылавшиеся на другую колонку и гласившие: «ДУШЕВНАЯ БЕСЕДА В БЕЛОМ ДОМЕ», — дополнительного смущения при виде фотографии его дочери внизу. Когда я спросила его об этом, он не ответил; он лишь покачал головой, и его выражение лица выдавало переполнявшее его волнение.

Однако он обладал счастливой способностью отходить от подобных потрясений; он взял фотографию и снова посмотрел на нее. На этот раз он вгляделся в нее, и на его лице появилась неторопливая улыбка. Заговорил Уоррен Гардинг — мужчина, отец.

«Право же, Нэн, она очень похожа на тебя!» — мягко произнес он, складывая фотографию и возвращая ее мне. «О, любимый, она гораздо больше похожа на тебя!» — настаивала я. «Ну посмотри же на ее глаза!» — воскликнула я, снова поднимая снимок, чтобы мы оба могли взглянуть на него. Он улыбнулся и кивком подтвердил сходство, столь поразительно схваченное оператором Херста. «Ну, если она такая же милая малышка, как ее мама — женщина...» — закончил мистер Гардинг, вставая из-за стола и направляясь к кожаному дивану, где он явно не собирался сидеть в одиночестве.