«Философская грамматика языков Америки: по Вильгельму фон Гумбольдту»

Примечание корректора

В этой версии книги сохранен ряд опечаток. Они отмечены, а исправленный текст приведен во всплывающем окне. Описание ошибок можно найти в списке в конце текста.

Использовались следующие обозначения для менее распространенных символов:

ā — a с макроном

ū — u с макроном

† — крестик

‡ — двойной крестик

‖ — двойная вертикальная черта

ФИЛОСОФСКАЯ ГРАММАТИКА ЯЗЫКОВ АМЕРИКИ, как она изложена Вильгельмом фон Гумбольдтом; С ПЕРЕВОДОМ ЕГО НЕОПУБЛИКОВАННОГО МЕМУАРА ОБ АМЕРИКАНСКОМ ГЛАГОЛЕ.

ДЭНИЕЛ Г. БРИНТОН, магистр искусств, доктор медицины, профессор этнологии и археологии в Академии естественных наук, Филадельфия.

Президент Нумизматического и антикварного общества Филадельфии; член Американского философского общества, Американского антикварного общества, Исторического общества Пенсильвании и др.; член Королевского общества северных антиквариев; Американского общества Франции; генеральный делегат Этнографического института; вице-президент Международного конгресса американистов; член-корреспондент Антропологического общества Вашингтона и др.

(Зачитано перед Американским философским обществом 20 марта 1885 г.)

ФИЛАДЕЛЬФИЯ: Типография McCalla & Stavely, Док-стрит, 237-9. 1885.

СОДЕРЖАНИЕ.

Философская грамматика языков Америки.

§1. Введение, стр. 3. §2. Изучение Гумбольдтом языков Америки, стр. 4. §3. Конечная цель философии языка, стр. 7. §4. Историческая, сравнительная и философская грамматика, стр. 9. §5. Определение и психологическое происхождение языка, стр. 10. §6. Первоначальные радикалы и грамматические категории, стр. 11. §7. Формальные и материальные элементы языка, стр. 13. §8. Развитие языков, стр. 14. §9. Внутренняя форма языков, стр. 16. §10. Критерии ранга языков, стр. 17. §11. Классификация языков, стр. 21. §12. Природа инкорпорации, стр. 22. §13. Психологическое происхождение инкорпорации, стр. 24. §14. Влияние инкорпорации на сложные предложения, стр. 25. §15. Двойственное число в языках Америки, стр. 27. §16. Эссе Гумбольдта об американском глаголе, стр. 28.

О глаголе в языках Америки. Вильгельм фон Гумбольдт, стр. 29.

Глагольные формы, классифицированные по тому, как они выражают понятие Бытия:

I. Когда понятие Бытия выражается независимо, стр. 31.

1. Когда понятие Бытия подразумевается, стр. 32. 2. Когда понятие Бытия выражается специальным словом, но без фонетического радикала, стр. 35.

II. Понятие Бытия инкорпорировано в глагол в качестве вспомогательного, стр. 37.

Анализ глагола майя, стр. 38. Другие примеры. Идея прошедшего времени в связи со смертью и отрицанием, стр. 40.

III. Понятие Бытия присутствует в глагольной форме только в идее, стр. 41.

Случай 1-й. Когда показатели лица, времени и наклонения отделимы, стр. 41. Случай 2-й. Когда либо показатели лица, либо показатели времени и наклонения присоединены к глаголу, стр. 41. Случай 3-й. Когда и показатели лица, и показатели времени и наклонения присоединены к глаголу. 1. Приближение к фиксированной форме, стр. 44. 2. Делимость глагольных форм, допускающая вставку управляемых частей речи, стр. 47. Общие выводы об организме языков Америки, стр. 48.

Примечания (переводчика) о различных американских племенах и языках, упомянутых Гумбольдтом в предыдущем мемуаре, стр. 49.

Философская грамматика языков Америки.

§ 1. Вводная часть.

Основы философии языка были заложены Вильгельмом фон Гумбольдтом (род. 22 июня 1767 г., ум. 8 апреля 1835 г.). Принципы, которые он отстаивал, часто понимались неверно, а некоторые из них были модифицированы или даже опровергнуты в ходе более широких исследований; однако тщательный обзор тенденций современной мысли в этой области покажет, что философская схема природы и роста языков, которую он изложил, постепенно восстанавливает свое влияние после того, как ею пренебрегали и ее отрицали из-за преобладания так называемой натуралистической школы в течение последней четверти века.

Поэтому время кажется подходящим для того, чтобы донести общие принципы его философии до сведения американских ученых, особенно в том виде, в каком он сам применял их к анализу языков Америки.

Любой, кто хоть сколько-нибудь знаком с трудами Гумбольдта и литературой, которую они породили, поймет, что это серьезная задача. Я ощущал ее таковой и подготовился к ней не только путем тщательного изучения его собственных опубликованных работ, но и путем сравнения противоречивых интерпретаций, данных им доктором Максом Шаслером, профессором Х. Штейнталем, профессором К. Дж. Адлером и другими, а также путем получения копии совершенно неопубликованного мемуара Гумбольдта об «американском глаголе», перевод которого сопровождает эту статью. Но моей главной опорой в разрешении неясностей изложения Гумбольдтом своих доктрин было тщательное сравнение родственных отрывков в его различных эссе, мемуарах и письмах. Из них, я должен сказать, я придал наибольший вес его последнему и монументальному труду, иногда называемому его «Введением к языку кави», но чье подлинное название — «О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества».

Я не хотел бы, чтобы меня поняли так, будто я представляю полный анализ лингвистической философии Гумбольдта. Это далеко выходит за рамки настоящей статьи. Она нацелена лишь на то, чтобы изложить достаточное количество его общих теорий для объяснения их применения к языкам американской расы.

То, что я должен представить, лучше всего можно охарактеризовать как серию заметок к трудам Гумбольдта, указывающих на их отношение к проблемам американской филологии, знакомящих студентов этой отрасли с его теориями и служащих предисловием к упомянутому мною ранее неопубликованному эссе об американском глаголе.

§ 2. Изучение Гумбольдтом языков Америки.

Языки Америки серьезно занимали внимание Гумбольдта в течение многих лет. К их изучению его впервые подтолкнул брат Александр, который подарил ему обширную лингвистическую коллекцию, собранную им во время путешествий по Южной и Северной Америке.

