«Папа, короли и народы»

Эта тревога Фридриха отражала первый удар при столкновении со скрытыми преградами, стоившими девятке долгого труда. Как признавал их верный историк, «самой труднейшей и тернистой из их задач было улаживание процедуры».

Девятка признавала, что даже на Пятом Латеранском соборе отцам задавался вопрос о том, приемлемы ли составленные правила. Опасались также, что епископы могут оскорбиться, если Папа утвердит правила, не выслушав их мнения. Но с другой стороны существовало три довода: во-первых, опасность «бесконечных» прений; во-вторых, опасность появления «некоего духа, чрезмерно влюбленного в свободу и слишком передовых взглядов»; и в-третьих, история прежних соборов (стр. 148). Поэтому в июне было окончательно решено не позволять собору сказать хоть слово по поводу его собственных правил и форм процедуры. А в августе, как мы видели, был изобретен безупречный план пресечения любых попыток высказать по ним хоть слово.

Одно возможное возражение было привлечено к вниманию историей предыдущих соборов, а именно: существовала опасность того, что Папа ограничит законную свободу епископов. Эта идея, однако, была развеяна легковесной логикой, принятой при дворе. «Было бы не меньшим безумием, чем оскорблением думать, будто понтификальный закон может иметь целью умаление свободы собора» (стр. 147). В этом счастливом предложении ныне облаченный в митру историк уточняет слова господина Вейо, который удовлетворялся утверждением, будто все будут свободны, поскольку свободен будет Папа.

Консультации девятки должны были быть весьма серьезными по критическому вопросу лишения собора права вносить предложения. Курс, выбранный в конечном счете, требовал смелости в деле в сочетании с искусством в обрамлении. Сначала было решено, что право внесения предложений принадлежит одному лишь Папе. Затем утверждалось, что если это право будет даровано епископам, «это превратит сам собор в учредительное собрание» — чем при всех их недостатках как раз и являлись более ранние соборы, да и Трентский в меньшей степени.

Пришлось столкнуться и с серьезным вопросом об исключении всех членов Церкви, кроме тех, кто составлял собор. Чеккони не может скрыть, что в Тренте вход в зал собора во время обсуждений докторов был свободным. Массареллс, неутомимый секретарь того собора, в своем протоколе о присутствовавших на первой сессии приводит больше имен мирян, чем архиепископов. Включение их имен означает больше того, что они находились в здании — они обладали почетными местами. [189] Число присутствовавших на том первом заседании лиц духовного звания намного превосходило число епископов. Правда, они не имели права голоса; но за ними оставалась важнейшая обязанность — обсуждать вопросы догматики в присутствии епископов до того, как те сами приступали к этому. Они были коллегией адвокатов, а прелаты — скамьей судей. Сам Массареллс, секретарь с самого начала, был лишь доктором, пока собор не дошел до дней Пия IV, возведшего его в сан епископа. [190]

Все усмирения средних веков так и не приучили людей к тому, что миллионы должны сидеть снаружи в темноте, пока несколько священников совещаются и решают, как будут изменены их символы веры, катехизисы, обеты рукоположения, брачные обязанности, родительские права и гражданские долги. Колоссальные изменения, завершенные на Трентском соборе, еще не сделали своего дела по превращению человеческого разума в раболепный. Библия не была окована цепями Вселенского собора. Пресса не была научным образом затыкана. Авторы и книготорговцы еще не ощутили бича Индекса. Школы и колледжи не были закрыты для обсуждения и свободных поисков в той степени, какая была внедрена впоследствии. Вследствие этого западный католик того времени, хотя в известном смысле и римский, отнюдь не был тем пассивным созданием священнического авторитета, в которое три века господства Трентских декретов, управляемых монархом, никогда не сдерживаемым народным представительством, превратили современного мирянина.

В Тренте народ присутствовал, чтобы слышать то, что говорилось. В Ватикане же и его политическое положение, и религиозная вера должны были решаться декретами не подлежащими исправлению, подобно всему, что делают люди, но непреложными, так, будто их создал сам Бог. Тем не менее присутствие народа рассматривалось как «вмешательство посторонних лиц», и это, как чувствовалось, будет «плачевным неудобством», особо усугубляемым духом времени из-за колоссального распространения прессы. Газетам нельзя было запретить писать о Соборе; но изыскивались средства оградить обсуждаемые темы от внимания «демократии», как Маре называет священников и народ. Они должны были узнавать содержание принятых декретов лишь тогда, когда те будут ратифицированы (Чеккони, с. 253). С этой целью были приняты три положения: во-первых, Генеральные конгрегации (то есть совещательные заседания) должны быть абсолютно закрытыми; во-вторых, публичные Сессии (то есть великие торжества по принятию и провозглашению уже составленных и проголосованных декретов) должны быть открыты лишь в своей литургической части, тогда как законодательная часть строго закрыта; в-третьих, все Отцы и должностные лица должны были дать обет глубочайшего молчания (с. 254).

Мы далеки от того, чтобы утверждать, будто епископы времен до Трента приняли бы подобный римский конклав вместо Вселенского собора Католической церкви; но если бы они это сделали, миряне того времени, от императора до бюргера, не потерпели бы этого. Миряне тогда не представляли собой потомство десяти поколений, последовательно запертых в трентских яслях. Их права, хотя и грубо очерченные, смело заявлялись и стойко поддерживались.

Руководящая конгрегация, существовавшая к тому времени уже почти пять лет, предрешила все, чему предстояло свершиться на Соборе. Она провела пятьдесят девять официальных заседаний, очень многие из которых были посвящены Регламенту. Кроме облаченных в пурпур Девяти, туда не допускалась ни одна душа, за исключением монсеньора Джаннелли, их секретаря. Пятеро из Девяти были назначены председателями Собора. Так что из всей Коллегии кардиналов лишь четверо, помимо председателей, были посвящены в секреты этого органа. Лишь на нескольких последних заседаниях был вызван епископ Фесслер, секретарь Собора. Излишне говорить, что Руководящая конгрегация находилась в постоянной официальной связи с понтификом. [191]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[182] Коккони, с. 161.

[183] Акта, с. 32. А также Чивильта, декабрь 1869 г., с. 740. Чеккони, Документа, lix.

[184] Фронд.

[185] Иллюстрацию этой сцены, полной как сожалений, так и скрытых стремлений, можно найти в написанной после Собора работе Мэннинга «Четыре великих зла», с. 87.

[186] Штиммен аус Мария Лаах, Нойе Фольге, вып. vi, с. 154-55. Чивильта, Серия VII, т. viii, с. 739-40. Фронд, т. vii, с. 64-71.

[187] Сигнатурэ Вотантес; см. Фронд, iii, с. 10.

[188] Тейнер, говоря об отношении трех пап, при которых заседал Трентский собор, к этому собору, отмечает: «Совершенно ясно, как солнечный свет, что эти понтифики были не диктаторами, но одобрителями законов, которые Отцы совместно с легатами выработали». В подтверждение этого он цитирует два письма: одно от Павла III, а другое от Пия IV. Оба они верно обещают подтвердить все, что примет Собор. Первый говорит: «Даже если это в некоторой степени противоречит решениям прежних соборов или привилегиям Апостольского престола». Когда это зачитали на Соборе, епископ Фьезоле воскликнул: «Да будет это без ущерба для вселенской власти этого Собора». (Акта Генуина, т. i, с. xvi и 154.)