Будучи прусским министром в Риме (1802–1808), он обыскивал библиотеку Collegio Romano в поисках редких или неопубликованных работ об американских языках; он получил от бывшего иезуита Форнери всю информацию, которую тот мог дать о языке ярури, на котором говорят на реке Мета в Новой Гранаде; и он обеспечил получение точных копий всех рукописных материалов по этим идиомам, оставленных усердным собирателем и лингвистом аббатом Эрвасом.

Несколько лет спустя, в 1812 году, мы находим его пишущим своему другу барону Александру фон Ренненкампфу, находившемуся тогда в Санкт-Петербурге: «Я выбрал языки Америки в качестве особого предмета моих исследований. Они имеют самую тесную связь из всех с языками северо-восточной Азии; и поэтому я прошу вас достать для меня все словари и грамматики последних, какие вы сможете».

Из этого отрывка вероятно, что Гумбольдт тогда изучал эти языки с той ограниченной этнографической точки зрения, с которой он написал свое эссе о баскском языке, объявление о котором появилось, действительно, в том же 1812 году, хотя сама работа была выпущена только в 1821 году.

Еще десять лет изучения и размышлений научили его гораздо более высокому полету. Он стал рассматривать каждый язык как организм, все части которого находятся в гармонических отношениях друг с другом и стоят в определенной связи с интеллектуальным и эмоциональным развитием нации, говорящей на нем. Каждый язык, в свою очередь, относится к языку вообще так же, как вид к роду, или род к отряду, и посредством всестороннего процесса анализа он надеялся прийти к тем фундаментальным законам членораздельной речи, которые образуют философию языка и которые, поскольку они также являются законами человеческого мышления, в определенной точке совпадают, как он полагал, с законами философии истории.

При завершении этой обширной схемы он продолжал придавать величайшее значение языкам Америки. Его иллюстрации постоянно черпались из них, и они всегда были предметом его серьезных исследований. Он ценил их как в некоторых отношениях наиболее ценные из всех для философского исследователя человеческой речи.

Так, в 1826 году он объявил перед Берлинской академией, что готовит исчерпывающий труд об «Организме языка», для которого он выбрал исключительно языки Америки, как наиболее подходящие для этой цели. «Языки великого континента», — пишет он, — «населенного многочисленными национальностями, вероятно, никогда не подвергавшимися иностранному влиянию, предлагают для этой отрасли лингвистического изучения особо благоприятный материал. В Америке существует до тридцати малоизвестных языков, для которых у нас есть средства изучения, каждый из которых подобен новому естественному виду, помимо многих других, данные о которых менее полны».

В своем мемуаре, зачитанном два года спустя, «О происхождении грамматических форм и их влиянии на развитие идей», он выбрал большинство своих примеров из идиом Нового Света; а годом позже он зачитал монографию о глаголе в языках Америки, которая печатается впервые вместе с настоящим эссе.

В более поздней статье он объявил, что его специальное исследование этой группы все еще находится в стадии подготовки. Однако оно так и не было завершено. Его искреннее желание достичь фундаментальных законов языка привело его сначала к длинной серии исследований систем записанной речи, фонетических иероглифов и алфавитного письма, по которым он зачитал мемуары большой остроты.

В одном из них он снова упоминает свои исследования американских языков и пользуется случаем, чтобы защитить их от распространенного обвинения в том, что они находятся на низкой ступени лингвистической шкалы. «Безусловно, несправедливо», — пишет он, — «называть языки Америки грубыми или дикими, хотя их структура широко отличается от тех, что сформированы совершенно».

В 1828 году есть опубликованное письмо от него, назначающее встречу с аббатом Тавене, миссионером к канадским алгонкинам, находившимся тогда в Париже, «чтобы насладиться удовольствием беседы с ним о его интересных исследованиях языка алгонкинов». А частное письмо сообщает нам, что в 1831 году он с новым рвением взялся за освоение тонкостей мексиканской грамматики.

Около 1827 года он счел необходимым подвергнуть критическому рассмотрению языки великого островного мира Тихого и Индийского океанов. Это привело в итоге к тому, что он выбрал язык кави, ученый идиом острова Ява, малайский по происхождению, но с заметными следами индуистского влияния, в качестве отправной точки для своих обобщений. Его выводы были изложены во вступительном эссе, упомянутом выше.

Заявленной целью этого эссе было доказательство тезиса о том, что разнообразие структуры языков является необходимым условием эволюции человеческого разума.

В обосновании этого тезиса он начинает с глубокого анализа природы речи вообще, а затем переходит к определению взаимных влияний, которые мышление оказывает на нее, а она — на мышление.

Части этой работы крайне неясны даже для тех, кто наиболее знаком с его теориями и стилем. Это происходит отчасти из-за сложности предмета; отчасти потому, что его стремление избежать догматических утверждений привело его к расплывчатости выражения; и отчасти потому, что в некоторых случаях он был не уверен в своей почве. Несмотря на эти недостатки, это эссе остается самой наводящей на размышления работой, когда-либо написанной по философии языка.

§ 3. Конечная цель философии языка.

Гумбольдта обвиняли в том, что он метафизик и научный идеалист.

Правда, что он верил в идеальное совершенство языка, а именно: в ту форму выражения, которая во всем соответствовала бы высочайшему и яснейшему мышлению. Но из этого простого утверждения очевидно, что он не ожидал найти его ни в каком известном или возможном языке. Он отчетливо говорит, что этот идеал слишком гипотетичен, чтобы использоваться иначе как стимул к исследованию; но как таковой он необходим лингвисту в преследовании его высочайшей задачи — оценки усилий человека реализовать совершенство выражения.

В его философии нет ничего телеологического; он даже отказывается признать, что историк или лингвист имеет право создавать теорию прогресса или эволюции; долг обоих ограничен извлечением завершенного смысла из фактов, находящихся перед ними. Он лишь настаивает на том, что, поскольку объектом языка является выражение мысли, определенные формы языка лучше приспособлены к этому, чем другие. Что это за формы, почему они таковы и как они воздействуют на умы наций, говорящих на них, — это вопросы, на которые он берется ответить и которые составляют предмет, с которым имеет дело философия языка.

Гумбольдт учил, что в своем высшем смысле эта философия языка едина с философией истории. Наука о языке упускает свою цель, если не ищет своего главного конца в объяснении интеллектуального роста расы.

Каждый отдельный язык — это «мир мыслей в звуках», установленный между умами тех, кто говорит на нем, и объективным миром вне. Каждый отражает в себе дух нации, к которой он принадлежит. Но он имеет также более раннее и независимое происхождение; он является продуктом концепций предшествующих поколений и, таким образом, оказывает формирующее и направляющее влияние на национальный ум — влияние не слабое, но более мощное, чем то, которое национальный ум оказывает на него.