[189] «Позади прелатов сидят знатные лица, если таковые имеются». — Массареллус, Акта Ген., i. 5.

[190] Акта Генуина, т. i. 29, 30. Хотя при Павле III и Юлии III я был лишь доктором обоих прав и апостольским протонотарием, при Пии же IV я был епископом Телезино. — Акта Ген., i, с. 5.

[191] Чеккони, с. 268.

ГЛАВА XIV

Канун Собора — Ликование — Рим — всеобщая родина — Радость Вейо — Шествия — Символические лучи солнца — Праздничный звон колоколов — Видение святого Амвросия — Лишение царей гражданских прав.

Чивильта описывала, как при виде ежедневно прибывающих прелатов радость Рима возрастала все выше и выше; радость, напоминавшая великие события 1854, 1862 и 1867 годов, но превосходившая их. Прибывали не только прелаты, но и поборники меча, пера и трибуны, готовые противостоять миру ради Папы-Короля. Граф Анри де Риансе просит у Рима прощения за то, что позволяет себе в такой момент сказать слово о Франции. И все же его сердце не обращается к Франции ни по какой иной причине, кроме того, что она сделала для Папы.

Пусть Рим, отечество всех отечеств, простит нам этот всплеск патриотизма. Именно Франция имеет честь охранять последние осколки папских владений... Она возлюбила правду; и именно поэтому она помазана елеем радости больше, чем ее сотоварищи (Фронд, т. i, с. xix).

Бедная Франция! Эта любовь к правде, заставившая ее убить стольких итальянцев ради поддержания светской власти, не смогла отвратить от нее «в год Собора» иное крещение, нежели елей радости.

Обычные христиане не уловят отсылки в приведенной выше цитате. Для них «любовь к правде», особенно когда она связана с личностью Мессии, не тождественна идее постановки христианских служителей в чине перед светскими государями и в власти выше царей, а находится с ней в священной оппозиции. Но слова «Он возлюбил правду и возненавидел беззаконие» начертаны на гробнице Гильдебранда, который стремился утвердить «владычество Христа», «царство Божие», «царство правды» — или любое другое количество столь же сходных выражений, какое вам угодно, — путем подчинения всех царей земли Священнику Бога. Пия IX часто называют основателем будущего господства Папы над всей землей, подобно тому как Гильдебранд был основателем его прошлого господства. Отсюда та сладость, которую испытывает истинный ультрамонтянец, связывая их воедино.

Я охвачен безумной радостью, воскликнул месье Вейо. Я пытаюсь изобразить эту радость, купаться в жизни. В душах людей обитает невыразимая радость. Люди чувствуют зарю. Я взял несколько газет и собирался ответить на резкую статью против меня в Gazette de France; но автор и не подозревает, насколько вся его красноречивость уступает тому, кто в один и тот же день видел Пия IX, Рим и Солнце.

Пий IX допустил месье Вейо приложиться к священной стопе не за одни лишь литературные заслуги. Преданный защитник положил к целуемым им стопам три тысячи фунтов стерлингов деньгами, собранными через его газету на расходы по проведению Собора. Месье Вейо громогласно отчитывает месье Тэна за то, что тот провел некоторое сравнение между Римом и Парижем — Парижем, простирающимся от Пантенского поля с одной стороны до Бельвильских безумств с другой, и Римом, не имеющим границ, кроме пределов мира, и не признающим их; Парижем, порождающим месье Рошфора, и Римом, направляющим девятнадцатый Вселенский собор! Если бы месье Тэн видел Рим вчера, полный шествий всех цветов и епископов из всех стран, он сказал бы, что он прекраснее Парижа.

Шествия всех цветов не были выдумкой. Девять дней торжественного богослужения в честь приближающейся годовщины Непорочного [Зачатия] и в то же время Собора дали возможность продемонстрировать чужеземцам все братства Рима. Они маршировали к различным базиликам, особенно к собору Святого Петра; причем видимой целью было поклонение священным реликвиям, которые с необыкновенной пышностью были выставлены для почитания.

Духовенство всех земель видело и было видимо с удивлением и восторгом. «Когда поэтому, — говорил Евсевий, рассуждая о Никее, — повеление императора было разослано во все провинции, люди тронулись в путь, словно к какой-то цели, и бежали со всей вообразимой ревностью, ибо их влекли надежда на блага, и приобщение к миру, и, наконец, новое чудо, а именно зрельще столь великого Императора». [192] Доктор Фридрих выражается не столь красиво, как Евсевий, о появлении собравшегося духовенства. Азиат восклицает: «И один город принял их всех, словно некий огромный венок из священников, составленный из множества прекрасных цветов». Баварец говорит: «Духовенство каждой страны прислало сильный контингент: от гордого монсеньора до грязнейшего деревенского священника».

Важность солнечной погоды для общественных мероприятий, огромная повсюду, в Риме, пожалуй, преувеличена. Считается, что Пий IX особенно восприимчив к солнечным лучам. Три его самых памятных дня его обожатели связывают со вспышкой солнца, сиявшей специально для него. Профессор Масси рассказывает, как в день его вступления во «владение» апостольский кортеж следовал за «блестящей каретой» нового Папы от Виа Сакра вверх по Целийскому холму, причем кардиналы восседали на «богато украшенных скакунах» — несомненно, достойных сравнения с теми сицилийскими скакунами, которые носили Григория Великого и о чьем конском составе Грегоровиус рассудительно говорит: «Мы едва ли сомневаемся в том, что Пиндар счел бы апостольских коней достойными оды». [193] День был пасмурным, что как дурное предзнаменование производило угнетающее впечатление, но прямо перед тем, как новый Папа приблизился к Латерану, над востоком раскинулась великолепная радуга, радуя всех уверенностью в царстве мира. Подобным же образом профессор Масси рассказывает о том горделивом апрельском вечере, когда понтифик после долгого изгнания вновь взирал на землю со своего собственного Олимпа. Церковные писатели не называют это место прямо небесами, но довольствуются тем, что говорят о столь возвышенной фигуре Папы как о «стоящей между землей и небом» или как о зрелище, напоминающем о Божестве (Фронд, с. 16). Секуляризация священных терминов вплоть до «апостольских кортежей» и «апостольских лошадей» и материализация духовных терминов, когда «царство Христа» порой означает светскую власть, — это процесс, который должен продолжаться до тех пор, пока небеса материализованного воображения не будут сведены до высоты благороднейшего купола и красот лучшего декоратора. Беспримерная площадь Святого Петра была в упомянутый день заполнена французскими мундирами. У подножия великой лестницы возвышалась платформа, покрытая пурпуром и украшенная развевающимися знаменами. Небеса, весь день затянутые тучами, внезапно стали лазоревыми, и заходящий лучезарный закат пролил свои лучи на купол Микеланджело, на крест Обелиска и на статуи, украшающие Колоннаду, как раз когда Пий IX «поднял свою отеческую руку, чтобы благословить войска, которые отомстили за его трон». Третий день, в который солнце светило специально для Пия IX, уже упоминался — это день Непорочного Зачатия.

Не только, как некоторые говорят, монахини, но также священники и литераторы считали одновременно обязательным и несомненным, чтобы собор Святого Петра был залит самым ярким золотом, какое только могли послать небеса в день, призванный объединить три славы: годовщину Непорочного [Зачатия], открытие Вселенского собора и вероятное провозглашение Пия IX непогрешимым.

7 декабря, когда с бандзака Замка Святого Ангела грянул полуденный пушечный выстрел, перезвон праздничных колоколов раздался более чем из четырехсот церквей. С отдаленного Целия донесся глубокий гул Латерана, плывущий над Колизеем и Капитолием; с Эсквилина донесся звон Санта-Мария-Маджоре, плывущий над Квириналом. Эти два звука встретились с громовым ударом колокола Святого Петра, пронесшимся над Тибром, и, смешавшись с ним, образовали в этом море звука перекатывающийся басовый фундамент для волн, на гребнях которых сталкивался и искрился каждый оттенок колокольного звона. Далеко за пределами стен одинокий и прекрасный храм Святого Павла возвысил свой голос, словно призывая невозделанные равнины поведать безлюдному берегу о том, что в монастырской столице царит радость.

Намеки из-под пера иезуитов заставляют нас представить некоторых из членов Ордена стоящими на Яникуле, у Сан-Пьетро-ин-Монторио, и впитывающими в себя вид знаменитой панорамы, в то время как впечатления прошлых лет собирались воедино благодаря ощущениям одного мгновения. Каждое содрогание воспринималось бы либо как доказательство, либо как обещание. То, что было сделано Орденом, прославлялось, то, что предстояло сделать, получало уверенность благодаря голосу многих церквей. Перед памятью вставали фигуры Гильдебранда, Доминика, Игнатия, озаренные воображением прошлого. Перед надеждой вставала фигура нового Гильдебранда с его ныне неограниченным скипетром и новых Лойол и Доминикок, озаренные воображением будущего. Другие германские Генрихи предстали бы кающимися, другие английские Иоанны — подписывающими отказ от своего верховенства; и поистине, если в Ингольштадте Орден воспитал Фердинанда II, то теперь можно было воспитать еще одного, и Дева со святым Игнатием не преминули бы возвысить более успешного Тилли и более верного Валленштейна. «Итак, вразумитесь, цари; научитесь, судьи земли», — казалось, звучало отчетливой речью с языка каждого колокола.

Когда на закате зазвучало Ave Maria, пушки Замка Святого Ангела салютовали счастливому кануну. Папа торжественно проехал в церковь Двенадцати Апостолов, и толпа выстроилась вдоль всего пути. Писатели-иезуиты слышали восторженные приветствия на каждом шагу. Были предприняты попытки некоторой иллюминации, но погода оказалась неблагоприятной. Это, однако, ни у кого не убавило бодрости духа, ибо назавтра предстояло грандиозное иллюминирование, когда дождь просто обязан был прекратиться. Месье Вейо, при всей его неунывающей бодрости, признавал, что при всей его любви к Риму он не может отрицать: зимой там идет дождь. Но надежда ликовала, энтузиазм был безграничен. Подготовка идей, как полагали, завершила свое дело; восстановление фактов было теперь уже недалеко. Чивильта вопрошает: заседал ли когда-либо Собор при таком Папе, с его милостями и добродетелями, его богатым опытом, его бременем пальмовых ветвей, завоеванных в непрестанных победах над врагами Христа; восстановителе иерархии в двух нациях, основателе многих епархий; победителе заблуждений, лицемерия и коварства политиканов наших дней, прославителе Девы, которая «ощутимо» укрывает его Своим плащом и находит удовольствие в том, чтобы вплетать розы в те тернии, из которых целиком соткана венчающая его тиара? [194] Слова французского мирянина не уступают словам итальянского иезуита. Это снова граф Анри де Риансе восклицает: «Отец отцов, Верховный понтифик епископов, прибежище епископов; он — Вселенский Патриарх, Префект дома Божьего, Страж виноградника Господня. Именно он утверждает веру христиан; он есть Авраам в своем патриаршестве, Мелхиседек в чине, Моисей в власти, Самуил в юрисдикции, Петр в силе, Христос в помазании» (Фронд, т. i, с. xxx).

Это был день святого Амвросия. Месье Вейо в воображении увидел святого, «появившегося на пороге, на который устремлены полные надежды взоры человеческого рода». Но месье Вейо редко встречает святого, мертвого или живого, за которым вскоре не обнаруживалась бы политическая цель. Это, восклицает он, была счастливая встреча. Что сделало ее таковой? Когда Амвросий стал епископом, он отлучил императора Феодосия за преступление бесчеловечности. Его образ в этом деянии является для месье Вейо очевидным прообразом Пия IX, оставляющего царей вне Собора. Но одно дело — отказывать в Причастии, которое было открыто для скромнейшего верующего, величайшему из живущих властелинов за то, что его слово своевольно отдало его подданных на смерть; и совсем другое дело — отказывать всем существующим верующим в месте хотя бы в качестве слушателей в зале, где будут декретироваться новые законы, связывающие их и их детей на вечные времена.

Сцена в Милане и сцена в соборе Святого Петра, столь схожие для пламенного ультрамонтянина, нас поразили бы скорее своим контрастом. На первом пороге мы видим пастыря христиан, охраняющего Трапезу Господню. На втором — царя и претендента на всемирное политическое верховенство, охраняющего тайну собственных замыслов. За миланским порогом мы видим одного грешника в пурпуре, в то время как простые христиане вольны приближаться. За пределами Ватикана находятся все члены Церквей, которых король в пурпуре и алом признает членами собственной Церкви. Народ лишен гражданских прав вместе с принцами во главе. Священники уже давно теряли свои права при избрании своих епископов. Совсем недавно они стали терять свои бессрочные земельные держания в приходах. Когда иезуиты завладели Пием IX, приходской священник имел пожизненное право на свой приход при условии надлежащего поведения. Но это создавало слишком сильную связь с нацией. Приходское духовенство должно было быть мобилизовано. И вот постепенно их стали устраивать на должности лишь по временному назначению и удерживать на местах ad nutum, по кивку епископа. Они были рады, что меч в руке короля находится не в его власти, а по кивку священника. Было едва ли столь же приятно, что приход в руке священника находится по кивку епископа. Осуществление этого уже в значительной степени было достигнуто. Теперь это предстояло завершить; но те тиранические цари могли попытаться пресечь этот шаг тем, что они назвали бы защитой низшего духовенства, а Ватикан назвал бы уничтожением свободы Церкви.