Так же и каждое слово имеет двойной характер: один, производный от его происхождения, другой — от его истории. Первый — единичен, второй — многообразен.

Если бы была возможна гигантская задача собрать из каждого языка полную запись каждого слова и полное объяснение каждой грамматической особенности, мы имели бы непогрешимую, единственную непогрешимую и исчерпывающую картину человеческого прогресса.

§ 4. Историческая, сравнительная и философская грамматика.

Наука о грамматике имеет три ветви, которые различаются скорее методами, которые они преследуют, чем целями, к которым они стремятся. Это историческая, сравнительная и философская грамматика. Историческая грамматика занимается прослеживанием форм языка назад во времени к их более раннему выражению и демонстрирует их развитие через архаические образцы языка. Сравнительная грамматика расширяет это исследование, включая в обзор подобное развитие ряда диалектов того же корня или характера, и объясняет законы речи, которые объясняют наблюдаемые сходства и различия.

Обе они, как можно заметить, начинаются с языка и его форм и ограничиваются ими. Философская грамматика, с другой стороны, исходит из универсальных конструктивных принципов языка, из абстрактных формул грамматических отношений и исследует их применение в различных языках. Она смотрит на членораздельную речь как на более или менее верное выражение определенных логических процедур и анализирует языки, чтобы показать успех, будь он большим или меньшим, который сопутствует этому усилию. Грамматические принципы, с которыми она имеет дело, являются универсалиями, они существуют во всех умах, хотя часто случается, что они не изображены с соответствующей ясностью в языке.

Философская грамматика, следовательно, включает в свой горизонт все языки, на которых говорят люди; она пытается анализировать их сокровенную природу в отношении к законам мышления; она взвешивает отношения, которые они имеют к характеру и судьбе тех, кто говорит на них; и она восходит к психологическим потребностям и импульсам, которые впервые дали им существование.

Именно грамматика в этом высшем смысле, именно изучение языков для таких высоких целей, как эти, занимало Гумбольдта с неутомимым рвением в течение последних пятнадцати лет его жизни, когда он отложил заботы высоких и ответственных политических должностей, которые он долгое время занимал с выдающимся достоинством.

§ 5. Определение и психологическое происхождение языка.

Гумбольдт отмечает, что первые сто страниц или около того его знаменитого «Введения» — это не более чем расширение его определения языка. Он дает это определение в его наиболее сжатой форме следующим образом: «Язык — это вечно повторяющееся усилие разума сделать членораздельный звук способным выражать мысль».

Согласно этому определению, язык — это не мертвая вещь, завершенный продукт, но это вечно живая, активная функция, энергия души, которая погибнет только тогда, когда сам интеллект, в его высшем смысле, будет погашен. Как он выражается, язык — это не εργον (эргон), но ενεργεια (энергейя). Это доказательство и продукт разума, сознательно работающего к определенной цели.

Следовательно, в теории Гумбольдта психологический элемент самосознания лежит в корне всего лингвистического выражения. Никакое простое физическое различие между низшими животными и человеком не объясняет обладание последним членораздельной речью. Одно лишь его самосознание является той чертой, которая сделала такое обладание возможным.

Идея «Я» необходимо подразумевает идею «Другого». Мысль никогда не бывает отдельной, никогда не бывает изолированной, но всегда в отношении к другой мысли, подсказанной одной, ведущей к другой. Отсюда Гумбольдт говорит: «Разум может быть понят только как находящийся в действии и как действие».

Как профессор Адлер в своих комментариях к философии Гумбольдта замечательно наблюдает: «Человек не обладает чем-либо вроде абсолютно изолированной индивидуальности; «Я» и «ты» являются существенными дополнениями друг друга и, в своем последнем анализе, оказались бы идентичными».

На этих двух фундаментальных концепциях, концепциях Идентичности и Отношения, или, как их можно выразить более правильно, концепциях Бытия и Действия, Гумбольдт строит свои доктрины относительно первоначальных радикалов языка и фундаментальных категорий грамматики.

§ 6. Первоначальные радикалы и грамматические категории.

Корни языка классифицируются Гумбольдтом как объективные или субъективные, хотя он считает это далеко не исчерпывающей схемой.

Объективные корни обычно описательны и указывают на происхождение из процесса ментального анализа. Они несут отпечаток тех двух атрибутов, которые характеризуют каждую мысль: Бытия и Действия. Каждое полное объективное слово должно выражать эти два понятия. На них основаны фундаментальные грамматические категории Имени существительного и Глагола; или, говоря более точно, они ведут к различению номинальных и глагольных тем.

Характеристика Имени существительного в том, что оно выражает Бытие; Глагола — в том, что он выражает Действие. Это различие далеко не абсолютно в самом слове; во многих языках, особенно в китайском и некоторых языках Америки, в слове нет различения между его глагольными и номинальными формами; но глагольное или номинальное значение слова четко фиксируется другими средствами.

Другой класс объективных корневых слов — это прилагательные слова, или Определители. Они являются более поздним дополнением к списку и своим добавлением приводят три главные грамматические категории — Имя существительное, Глагол и Прилагательное — в корреляцию с тремя логическими категориями Субстанции, Действия и Качества.

Под субъективными корнями Гумбольдт имел в виду личные местоимения. Этим он приписывал большое значение в развитии языка, и особенно языков Америки. Они несут с собой знак острой индивидуальности и выражают в своей высшей реальности понятие Бытия.

Нелегко понять теорию Гумбольдта об эволюции личных местоимений. В своих различных эссе он, кажется, предлагает противоречивые утверждения. В одной из своих поздних работ он аргументирует, что происхождение таких субъективных номиналов часто, возможно, обычно, является локативным. Сравнивая личные местоимения с наречиями места в ряде языков, он показал, что их указательное значение предшествовало их личному значению. Что касается их относительного развития, он говорит в своем знаменитом «Введении»:

«Первое лицо выражает индивидуальность говорящего, который находится в непосредственном контакте с внешней природой и должен отличать себя от нее в своей речи. Но в «Я» предполагается «Ты»; и из антитезы, таким образом сформированной, развивается третье лицо».

Но в своем «Уведомлении о японской грамматике отца Оянгурена», опубликованном в 1826 году, он указывает, что младенцы начинают с того, что говорят о себе в третьем лице, показывая, что это стоит первым в порядке познания. За ним следует второе лицо, которое отделяет один объект от других; но поскольку оно делает это, помещая его в сознательную антитезу к говорящему, оно в конечном итоге развивает «Я».

Последнее, несомненно, является правильным утверждением, насколько это касается истории языка и прогресса познания. Я могу познать себя только через познание других.

Объяснение, которое примиряет эти теории, заключается в том, что одна относится к порядку мысли, или логическому приоритету, другая — к порядку выражения. Профессор Феррье в своих «Институтах метафизики» установил с большой остротой тезис о том, что «то, что является первым в порядке природы, является последним в порядке познания», и это пример того философского принципа.

§ 7. Формальные и материальные элементы языка.

Фундаментальным различием в философской грамматике является то, которое отделяет формальный элемент речи от материального. Это деление возникает из изначальной двойной природы каждого радикала как выражающего одновременно Бытие и Действие.

С одной стороны, Действие включает Отношение; оно предполагает объект и субъект, агента, направление усилия, результат усилия; обычно также ограничения усилия, времени и пространства, и квалификации относительно способа усилия. Другими словами, Действие способно к увеличению или уменьшению как в экстенсии, так и в интенсии.

С другой стороны, Бытие — это концепция фиксированных условий, и оно способно к немногим или никаким модификациям.

Формальные элементы языка — это те, которые выражают Действие, или отношение идей; они составляют аффиксы спряжений и склонений, флексии слов; они указывают части речи, так называемые «грамматические категории», найденные в развитых языках. Материальные элементы — это корни или основы, выражающие голые идеи, концепции существования отдельно от отношения.

Используя термины в этом смысле, Гумбольдт представляет следующую сжатую формулу как свое определение флексии: «Флексия — это выражение категории в противоположность определению идеи». Ничто не могло бы быть более определенным и ясным, чем эта краткая фраза.

Флективные или формальные элементы языка обычно производны от слов, выражающих добавочные идеи. Как правило, они стираются до отдельных букв или одного слога, и их обычно можно проследить до вспомогательных глаголов и местоимений.

Часто обнаруживаются различные дополнения, которые не требуются главным суждением. Это обычный недостаток в повествованиях невежественных людей и в языках и диалектах более низкого ранга. Это видно в умножении вспомогательных глаголов и уточняющих частиц, наблюдаемом во многих языках Америки, где огромное количество ненужных дополнений привносится в каждое предложение.

Природа отношений, выражаемых флексиями, может быть многообразной, и одна из задач философской грамматики — анализировать и классифицировать их в отношении к направлению ментального действия, которое они подразумевают.

Очевидно, что там, где эти отношения разнообразны и многочисленны, язык значительно выигрывает в живописности и силе и, таким образом, реагирует с более стимулирующим эффектом на разум.

§ 8. Развитие языков.

Гумбольдт полагал, что в этом отношении языки можно разделить на три класса, каждый из которых представляет стадию прогрессивного развития.

На первой и низшей стадии все элементы материальны и значимы, и нет истинных формальных частей речи.

Следующая выше этой — та, где элементы отношения теряют свою независимую значимость (там, где так используются), но сохраняют ее в другом месте. Слова еще не зафиксированы в грамматических категориях. Нет различия между глаголами и существительными, кроме как в использовании. Множественное число передает идею многих, но единственное — не строго идею единства.

Высшее из всего — это состояние языка, где каждое слово подчинено грамматическому закону и показывает своей формой, к какой категории оно относится; и где реляционные или формальные элементы не передают намека ни на что, кроме этого отношения. Только здесь язык достигает той специализации частей, где каждый элемент служит своей собственной цели и никакой другой, и только здесь он соответствует ясному и связному мышлению.

Эти выражения, однако, не должны пониматься в генетическом смысле, как если бы исторически один лингвистический класс предшествовал другому и вел к нему. Гумбольдт не придерживался такого взгляда. Он отчетливо отвергал его. Он не верил в эволюцию языков. Различия этих классов гораздо более радикальны, чем различия звуков и знаков; они доходят до фундаментальных понятий вещей. Его учение состояло в том, что язык без пассивного залога или без грамматического рода никогда не может приобрести таковой, и, следовательно, он никогда не может совершенно выразить концепции, соответствующие этим особенностям.

В определении и оценке этих неотъемлемых и неотчуждаемых качеств языков заключается высшая цель и задача лингвистической науки. Это ее истинный философский характер, ее миссия, которая поднимает ее над простым собиранием слов и формулированием правил.

Если высшие языки не развились из низших, как они возникли? Гумбольдт ответил на этот вопрос честно, насколько это касалось его. Он сказал, что не знает. Индивидуумы чрезвычайно различаются в своем таланте к языку, так же как и нации. Он был готов назвать это врожденным творческим гением, который наделил наших арийских предков богато флективной речью; но это было настолько противно результатам его длительного и глубокого изучения языков верить, например, что язык вроде санскрита мог когда-либо развиться из такого, как китайский, что он откровенно сказал, что предпочел бы сразу принять доктрину тех, кто приписывает различные идиомы людей непосредственному откровению от Бога.

Он полностью признавал, однако, прогресс, органический рост, в человеческой речи, и он прямо называет это особой ветвью лингвистического исследования. Он устанавливает, что этот рост может происходить из двух источников: один — культивирование языка внутри нации путем обогащения его словаря, разделения и классификации его элементов, фиксации его выражений и, таким образом, адаптации его к более широким использованиям; второй — путем насильственного слияния с другим языком.

Последнее всегда оказывает более глубокое и часто более благотворное влияние. Организм обоих языков может быть разрушен, но растворяющая сила также является органической и жизненной, и из руин обоих конструирует речь с более грандиозными планами и с более широкими взглядами. «Кажущиеся бесцельными и запутанными смешения первобытных племен посеяли семена для цветов речи и песни, которые расцвели столетия спустя».

Непосредственными причинами улучшения языка через насильственную примесь с другим являются: то, что он обязан отбросить все ненужные добавочные элементы в суждении; что отношения идей должны выражаться условными, а не значимыми слогами; и что ограничения мышления, налагаемые гением языка, насильственно ломаются, и разуму, таким образом, дается более широкий простор для его способностей.

Такие влияния, однако, не действуют в соответствии с фиксированными законами роста. Нет таких законов, которые имели бы универсальное применение. Развитие монгольских или арийских языков совсем не то, что американских. Цель одна и та же, но пути к ней бесконечны. По этой причине каждая группа или класс языков должны изучаться сами по себе, и их собственные специфические законы развития должны быть установлены путем исследования их истории.