Весь дух прессы иезуитов в этот период свидетельствовал о том, что Современное Государство настолько утомило Ватикан, что единственный шанс для царей заключить с ним мир заключался бы в отделении их дела от дела парламентов и конституций. Если они намеревались долготерпеть после Собора, они должны были не просто царствовать, но и управлять — управлять католическими государствами под эгидой Силлабуса. Правитель по божественному праву — что среди крещеных означает лицо, установленное Папой и им же исправляемое — составляет суть дела. «Папа и Народ!» — таков последний восклик месье Вейо накануне дня, когда нации должны были предстать перед судом, накануне дня, когда спасительный заговор, рекомендованный Чивильтой с самого ее рождения, должен был провести свой венчающий конклав, когда священный Крестовый поход, возвещенный тем же дыханием, должен был получить как свое юридическое обоснование, так и всемирный импульс. Триумфальная арка должна была ознаменовать завершение этапа трудов и вступление в этап преображения. «Папа и Народ. Я верю, что эти слова невидимо написаны на дверях этого Ватиканского собора, каковые двери образуют вход в новый мир; вернее даже, это триумфальная арка, воздвигнутая на вновь открытой дороге человеческого рода». [195]

Эта триумфальная арка и эта вновь открытая дорога человеческого рода, которые для месье Вейо делали вход в Ватиканский собор возвышенным, окутывали его в глазах либеральных католиков тучами сомнительных предзнаменований. Восхваляемый триумф был реальным и даже ошеломляющим, но это был триумф над принципами, во имя которых либеральные католики вели и выигрывали сражения Церкви. Вновь открытая дорога была не чем иным, как широким путем клирикального господства над духовными и светскими делами, который в эпоху до Реформации привел Церковь к степени коррупции, ныне отрицаемой никем, — широким путем, который с тех пор был выметен и подлатан, но к которому тем временем добавились бесчисленные окольные тропы иезуитской морали. Если бы все эти окольные тропы были авторитарно открыты для блужданий и шатаний человеческого коварства и страсти, к чему пришли бы католические нации? Образованные либеральные католики знали о двух сторонах иезуитской системы морали, из которых протестанты в целом знали лишь об одной. Последние действительно знали, что законная цель делает законными средства ее достижения; но либеральные католики знали, что училось также и тому, будто незаконная цель не заражает виной средства, с помощью которых она была достигнута, при условии лишь, что сами по себе эти средства состояли из действий, не являющихся обязательно незаконными. Таким образом, с обеих сторон — как поиска законной цели незаконными средствами, так и применения законных средств для достижения незаконной цели — ворота были сделаны шире, дорога шире, а путь ровнее для того, чтобы коварство могло ползти, а страсть — катиться вниз, но при этом неизменно сопровождаясь утешениями отпущения грехов и окропляясь святой водой. [196]

А что касается нового мира, входом в который должен был послужить Собор, либеральные католики видели, как особый колледж писателей Папы в Чивильте останавливался на акте, посредством которого Александр VI провел линию от полюса к полюсу и отдал Испании все регионы, которые будут обнаружены к западу от нее, а Португалии — все те, которые будут обнаружены к востоку от нее; и утверждал, что Папа, говоря об этих регионах «даю, жалую и назначаю» их тому и другому королю, действовал исключительно как Викарий Христа; более того, что этим актом автономия индейцев нисколько не была задета; и что, кроме того, то, что на жаргоне неверных и еретиков именовалось притязаниями Рима, было не чем иным, как осуществлением четкого и возвышенного права, к которому прибег Папа в поисках надежной защиты в новых странах автономии наций и отдельных лиц, когда в противном случае, в обиду религии, она могла бы быть нарушена варварами. [197] Но неужели эта верховная власть распоряжаться посредством приговора судьбой народов, пусть даже неизвестных, не оскорбляя при этом ни малейшим образом их прав, должна была быть возведена в вечный догмат? Если так, и если человечество стерпит это, дверь Собора поистине можно было рассматривать как вход в новый мир. Но сочтут ли будущие эпохи его входом в новый мир или нет, мы собираемся увидеть, что это был действительно вход на арену, где предстояло стать свидетелями процесса революции сверху и борьбы священника со священником — процесса столь же поучительного, сколь и любопытного из всего, что породила наша эпоха среди своих многочисленных трансформаций государственного устройства и перераспределений власти.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[192] Жизнь Константина, кн. iii, гл. 6.

[193] История города Рима, ii, с. 60.

[194] Серия VII, т. ix, с. 21.

[195] Т. i, с. 14.

[196] См. Гури, особенно его Casus Conscientiæ. Небольшое двенадцатимостное издание Doctrina Moralis Jesuitarum (Целле, 1874) дает обильные выдержки из авторов-иезуитов с немецким переводом. Для английского читателя хороший очерк предоставляет труд мистера Картрайта об иезуитах.

[197] VI. i. 662-80.

КНИГА III

ОТ ОТКРЫТИЯ СОБОРА ДО ВВЕДЕНИЯ ВОПРОСА О НЕПОГРЕШИМОСТИ

ГЛАВА I

Первая сессия, 8 декабря 1869 года, или церемония открытия — Сбор — Облачение — Шествие — Антифон и месса — Проповедь — Акт послушания — Аллокуция — Каждение — Принятие декретов — Te Deum — Оценки различных свидетелей.

На рассвете в среду, 8 декабря 1869 года, пушки форта Святого Ангела салютовали долгожданному дню, в то время как с другого берега Тибра им отвечали орудия Авентина. Мычание этих зверей войны разбудило город, чтобы стать свидетелем Собора служителей мира. Когда звуки достигли ушей крестьянина, монаха и монахини, уже бредших в темноте из мест за стенами, небо было низким и изливало поистине римский дождь. В отличие от городов, вокруг которых за пределами границ широко раскинулись улыбающиеся дома, Рим при приближении с большинства направлений сначала обнажает городские стены, и лишь спустя немалое время открывается начало жилищ. Бедные предместья, лежащие за некоторыми из ворот, менее унылы, чем пространство внутри, где одинокие дороги, замкнутые глухими стенами, пролегают среди рушащихся памятников правителей мира и следов реального правления трутней, неспособных справиться с обычными трудностями. То тут, то там попадается церковь или один из двух с лишком сотен монастырей и обителей, освящающих это место. Но едва ли хоть один из них имеет очертания, способные в сумерках создать эффект готических шпильев, мавританских минаретов или хотя бы хороших греческих колоннад.

Множество фигур в капюшонах пробиралось под проливным дождем по этим заброшенным путям. Кто-то проходил мимо места, где Петр был остановлен своим Учителем, когда Рыбак произнес знаменитое: «Господи, куда Ты идешь?» — и был возвращен в Рим, чтобы умереть. Другой проходил мимо долины Эгерии, и он вполне мог задасться вопросом, приходилось ли Нуме искать там вдохновения в столь мрачной мгле. Пересекая открытое пространство вокруг Латерана, некоторые из монахов могли вспомнить то страшное утро, когда Тотила из милосердия остановил свои войска внутри ворот, пустив звон своих труб сквозь темноту по всему городу, чтобы дать несчастным римлянам шанс на спасение.