Что касается роста языков Америки, то взгляд Гумбольдта состоял в том, что они проявляют крайнюю неподатливость как к внешнему влиянию, так и к внутренним модификациям. Они обнаруживают удивительную цепкость традиционных слов и форм не только в диалектах, но даже в отдельных классах сообщества: мужчины имеют выражения, отличные от женщин, старые — от молодых, высшие классы — от низших. Они поддерживаются со скрупулезной точностью через поколения, и, за исключением введения слов, три столетия ежедневного общения с белой расой вовсе не изменили грамматику и едва ли фонетику многих из их языков.

И это не относится к контрасту между арийским и американским языком. Та же несмешиваемость проявляется между ними самими. «Даже там, где многие радикально различные языки расположены близко друг к другу, как в Мексике, я не нашел ни одного примера, где один оказывал бы конструктивное или формирующее влияние на другой. Но именно при столкновении великих и контрастных различий языки обретают силу, богатство и полноту. Только так познавательные способности, воображение и чувства побуждаются обогащать и расширять средства выражения, которые, если оставить их на долю одного лишь рассудка, рискуют быть скудными и сухими».

§ 9. Внутренняя форма языков.

Помимо грамматической формы языка, Гумбольдт признавал другую, которую он называл его внутренней формой. Это то тонкое нечто, не выраженное в словах, которое даже больше, чем формальные части речи, раскрывает лингвистический гений нации. Его можно определить как впечатление, которое язык несет о ясности концепций тех, кто говорит на нем, и об их природном даре речи. Он иллюстрирует это, приводя в пример отсутствие развитого наклонения в санскрите, и утверждает, что у создателей этого языка концепция модальности никогда не была по-настоящему прочувствована и отделена от времени. В этом отношении его внутренняя форма была значительно хуже греческой, в уме которой нации идеально совершенная конструкция глагола развернулась с гораздо большей ясностью.

Изучение этой внутренней формы языка принадлежит к высшей сфере лингвистического исследования и является тем, что проливает наибольший свет на национальный характер и способности.

§ 10. Критерии ранга языков.

Единственным критерием языка у Гумбольдта была его тенденция ускорять и стимулировать ментальное действие. Он утверждал, что это обеспечивается ровно в той пропорции, в какой грамматическая структура благоприятствует ясному определению индивидуальной идеи отдельно от ее отношений, другими словами, как она отделяет материальные элементы речи от флективных. Ясное мышление, аргументировал он, означает прогрессивное мышление. Поэтому он отводил более низкую позицию как тем языкам, которые неразрывно связывают идею с ее отношениями, как языки Америки, так и тем, которые, подобно китайскому и в меньшей степени современному английскому, почти не имеют формальных элементов вообще, но зависят от расположения слов (placement), чтобы обозначить их отношения.

Но он значительно модифицировал это неблагоприятное суждение несколькими смягчающими соображениями.

Так, он предупреждает нас, что важно полностью признать, «что грамматические принципы живут скорее в уме говорящего, чем в материале и механизме его языка».

Это привело его к установлению различия между эксплицитной грамматикой, где отношения полностью выражены в речи, и имплицитной грамматикой, где они полностью или частично оставлены на усмотрение ума.

Он прямо и неоднократно заявляет, что разумный мыслитель, обученный грамматическим различиям высшего языка, может выразить любую мысль, которую он имеет, в грамматике любого другого языка, который он осваивает, как бы груб он ни был. Эта адаптивность лежит в природе речи вообще. Язык — это инструмент, использование которого зависит целиком от мастерства того, кто им владеет. Сомнительно, чтобы такие заимствованные формы и мысли обращались в каком-либо прямом смысле к тем, для кого язык является родным. Но остается фактом, что формы самых варварских языков таковы, что они могут быть развиты, чтобы допустить выражение любого рода идеи.

Но смысл этого не должен быть истолкован неверно. Если бы языки были просто мертвыми инструментами, которыми мы пользуемся для работы, тогда один был бы так же хорош, как другой для того, кто его выучил. Но это не так. Речь — это живая, физиологическая функция, и, как любая другая функция, она наиболее бодряща и витализирующа, когда работает в полнейшей гармонии с другими функциями. Ее особая связь — с тем мозговым действием, которое мы называем мышлением; и полная гармония между ними присутствует только тогда, когда форма, структура и звуки речи точно соответствуют логической процедуре мысли. Это он считал «неоспоримым фактом».

Мерой совершенства языка, следовательно, является ясность, определенность и энергия идей, которые он пробуждает в нации. Вдохновляет ли он и подстрекает ли их разум? Имеет ли он позитивные и ясные тона, и определяют ли они четко идеи, которые представляют, без ненужных дополнений? Представляет ли его структура ведущие элементы суждения в их простоте и позволяет ли вторичным элементам группироваться вокруг них в подчиненных позициях, с правильным чувством лингвистической перспективы? Ответы на эти вопросы решают его позицию в иерархии языков.

Поскольку его способность к выражению не является критерием языка, еще меньше им является обилие или регулярность его форм. Ибо эта самая множественность, эта чрезмерная избыточность, является бременем и недостатком, и затемняет интеграцию мысли, прикрепляя к ней количество ненужных квалификаций. Так, в языке абипонов местоимение различается в зависимости от того, воспринимается ли лицо, о котором говорят, как присутствующее, отсутствующее, сидящее, идущее, лежащее или бегущее — все это совершенно ненужные спецификации.

В некоторых языках многое предстает как форма, что при близком рассмотрении таковым не является.

Это недопонимание царило почти повсеместно в обращении с американскими языками. Грамматики, которые были написаны на них, исходят обычно из принципов латыни и применяют ряд грамматических названий к объясненным формам, совершенно неуместных для них и вводящих в заблуждение. Наш первый долг при взятии такой грамматики, как, например, грамматика американского языка, — отбросить все расположение «частей речи» и путем анализа слов и фраз установить, каким расположением элементов они выражают логические, значимые отношения.

Например, в карибском языке грамматики дают aveiridaco как второе лицо единственного числа, сослагательное наклонение имперфекта, «если бы ты был». Проанализируем это, и мы обнаружим, что a — это притяжательное местоимение «твой»; veiri — это «быть» или «бытие» (в месте); и daco — это частица определенного времени. Следовательно, буквальный перевод — «в день твоего бытия». Так называемый сослагательный имперфект оказывается глагольным существительным с предлогом. Во многих языках Америки гипотетическое предположение, выраженное в латинском сослагательном наклонении, обозначается тем же описательным оборотом.

Опять же, инфинитив в его классическом смысле неизвестен в большинстве, вероятно, во всех языках Америки. В языке тупи в Бразилии и часто в других местах он является просто существительным; caru — это и «есть», и «еда»; che caru ai-pota, «я хочу есть», буквально «мою еду я хочу».

В мексиканском инфинитив инкорпорирован в глагол как винительный падеж, а глагол поставлен в будущее время лица, о котором говорят.

Многие писатели продолжают утверждать, что критерием ранга языка является его лексикографическое богатство — количество слов, которыми он обладает. Даже совсем недавно профессор Макс Мюллер применил такой тест к языкам Америки и, обнаружив, что один из огнеземельских диалектов, как сообщается, имеет почти тридцать тысяч слов, утверждает, что это доказательство того, что эти дикари являются выродившимся остатком какого-то гораздо более высокоразвитого предка. Основывая свое мнение во многом на подобных фактах, Александр фон Гумбольдт применил к американским нациям выражение, что они — «des débris échappés à un naufrage commun» (обломки, спасшиеся после общего кораблекрушения).

Таковым, однако, не было мнение его брата Вильгельма. Он прозондировал глубины лингвистической философии гораздо глубже, чем чтобы принять простое обилие слов как доказательство богатства языка. Многие языки дикарей имеют двадцать слов, означающих поедание конкретных вещей, но ни одного слова, означающего «есть» вообще; язык эскимосов имеет разные слова для ловли рыбы для каждого вида рыбы, но нет слова «рыбачить» в общем смысле. Такое кажущееся богатство, на самом деле, является фактической бедностью.

Гумбольдт учил, что качество, а не просто количество слов, является решающей мерой словесного богатства. Такое качество зависит от отношений конкретных слов, с одной стороны, к первоначальным объективным восприятиям в их корне, а с другой — к абстрактным общим идеям, частными представителями которых они являются; и помимо этого, от отношений, которые произнесенное слово, членораздельный звук, имеет к философским законам формирования языка вообще.

В своем письме к Абель-Ремюза он обсуждает теорию о том, что языки Америки указывают на некогда более высокое состояние цивилизации и являются испорченными идиомами деградировавших рас. Он отрицает, что существуют лингвистические доказательства какой-либо такой теории. Эти языки, говорит он, обладают замечательной регулярностью структуры и очень немногими аномалиями. Их грамматика не представляет никаких видимых следов портящих смешений.

В более поздней работе он возвращается к предмету, когда говорит о диалекте ленапе (алгонкин-делаварский), и спрашивает, не указывает ли богатая сила воображения, отпечаток которой он явно несет, на какую-то юную, гибкую и энергичную эру в жизни языка вообще? Но он оставляет вопрос без ответа.

§ 11. Классификация языков.

Низшая единица языка — это Слово; высшая — это Предложение. Планы, по которым языки комбинируют слова в предложения, являются базовой характеристикой их структуры и делят их на классы, столь же отчетливые и столь же решающие для их будущего, как классы позвоночных и беспозвоночных животных в естественной истории.

Эти планы в количестве четырех:

1. Путем Изоляции.

Слова помещаются в соположении, без изменения. Их отношения выражаются только их расположением (placement). Типичным примером этого является китайский.

2. Путем Агглютинации.

Предложение формируется путем добавления суффиксов к слову, выражающему главную идею, ряда других, более или менее измененных, выражающих отношения. Примерами этого являются эскимосский язык Северной Америки и североазиатские диалекты.

3. Путем Инкорпорации.

Ведущее слово предложения делится, и добавочные слова либо включены в него, либо присоединены к нему в сокращенных формах, так что все предложение принимает форму и звучание одного слова.

4. Путем Флексии.

Каждое слово предложения указывает своей собственной формой характер и отношение к главному суждению идеи, которую оно представляет. Санскрит, греческий и латынь — знакомые примеры флективных языков.

Возможно предположить, что все четыре эти формы развились из какого-то первобытного состояния речи, неизвестного нам, точно так же, как натуралисты верят, что все органические виды развились из гомогенной протоплазматической массы; но так же трудно понять, как любая из них в своей нынешней форме могла перейти в другую, как понять, как лучистое могло превратиться в моллюска.

§ 12. Природа инкорпорации.

Из четырех упомянутых планов Инкорпорация является той характеристикой, которая свойственна, хотя и не ограничена ими, языкам Америки.

Она может проявляться в более высокой или более низкой степени, но ее намерение везде — это усилие передать в одном слове все суждение. Глагол, как та часть речи, которая особенно передает синтетическое действие ментальной операции, является тем, что выбрано в качестве основы этого слова-предложения; все остальные части являются подчиненными дополнениями, лишенными синтаксической ценности.

Более высокая степень инкорпорации включает и субъект, и объект, и глагол в одном слове, и если по какой-либо причине объект не включен, схема предложения все равно поддерживается в глаголе, а объект помещается снаружи, как в аппозиции, без падежного окончания и в форме, отличной от его первоначальной и простой.

Это легко понять из следующих примеров из мексиканского языка.

Предложение ni-naca-qua является одним словом и означает «я, плоть, ем». Если необходимо выразить объект независимо, выражение принимает вид ni-c-qua-in-nacatl — «я его ем, плоть». Окончание tl не относится к корню существительного, а добавляется, чтобы показать, что оно находится во внешнем и, так сказать, неестественном положении. Таким образом, могут быть инкорпорированы как прямой, так и косвенный объект, и если они не инкорпорированы, а присоединены отдельно, схема предложения все равно сохраняется; например, ni-te-tla-maca, буквально: «я, что-то, кому-то, даю». Насколько тесно эти дополнения инкорпорированы, иллюстрируется тем фактом, что показатели времени добавляются не к основе, а ко всему слову; o-ni-c-te-maca-e — «я дал это кому-то», где o — префикс перфекта.

В этих языках каждый элемент предложения, который не инкорпорирован в глагол, фактически вообще не имеет синтаксиса. Глагол исчерпывает всю формальную часть языка. Отношения других слов передаются их расположением. Так, ni-tlagotlaz-nequia, «я хотел любить», буквально означает «я, я буду любить, я хотел». Tlagotlaz — это первое лицо единственного числа будущего времени, ni-nequia — «я хотел», которое разделено, и в него вставлена форма будущего времени. То же выражение может выглядеть так: ni-c-nequia-tlagotlaz, где c — вставленное относительное местоимение, а буквальный перевод: «я его хотел, я буду любить».