Другие монахи, шедшие от церкви Сант-Аньезе и входившие через Порта-Пиа, размышляли бы об украшении этих ворот Святым Отцом и об их счастливом имени, связывающем их как с Пием IX, так и с их собственным основателем. Их основатель, Пий IV, подписал Символ веры Трентского собора, а Пию IX предстояло подписать новый Символ веры Ватиканского собора. Это прекрасное совпадение сделало бы для монахов ворота эмблемой Церкви, против которой врата ада никогда не одолеют. Если бы им случайно припомнилось, что их старое название Номентана обозначало их как Ментанские ворота, ободряющее впечатление возросло бы почти до яркости откровения. Тот день, всего двумя годами ранее, когда победоносные крестоносцы маршировали внутрь, а небо оглашалось криками «Да здравствует Пий IX!», «Да здравствуют зуавы!», «Да здравствуют крестоносцы!», «Да здравствует католическая Франция!», вернулся бы в память как залог еще более грандиозных Ментан. Если бы невидимая рука отдернула завесу и показала им эти ворота примерно девять месяцев спустя, впускающие итальянские войска, за которыми следовала собачка Пио, тянущая теленочку с Библиями; а затем показала бы, еще позже, резиденцию британского посланника при короле Италии внутри ворот и снаружи — резиденцию Гарибальди, монахи поклялись бы всеми святыми, старыми и новыми, что это видение изошло от лживого духа.

Некоторые же, переходя Тибр по Мильвиеву мосту, несмотря на слепящий дождь, увидели бы фигуру Константина, победоносно возвышающуюся над высотами, и фигуру Максенция, низвергаемого в поток. Чуть позже, проходя вблизи Стены с брешью, где сам святой Петр держал дозор и собственной рукой ослепил и обратил в бегство готов, они почувствовали бы, что теперь, когда его преемник наконец должен быть должным образом возвеличен, Апостол будет охранять город ревностнее, чем прежде; и если понадобится Велисарий для сокрушения итальянских варваров, Господь воздвигнет его по заступничеству Петра.

По мере продвижения вглубь городские толпы уже приходили в движение. С Целия и Эсквилина они изливались мимо Колизея, заставляя размышляющих людей радоваться мысли о том, что все возвышающееся, что превозносит себя против Церкви, упадет в ее власть точно так же, как это сделал Колизей; ибо «высокие вещи» романизированного воображения закономерно являются вещными. Арка Тита, смутно вырисовывающаяся в утренней серости, стала бы пророческим залогом того, что евреи, сколь бы упрямы ни были, в конце концов покорятся понтифику. Но где был золотой подсвечник — где храмовые сосуды? После того как Гензерих увез их, возвращались ли они когда-нибудь? Руинированный Палатин символизировал беды, грядущие к современным цезарям, столь же несомненные, как те, что сокрушили древних. Пожалуй, не исключено, что у некоторых возникли бы видения, подобные тем, что являлись некогда монахам, созерцавшим душу великого Теодориха, влачимую в кратер Стромболи.

С Авентина, где Петр жил с Прискиллой и Акилой и который ныне представляет собой едва ли не место для монашеских обителей, многие шли, минуя то место, где когда-то стоял Большой цирк. У вдумчивых людей перед глазами вставали бы грандиозные зрелища языческого Рима. Именно зрелищем Ромул привлек сабинян к единству через насилие; и именно зрелищем Пий IX манил теперь мир к браку с папством, готовый, коль скоро возможно, коротко расправиться с несговорчивыми. Но что значили зрелища старых суровых времен в сравнении с этим? Что если триста тысяч пар глаз сверкали вместе на зрелищах, которые наряду с хлебом составляли земное достояние римского плебса? Им никогда не доводилось созерцать такое скопление святых епископов со всего света, какое предстанет сегодня. Цвета, из-за которых они сходили с ума, их обожаемые синие и зеленые, были немногочисленны и плохо сочетались по сравнению с теми цветами, которые предстояло продемонстрировать сейчас. Древний клич «Хлеба и зрелищ!» и поныне поддерживался римскими властями, но сегодня его предстояло удовлетворить в христианском стиле, славном сверх всяких языческих примеров.

Вдоль Виа Сакра появлялось мало иностранцев, но с Капитолия отправлялись немцы. Естественно думать о каком-нибудь студенте, только что оторвавшемся от страниц Грегоровиуса, чье воображение живо сталкивало лицом к лицу Рим древний и Рим актуальный. Он думал бы обволакивающем восклицании: «Славный, царственный, неизмеримый Рим, море красоты, превосходящее всякую силу речи!» Где же были слава и красота теперь? Внутри церквей и дворцов, правда, имелись массы убранства и художественных сокровищ, но город, если взглянуть на него в то мрачное декабрьское утро как на город, был беден и неухожен. Слава, некогда заставлявшая людей в этой центральной точке называть его Золотым Римом, ушла. Что теперь представляло Храм Юпитера — его колонны на позолоченных базах с позолоченными капителями, его ворота из позолоченной бронзы и крышу из черепицы из позолоченной латуни? Там стоит церковь Арачели; за Юпитером следует Бамбино — кукла, вырезанная святым Лукой, которую возили в элегантной карете по городу к постелям умирающих.

Переходя Сикстов мост, студент мог живо вообразить, как это свойственно студентам, сцену того кощунственного утра, когда одинокая старая река, уже без Горация, видела смуглых гребцов, размахивающих веслами с ударом странника, и когда каждая галея вылетала из изгиба Авентина, предводитель из-под тюрбана взирал на открывающиеся перспективы грабежа взглядом измаильтянина. Когда они грабили могилу, сказал бы студент, если они и нашли что-то от Рыбака, то определенно ничего не оставили. Если прах Петра когда-либо покоился там, то не был ли он отправлен сарацинами в море ожидать прах Уиклифа?

Памфлет еврея под заглавием «Гетто и великое зрелище Рима» напоминает нам, что из-под склона Капитолия из загончика, в котором папы веками запирали детей Израиля, выйдут некоторые люди. Вне сомнений, так поступит какой-нибудь странствующий раввин. Такой человек мысленно обитал среди древних всю свою жизнь, а лично он видел Пирамиды и Фивы, гробницу Авраама вместе с Иерусалимом, Баальбек и, вероятно, развалины на Евфрате, если не на Тигре. Для него римские даты были современными, а римские памятники, хотя и великие для Европы, были в сравнительно небольшом масштабе, не достигая величия азиатских и не приближаясь по изяществу к эллинским. В его глазах все правители древних монархий высмеивали представление Грегоровиуса о том, будто идея всемирной империи зародилась у римцев, — более того, не больше, чем идея Троянской войны.

К самому Пию IX отношение еврея было бы скорее благожелательным, ибо он, подобно Сиксту V, освободил евреев от некоторых суровостей, которым они долгое время подвергались со стороны предшествовавших пап. Но это не помешало бы всему измученному прошлому встать в памяти перед раввином и побудить его надеяться, что теперь он, возможно, воочию увидит последнее зрелище, когда-либо устраиваемое одним из жестоких представителей рода Пап-Королей. Загончик, в котором были заперты его сородичи, отличительный знак, дифференцированные налоги, религиозная травля и многочисленные бесчинства, совершенные над ними во имя Христа, Который любил их, Петра, Который жил ради них, и Павла, Который неоднократно предал себя смерти ради них, уже давно способствовали тому, чтобы настроить его и его единоверцев на ненависть к Христу, Петру и Павлу. «Сколь ни тяжела была их участь при цезарях, — говорится в нашем памфлете, — она стала еще тяжелее, когда церковный Глава был коронован Пипином Коротким королем Папской области и фактически правителем мира». Прошли те времена, когда Корсо во время карнавала оглашался криками так называемых христиан, приветствовавших зрелище голых евреев, одетых лишь в набедренные повязки и с веревками на шеях, вынужденных бегать наперегонки с безвсадническими мулами, ослами и буйволами. Долгое время эта услуга священному городу выполнялась безвсадническими лошадьми, подгоняемыми шипастыми шарами, полосующими их бока. Тем не менее те прежние дни встали бы перед глазами раввина, равно как и цена, уплаченная за выкуп. По мере того как он шел дальше, между ним и Корсо возвышалось то единственное целиком уцелевшее здание, которое в памяти олицетворяло языческий романизм, при котором страдали его первые предки в этом городе, а на взгляд олицетворяло папский романизм, под гнетом которого их потомки продолжали изнывать на протяжении стольких веков. Посвященное Агриппой Кибеле и всем богам, оно было перепосвящено Бонифацем IV Марии и всем мученикам. Хотя оно по-прежнему лучше всего известно как Пантеон, его имя в Риме — Санта-Мария-ротунда.

Наш раввин вполне естественно сравнил бы его в таком случае с тем, каково оно было и каково оно теперь; ибо ассоциации этого дня подсказали бы его разуму то собрание провинциалов на равнине Дура, когда некоторым из его предков пришлось свидетельствовать против естественной для тех, кто воображает себя главами человеческого рода, жажды водружать новые идолы и настаивать на единстве посредством более насущных, нежели благочестивых, мер. То была первая четко зафиксированная сцена в огненной драме католического Единства; единства, которое гнет, ломает или сжигает все нации, народы и языки до религиозного и политического подчинения одной человеческой голове. Вероятно, раввин признал бы наличие некоторой доли справедливости в словах Жозефа де Местра о том, что Пантеон был посвящен всем порокам, а теперь посвящен всем добродетелям. До сих пор христианский элемент в папском романизме заявлял о своем нравственном превосходстве. Но раввин чувствовал бы, что в утверждении Де Местра присутствует преувеличение с обеих сторон. Боги язычников были вовсе не сплошь персонифицированными пороками, точно так же как не являются таковыми ныне все боги индусов. Многие из них таковыми были, и этого достаточно. С другой стороны, далеко не все святые папского Пантеона представляют собой персонифицированные добродетели, если судить по какому-либо кодексу, кроме печального кодекса самих пап. Раввин вряд ли признал бы святого Петра Арбуэса, обагренного кровью тысяч потомков Авраама, одной из Добродетелей, равно как и одной из Граций. Он бы, однако, признал правильность оценки Жозефа де Местра в отношении того рода изменений, которые папы произвели в Пантеоне. Он также признал бы удачным суждение месье Фиске, выбравшего следующий пассаж из Де Местра при описании римских церемоний для истории Фронда: [198]

Именно в Пантеоне язычество исправляется и возвращается к первобытной системе, видимым искажением которой оно лишь и является. Имя Бога эксклюзивно и некоммуникабельно. Тем не менее на земле и на небе есть много богов. Существуют разумы, лучшие натуры обожествленных людей (hommes divinisés). Боги христианства — это святые. Вокруг Бога собраны все боги, чтобы служить Ему на отведенных им местах и в надлежащем порядке.

Раввин мог бы сказать: Закон низвергает слово «боги», применяя его к магистратам, тем самым делая его незначительным; но эти невежественные священники возвышают его до значения большего, чем то, какое когда-либо вкладывали в него язычники, как если бы последние воображали, будто каждый бог был верховным существом или чем-то близким к нему. Де Местр, однако, обладал большим здравым смыслом. Он знал, что «святые» — это другое название богов, только они не должны быть порочными, какова, без сомнения, и была изначальная идея. [199]

К этому времени тусклый и капающий воздух начинал вибрировать от гула экипажей. Как под дождем, так и под укрытием толпа устремлялась к одной точке. Из бедных улочек, где когда-то простирались славные Форумы цезарей, из старой Субурры, из районов, покрытых садами Саллюстия, от места, где гонитель Диоклетиан и великолепная церковь ныне географически связаны, со всех склонов Квиринала поток изливался к старому Марсову полю. Епископы, художники и натурщики художников, священники и нищие, причудливые крестьяне, красивые ремесленники, хорошо одетые лавочники в грязи и молчании протискивались мимо одинокой колонны Траяна, благородно-печальной, стоящей среди воспоминаний о могуществе и признаков бессилия.

В толпе, испещренной церковными и крестьянскими костюмами, неуклонно прокладывали путь немало английских лиц, как местных, так и колониальных, а также множество американских и несколько смуглых южноамериканских. По меньшей мере один шотландский берет и клетчатый плед протискивались сквозь толпу. [200] И тот, кто их носил, видел хорошо знакомую фуражку немецкого студента. Хотя в целом римский лавочник не слишком увлекался посещением торжеств, по случаю этого события он был представлен достойно. Его девизом были едва ли «Хлеб и зрелища», а скорее «Зрелища и хлеб». Город в значительной степени жил за счет своих представлений; и каждое грандиозное зрелище, задуманное священниками, возвышало их в глазах лавочников, владельцев гостиниц и извозчиков. [201]

Великолепная площадь Святого Петра выглядела бы в тот день наиболее грандиозно, если бы небо было верно папству. Не подвели лишь небеса. Из каждого прохода на площадь вливались жадные толпы. Они миновали двести восемьдесят колонн: местные жители укрывались под зонтами, а чужеземцы под воздействием восхищения были вынуждены поднимать взоры. Они миновали Обелиск, и те, у кого в памяти жила история, думали о Нероне и устроенных им зрелищах. Они миновали Инквизицию, быть может, задаваясь вопросом, какие священники томились там теперь, и есть ли там епископы, и кто именно; может быть, размышляя о том, как странно, что бок о бок стоят памятники Нерона и залы Инквизиции. Затем по ступням и через Портик. В то же время кареты знати повернули направо в Ватикан. Около трехсот из них были великолепно запряжены, позолочены по верху, позолочены во всех доступных местах, высоко подвешены на рессорах, с четырьмя или пятью слугами в желтом и синем, красном и зеленом, вышитыми, напудренными и в треугольных шляпах. Несколько печальных памятников ретроспективной королевской власти, все еще цеплявшихся за полу понтифика, составили первую линию этого кортежа. Затем следовали трижды великолепные князья Церкви. Каждый ехал в своей парадной карете, за которой, как говорит Фронд (т. vii, с. 91), следовала вторая карета, «менее пышная», а если это был князь — полагаем, по рождению, — то за ним следовала и третья. Затем шли нунции, послы, епископы и нотабли со звездными грудями и лентами вроде вымпелов среди звезд — звезд, которые ослепляют римлян гораздо сильнее, чем все созвездия на небе. Римские дворяне, всегда великолепные, в тот день предстали во всем изобилии золота, жемчуга и драгоценных убранств, и их выезды, как говорят, исчислялись несколькими сотнями. Не менее пятисот частных и около двух тысяч уличных экипажей завершали процессию. Римские церковники не преминули заметить даже в печати, что из одноконного наемного экипажа можно было видеть выходящую пару епископов, а из двухконного — четверых; зрелище, которое они противопоставляли княжескому великолепию Констанцы и Трента. У моста Святого Ангела и в других важных пунктах под дождем возвышались конные фигуры папских драгунов в длинных белых плащах. Обильное изобилие солдат, насчитывавшее, как утверждалось, около шести тысяч человек, усиливало разнообразие. Черноризцы-варнавиты и коричневые францисканцы, широкополые иезуиты и белые камальдулы вместе со всеми костюмами казарм, конвентов и женских монастырей, смешавшись с нарядами салонов и деревенских праздников, пестрели в густеющей толпе.