В языке луле конструкция с инфинитивом заключается просто в том, что два глагола следуют друг за другом в одном и том же лице, как caic tucuec, «я привык есть», буквально: «я привык, я ем».

Ни одно из этих средств не выполняет всех функций инфинитива, и поэтому все они уступают ему.

В языках, лишенных формальных элементов, этот недостаток должен восполняться разумом. Слова просто ставятся рядом, а их связь угадывается. Так, когда язык образует падежи лишь путем добавления предлогов к неизменяемому существительному, грамматическая форма отсутствует; в языке мбайя e-tiboa переводится как «через меня», но на самом деле это «я, через»; l’emani переводится как «он желает», но строго говоря, это «он, желание».

В таких языках одно и то же сочетание слов часто соответствует совершенно разным значениям, поскольку точное отношение мыслей не определяется никакими формальными элементами. Это хорошо иллюстрируется на языке тупи. Слово uba означает «отец»; с префиксальным местоимением третьего лица оно становится tuba, буквально «он, отец». Это может означать либо «его отец», либо «он — отец», либо «у него есть отец», в зависимости от того, чего требует смысл остальной части предложения.

Безусловно, язык, который оставляет смешанными столь различные идеи, уступает тому, который их различает; именно поэтому формальные элементы языка так важны для интеллектуального развития. Тупи могут быть энергичным и искусным народом, но со своим языком они никогда не смогут занять положение хозяев в царстве идей.

Отсутствие пассива в большинстве, если не во всех, американских языках восполняется подобными неадекватными сочетаниями слов. Например, в уастекском языке nana tanin tahjal переводится как «со мной обращаются»; на самом деле это «я, меня, обращается он». Это не пассив, а просто идея «Я», связанная с идеей другого, действующего на него.

Это значительно ниже уровня флективной речи; ибо нельзя не настаивать на том, что грамматические отношения разговорного языка тем совершеннее и благоприятнее для интеллектуального развития, чем теснее они соответствуют логическим отношениям мысли.

Иногда то, что кажется флексией, при проверке оказывается лишь адъюнкцией. Так, в языке мбайя существуют такие глагольные формы, как daladi — «ты бросишь», nilabuite — «он спрял», где d — знак будущего времени, а n — перфекта. Они выглядят как флексии; но на самом деле d — это просто реликт quide («впредь», «позже»), а n находится в том же отношении к quine, что означает «и также».

Чтобы стать истинными формальными элементами, все подобные адъюнкты должны полностью утратить свое независимое значение; ибо если они его сохраняют, их материальное содержание требует уточнения и связи, как и любое другое корневое слово.

Несколько американских языков, возможно, достигли этой стадии. В мексиканском есть окончания ya или a в имперфекте, аугмент o в претерите и другие в будущем времени. В таманака настоящее время оканчивается на a, претерит — на e, будущее — на c. «В обоих этих языках нет ничего, что указывало бы на то, что эти показатели времени имеют независимое значение, и поэтому нет причин, по которым их нельзя было бы классифицировать вместе с показателями греческого и санскрита как истинные флективные элементы».

§ 13. Психологическое происхождение инкорпорации.

Этот инкорпорирующий план, который можно считать отличительной чертой американской группы языков, объясняется Гумбольдтом в своем психологическом происхождении как результат преобладания элементов воображения над интеллектуальными элементами разума. С помощью этого метода языковая способность стремится представить рассудку всю мысль в наиболее компактной форме, чтобы облегчить ее понимание; и делает она это потому, что мысль, представленная в одном слове, более ярка и стимулирует воображение, более индивидуальна и живописна, чем когда она изложена в ряде слов.

Но не следует совершать ошибку, полагая, что инкорпорация является творческим актом языкового чувства или что ее продукты, сложные слова, которые она строит, являются реальными словами. Гумбольдт был осторожен, подчеркивая это различие, и называет такие инкорпорированные соединения примерами расположения (Zusammensetzung), а не синтеза (Zusammenfassung). На этом основании он справедливо сомневался в утверждении Дюпонсо, что длинные слова диалекта ленапе (делаварского) образованы произвольным выбором фонетических частей ряда слов без обращения к корневым слогам. Он настаивал, что, как это есть на самом деле, во всех случаях значимый слог или слоги сохраняются.

§ 14. Влияние инкорпорации на сложные предложения.

Как было показано, теория инкорпорации заключается в том, чтобы выразить все суждение, насколько это возможно, в одном слове; а та часть, которая не может быть так выражена, остается вовсе без какого-либо синтаксиса. Это относится не только к отдельным словам в предложении, но и распространяется на различные части сложного предложения, которые в арийских языках показывают свою связь с главными частями с помощью предлогов, союзов и относительных местоимений.

Когда анализируются методы, с помощью которых главные и придаточные части получают свои соответствующие значения в этих языках, становится совершенно ясно, какие трудности выражения влечет за собой система инкорпорации. Немногие из них имеют какое-либо истинное связующее слово любого из трех вышеупомянутых классов. Они зависят от едва завуалированных материальных слов, просто поставленных рядом.

Вероятно, предлоги и союзы всех языков были поначалу значимыми словами, и степень, в которой они утратили свои первичные значения и стали чисто формальными элементами, выражающими отношение, является одним из показателей грамматической эволюции языка. В большинстве американских идиом их происхождение от существительных легко узнаваемо. Часто эти существительные относятся к частям тела, и это, кстати, говорит о древности этого класса слов и их ценности для сравнения.

В языке майя tan означает «в», «к», «среди»; но это также грудь или передняя часть тела. В мексиканском языке три класса предлогов: первый, происхождение которого от существительного обнаружить невозможно; второй, где объединены неизвестный и известный элементы; третий, где существительное совершенно ясно. Примером последнего является itic («в»), составленное из ite («живот») и локативной частицы c; фраза ilhuicatl itic («на небе») буквально означает «в животе неба». Точно так же в какчикельском pamcah буквально означает «живот, небо» = «на небе». В мексиканском notepotzco означает «позади меня», буквально «моя спина, у»; это снова соответствует какчикельскому chuih («позади меня»), от chi («у»), u («мой»), vih («лопатки»). Предлоги миштекского языка без прикрас демонстрируют свою грубую природу: chisi huahi («живот, дом» — то есть перед домом); sata huahi («спина, дом» — позади дома).

Союзы столь же прозрачны. «И» в языке майя — yetel, в мексиканском — ihuan. Можно было бы предположить, что такая незаменимая связка давно должна была превратиться в неразложимую единицу. Напротив, оба этих слова сохраняют свое полное материальное значение. Yetel — это соединение y («его»), et («спутник») и el («определенное окончание существительных»). Ihuan — это притяжательное i и huan («соратник», «спутник»), используемое также как окончание для образования определенного класса множественных чисел.

Недостаток истинных союзов и относительных местоимений во многих американских языках восполняется обращением нашего плана выражения. Относительное придаточное предложение становится главным. В этом есть определенная логическая справедливость; ибо, если мы задумаемся, станет очевидным, что главное суждение в нашей конструкции представлено как одно из условий придаточного. «Я утону, если упаду в воду» означает, что из различных результатов моего падения в воду одним из них будет то, что я утону. «Я последовал по дороге, которую вы описали» означает, что вы описали дорогу, и одним из результатов этого вашего действия было то, что я последовал по ней.

Это объясняет план построения сложных предложений в языке кечуа. Вместо того чтобы сказать «я последую по дороге, которую вы описываете», конструкция такова: «вы описываете, эту дорогу я последую»; и вместо «я утону, если упаду в воду», было бы: «я падаю в воду, я утону».

Мексиканский язык вводит относительное придаточное предложение словом in, которое является артиклем и указательным местоимением, или, если суждение является условным, словом intla, которое на самом деле означает «внутри этого» и передает смысл, что главное предложение включено в условия придаточного. Условная частица какчикельского языка — vue («если»), которая, по-видимому, является просто частицей утверждения «да», используемой для расширения придаточного предложения, которое, как правило, ставится первым.

Или может быть принято условное расположение слов, которое будет передавать идею определенных придаточных предложений, например, выражающих сходство, как это часто бывает в мексиканском языке.

§ 15. Двойственное число в американских языках.

В своем замечательном философском исследовании двойственного числа в языке Гумбольдт заложил основу лингвистической теории числительных, которая еще не получила того развития, которого заслуживает. Здесь он приводит двойственные и множественные окончания ряда американских языков и объясняет мотивы, на которых они основывают инклюзивные и эксклюзивные формы множественного числа, столь распространенные среди них. По сути, это разновидность местоименного двойственного числа, ограниченная первым лицом во множественном числе.

Это, продолжает он, отнюдь не единственное двойственное число в этих языках. Некоторые из них выражают оба других класса двойственного числа, которые он называет. Так, в тотонакском языке есть двойственное число для всех объектов, которые появляются парами в природе, таких как глаза, уши, руки и т. д.; в то время как арауканский язык равен санскриту в распространении грамматического выражения двойственного числа на все части речи, где оно может найти надлежащее применение.

§ 16. Эссе Гумбольдта об американском глаголе.

Эссе об американском глаголе, переведенное на следующих страницах, никогда ранее не появлялось в печати ни на немецком, ни на английском языках. Оригинал рукописи находится в Королевской библиотеке в Берлине, откуда я получил копию. Автор упоминает это эссе в нескольких отрывках своих печатных работ, наиболее полно — в своем «Письме к М. Абелю-Ремюза» (1826), в котором он говорит:

«Несколько лет назад я прочитал в Берлинской академии мемуары, которые не были напечатаны, в которых я сравнил ряд американских языков друг с другом исключительно в отношении того, как они выражают глагол, объединяющий субъект с атрибутом в суждении, и с этой точки зрения я распределил их по различным классам. Поскольку эта черта доказывает, в какой степени язык обладает грамматическими формами или близок к их обладанию, она является решающей для всей грамматики языка».

При чтении мемуаров я был настолько впечатлен остротой и справедливостью их анализа американских глагольных форм, что подготовил перевод, который сейчас представляю.

В более недавних исследованиях американского глагола, появившихся из-под пера Фридриха Мюллера, Дж. Хэммонда Трамбулла и Люсьена Адама, мы имеем тот же центральный элемент речи, подвергнутый критическому исследованию умелыми руками. Но мне кажется, что никто из них не подошел к этой теме с широкими философскими концепциями, которые впечатляют читателя в этом эссе Гумбольдта. Хотя прошло шестьдесят и более лет с тех пор, как оно было написано, я уверен, что оно даст обильную пищу для размышлений серьезному исследователю языка.

О глаголе в американских языках. Вильгельм фон Гумбольдт

Перевод с неопубликованного оригинала. Д. Г. Бринтон, доктор медицины.

Вы недавно имели любезность внимательно выслушать мое эссе «О происхождении грамматических форм».

Я желаю сегодня применить принципы, которые я тогда изложил в общем виде, к конкретному грамматическому пункту через ряд языков. Я выбираю языки Америки как наиболее подходящие для такой цели и выбираю глагол как самую важную часть речи и центральную точку каждого языка. Не вдаваясь в анализ различных частей глагола, я ограничусь тем, что составляет его специфический глагольный характер — объединение субъекта и предиката предложения посредством понятия Бытия. Это одно составляет сущность глагола; все остальные отношения, как лиц, времен, наклонений и классов, являются лишь вторичными свойствами.

Вопрос, на который нужно ответить, поэтому таков:

Через какую форму грамматической нотации рассматриваемые языки указывают, что субъект и предикат должны быть объединены посредством понятия Бытия?

Я полагаю, что достаточно ясно показал, что язык может иметь большое разнообразие видимых форм и может выражать все грамматические отношения с определенностью, и все же, взятый в целом, он может не иметь истинной грамматической формы. Из этого возникает существенное и реальное градуированное различие между языками. Это различие, однако, не имеет ничего общего с вопросом о том, используют ли конкретные языки исключительно агглютинацию или флексию, поскольку все они начинались с агглютинации; но в языках высшего класса она стала по своему воздействию на разум идентичной флексии.

В качестве языков высшего класса достаточно назвать культурные идиомы Азии и Европы — санскрит, греческий и латынь, чтобы применить к ним вышеуказанное утверждение. Однако еще более необходимо тщательно понять структуру тех языков, которые находятся на более низком уровне, отчасти потому, что это убедит нас в правильности классификации, отчасти потому, что эти языки менее известны.

Достаточно взять какое-то одно ведущее грамматическое отношение. Я выбираю для этой цели глагол как самую важную часть речи, с которой большинство других вступают в отношение и которая завершает формирование предложения, грамматическую цель всего языка — и часто охватывает ее целиком в себе. Но я ограничусь исключительно тем, что делает глагол глаголом, характерной нотацией его специфической глагольной природы. В каждом языке этот пункт является самым важным и самым трудным, и его нельзя сделать слишком ясным, чтобы пролить свет на весь язык. Лингвистический характер можно определить через этот пункт самым коротким и верным способом.