Духовенство города заблаговременно собралось в достаточном количестве, чтобы выстроиться вдоль всего пути процессии вплоть до статуи св. Петра. Внутри храма толпа, по свидетельству любого автора, не была чрезмерно большой. Одни утверждают, что церковь была полна, другие — что не совсем. Люди прибыли в мокрой одежде, и поскольку никто из них, а меньше всего монахи, не отличался чрезмерными омовениями, даже корреспондент «Штиммен аус Мария Лаах» упомянул о качестве воздуха. То же сделал и специальный корреспондент «Таймс», однако он заметил, что «кадильный дым покрывает множество ароматов». В различных боковых часовнях совершались мессы; каждого священника, подходившего к алтарю или отходившего от него, сопровождали два вооруженных солдата впереди и один сзади. В этом храме мира, открытом для великого собора мира, несли службу один батальон зуавов и один линейный батальон.

Солдаты Диоклетиана и Галерия, начавшие свою работу однажды февральским утром, пока два императора наблюдали за ними из окон своего дворца в Никомедии, не были бы так растеряны, войди они в такой храм, как церковь св. Петра, как те христиане, в церковь которых они тогда ворвались. «Они тщетно искали, — говорит Гиббон, — какого-либо видимого объекта поклонения. Они были вынуждены довольствоваться тем, что предарили пламени томы Священного Писания». Они не смогли бы найти в церкви св. Петра ни одной Библии для сожжения, если только не обратились бы к роскошной книге на мертвом языке, содержащей отрывки из Евангелий. Но они не стали бы тщетно искать видимые объекты поклонения. Подобно тому как даже праотец Авраам был превращен языческими арабами в главного идола в Каабе, так и здесь главным из установленных изображений был Петр. Но никогда еще в Галилее или Иерусалиме, в Антиохии или Вавилоне его не облачали в альбу, пояс, столу и тиару. Папы, возможно, плохо копировали живого Петра, но бронзовый Петр отлично скопировал пап. Рыбак был бы удивлен собственной плювиальной мантиями. Как покраснели бы клерикальные авторы, если бы не рассказали об этом: она была из красного шелка, расшитого золотыми полосами. На груди у него красовался золотой крест; на правой руке — золотое кольцо с крупным рубином и кругом из «сверкающих бриллиантов», а в левой руке он держал золотой ключ, весь изукрашенный драгоценными камнями. Перед ним горела лампада и четыре великолепных восковых свечи, расписанных подобно книжным миниатюрам. Поскольку все люди почитают своих богов тем, что ценят больше всего, Ватикан почитает Петра, ублажая ювелира и галантерейщика в его душе туком и маком и видом людей, целующих его ноги. У Петра были свои недостатки, но он никогда не заслуживал того, чтобы его так язычески исказили. Правда, он забыл себя, когда попал во дворец иудейского первосвященника, но совсем не так, как епископ на Тибере забыл себя, когда попал во дворец Римского понтифика. Впрочем, то был Петр до своего обращения. Петр после своего обращения переступил порог римлянина. Тогда он укреплял своих братьев не тем, что господствовал над их личностями или их верой, а тем, что преподал урок на деле: ни один человек никогда не должен унижать свою личность перед ближним, а формы поклонения, равно как и его дух, должны сохраняться для Того, Кого единственного подобает обоготворять порождению Божию. Петр не стал бы нарушать заповедь, которая гласит: «А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель — Христос, все же вы братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах; и не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник — Христос» (Мф. xxiii. 8–10).

В двух словах здесь кроется вся теория прямого правления в противовес правлению через посредников; отцовского правления взрослыми сыновьями в противовес господскому правлению рабами через старших слуг; единой всевидящей любви и единой вседействующей заботы в противовес имперскому затворничеству, оставляющему дела ведомственным божествам. «Отец наш, Сущий на небесах», глубже Твоя любовь к меньшому из нас, нежнее и неизмеримо ближе, чем могла бы быть любовь любого покровителя, которого мы могли бы себе воздвигнуть! Исчисляя волосы на наших главах, ни единого викария не нанимаешь Ты! Приближаясь к Тебе, мы не нуждаемся в заступничестве Твоих вольноотпущенников, ибо мы уже не рабы, но в Твоей любви, любви Отца, Ты призываешь каждого из нас к усыновлению и тем самым к доступу сыновей!

Тот, кто некогда поколебал своих братьев, впоследствии укреплял их не тем, что внушал им необходимость принять его как раввина, отца и учителя в отсутствие их Господа, в то время как для него существовал лишь один Учитель — Христос. Подобно тому как Петр был готов сам соблюдать заповедь «Не называйтесь учителями», точно так же он первый поддержал бы созвучную заповедь «Никого не называйте учителем». Он прекрасно знал, что это прямо и конкретно относится к служителям и ученикам религии Христа как таковым; ибо он был одним из первых, кто учил как должному благоговению, так и должному повиновению той светской власти, которую Папы существуют лишь для того, чтобы превратить не более чем в меч под собственной властью.

Итальянский протестант и раввин оба наблюдали бы за тысячами людей, совершавших поклонение св. Петру. Итальянский протестант думал бы о ритуалах в честь Ромула или, возможно, Геркулеса, чье местное предание было еще более мифическим. Раввин с презрением думал бы о невозможности такого зрелища в синагоге над наряженным изображением Аарона, ибо евреи никогда не реформировали декалог. Он мысленно процитировал бы Иеремию: «Дерево — это учение о суете. Серебро, раскованное в пластины, привезено из Тарсиса, а золото — из Уфаза, работа мастера и рук литейщика; голубая и пурпурная шерщь — одежда их; все это работа искусных мастеров». [202] Образованных индусов теперь часто можно увидеть в Риме. Любой из них, став свидетелем этой сцены и услышав, как священники с самодовольством указывают на различия, с помощью которых простодушных западных людей убаюкивают иллюзией, будто теоретически это иной вид поклонения, нежели тот, что воздается меньшим богам и изображениям брахманами, взял бы эти различия своими гибкими пальцами и сломал бы их так же легко, как столько же нитей лучших дакских ткацких станков. Пандиты в этом деле, как и во многом другом, были старшими и более искусными братьями священников.

Фридрих в своих докторских мантиях составлял часть пестрой толпы; ибо простые теологи в Риме ценились невысоко. Никто не поведал нам, где стоял Квиринус и каков был его туалет. Неясно даже, был ли его дух облачен в немецкую или английскую оболочку, хотя вероятнее второе. Вителлески тоже был там со своим римским знакомством с людьми, формами и проектами. И был лорд Актон, римский маркиз, брат епископа, вскоре ставший кардиналом; английский барон, племянник кардинала. Месье Фронд пребывал в чрезвычайно великой славе. Месье Вейо, испуганный, по его словам, дождем, находился в своих комнатах у площади Испании и описывал для «Юнивер» то, что он называет «моралью церемонии», — факт, который он констатирует много времени спустя (т. I, стр. 73). Он признает, что не ощущал запаха толпы; но отнюдь не за это ему следует говорить, будто он не видел первой сессии. Около полудня он поднялся на вершину Пинчо и увидел купол и Ватикан, окутанные туманом и дождем, и небо, казавшееся отяягощенным грозами на все времена. Но он видел Собор так, как его должно видеть и как увидит история; и никогда в самое солнечное утро холм Петра, гора, где обитает Бог, не казалась ему столь лучезарной.

Корреспонденты «Чивильта», издававшейся на месте, «Штиммен», издававшейся на Рейне, и далеких газет в Америке и на Востоке наслаждались католичностью и блеском зрелища и готовились передать через Альпы и моря некое эхом отзывавшееся волнение восторга, которым они сами время от времени трепетали. Неостриженные, но неизбежные корреспонденты светской прессы находились там, отвратительные в неведомых формах.

Либеральные католики из разных стран присутствовали в большом количестве, стараясь надеяться вопреки надежде, думая то о мужестве своих национальных епископов, то об умеренности понтифика; они упражнялись в вере в счастливые звезды Церкви, уповая на то, что так или иначе из Собора проистечет авторитет католическому делу, а не иезуитская борьба, за которой последует катастрофа, чего они имели все основания опасаться.

С другой стороны, иезуиты тихо ликовали при мысли о том, что дни либеральных католиков сочтены. «Взвешены и найдены легкими» — эти слова в то время часто слетали с их уст.

Чувство протестантов всех классов было по преимуществу чувством любопытства. Те из них, которые верили, что Рим все еще сохраняет достаточно христианского элемента, чтобы быть способным к реформам, желали неудачи иезуитам. Те же, напротив, кто верил, что в Тренте Рим вынес себе неизменимый приговор, полагали, что единственное, что ему теперь остается, — это погрузиться глубже в собственные заблуждения и официально стать тем, чем он долгое время был фактически: религией свершившегося факта, системой, в которой каждая некогда совершенная ошибка должна войти в кровь и даже образовать аномальную кость. Возможно, слова «ослепление от судимости» никогда прежде не произносились благочестивыми людьми так часто, как тогда и в последующие месяцы.

Гробница Петра разделила с его статуей почести этого утра. В лучах ее лампад преклоняло колени множество фигур «прекрасных женщин и храбрых мужей». Мужья надеялись восстать более храбрыми для предстоящей борьбы. Слова понтифика ярко запечатлелись в памяти благочестивых — слова, обращенные к пятистам епископам. «Мы никогда не сомневались в том, что таинственная сила и спасительная благодать исходят от гробницы, где покоятся останки Петра, служащие вечным предметом религиозного почитания для всего мира; сила, которая вдохновляет пастырей стада Господня на смелые предприятия, благородный дух и великодушные чувства». [203] Пий IX вряд ли понял бы смысл вопроса, если бы кто-нибудь осмелился его задать: существовал ли хоть один известный случай, когда кто-либо из апостолов послал в Иерусалиме хотя бы самого невежественного христианина к гробнице первомученика, да и к гробнице гробниц, дабы искать там некоего благословения, которое невозможно было обрести, уединившись в своей комнате и молясь Отцу твоему, Который втайне.

Однако «Чивильта» придала этому папскому предположению более разумный оборот:

(В нем говорилось:) Следует надеяться, что этот Собор, объявленный в столетнюю годовщину св. Петра, созванный буллой, датированной днем св. Петра, и собравшийся вокруг удивительной гробницы св. Петра, станет par excellence Собором св. Петра. Это означает — наиболее благоговейным по отношению к прерогативам Петра, божественный авторитет которого, будучи центром и основанием всякой общественной власти, в то же время наиболее яростно оспаривается духом мира сего, согласно словам Спасителя: «Весь мир лежит во зле» (1 Ин. v. 19).

Пока народ ждал, епископы облачались в Юлианском коридоре, а патриархи — в одном из прилегающих помещений. Над главным портиком св. Петра находится зал, хорошо известный в Великий четверг как место, где двенадцать апостолов празднуют Тайную Вечерю, — зал, в котором пятьсот человек приветствовали друг друга в 1867 году. Он был превращен в часовню посредством возведения алтаря. Здесь собрались участники процессии. Каждый прелат, завершив облачение, направлялся в зал, но ему не разрешалось брать с собой никого из сопровождающих. Поскольку был день Непорочного Зачатия, цветом облачений был белый; это правило, однако, не распространялось на восточных иерархов. Кардиналы облачались в отдельной комнате. Каждый из них, сделав это, входил в зал в сопровождении своего шлейфоносца. Епископы, прелаты и кардиналы ждали, пока облачится Папа. Он делал это в Павловой часовне в сопровождении трех кардиналов, двух епископов, апостольского иподиакона, двух протонотариев и нескольких младших должностных лиц. Они украсили его амикой и альбой, поясом и столой. Затем дежурный кардинал-священник принес кадило, и Папа положил ладан. После этого они дополнительно облачили его в «формаль», плювиал и драгоценную митру. Около половины десятого утра Пий IX во всем великолепии драгоценностей и одеяний вошел в зал, где перед алтарем стояли от семи до восьми сотен епископов, ожидая своего венценосного главу. Он был облачен не в тиару и не в обычную золотую митру, а в особую драгоценную митру, изготовленную по случаю. «Это, — говорит Вителлески (стр. 3), — должно было указывать на определенное равенство с остальными епископами, которое, однако, ограничивается этими мелкими принадлежностями церемониала». Белый плювиал был скреплен на его груди эмалированной застежкой, на которой клерикальные авторы останавливаются подробно. Застежка была инкрустирована драгоценными камнями в форме голубя с распростертыми крыльями, окруженного ореолом лучей и символизирующего Святого Духа. Папа прошел среди отцов, простирая пальцы обычным образом то в одну, то в другую сторону и уделяя им то, что гротескно именуется папским благословением. Затем, преклонив колени у ферлария, он снял митру и помолился. Два кардинала, подойдя к преклонившему колени понтифику, поднесли к его глазам книгу. Он взглянул на нее, возвысил свой старый, но звучный голос и запел: