«Филиппинские острова, 1493–1898. Том 30: 1640 год»

Два брата также умерли в один и тот же день и в один и тот же час. Старший был священником по имени брат Антонино де Санкта Мария, который прибыл в эту провинцию из колледжа Санкто-Томас в Севилье, членом которого он был сделан благодаря своим глубоким познаниям в теологии. Младший был диаконом и жил в монастыре Херес-де-ла-Фронтера, где благодаря своему мастерству в пении он был сделан кантором. Они очень отличились во время плавания молитвой, молчанием и воздержанием. По пятницам и субботам они ели немного рыбы, которая предоставлялась всем. В остальные дни — поскольку из-за длительности плавания невозможно было иметь рыбу каждый день — они довольствовались сухарями, некоторым количеством изюма и небольшим количеством бульона, не прикасаясь ни к чему, сделанному из мяса. Они не позволяли готовить для себя ничего другого, чтобы не питаться иначе, чем остальные, и чтобы не причинять никаких хлопот другим. Младший умер в монастыре в Пуэбла-де-лос-Анхелес; старший скончался в тот же час в монастыре в Мехико. После его смерти обнаружилось, что он носил грубую металлическую рубашку; и что, поскольку он никогда не снимал ее даже во время болезни, она как будто вросла в его плоть. Эти два брата умерли самой радостной смертью. Не менее радостной была смерть монаха-мирянина по имени брат Гонсало де Сан-Педро, сына монастыря Сан-Пабло в Севилье. Его жизнь была очень святой; и при его генеральной исповеди, совершенной перед смертью, чистота его жизни была настолько ясно показана, что отец, принимавший исповедь, заявил, что брат Гонсало никогда не терял своей крещальной невинности, совершив смертный грех.

Смерть также унесла настоятеля, который вел этих монахов из Испании, отца брата Алонсо Дельгадо. После того как он потерял так много подчиненных, которых вел, было мало оснований для его желания остаться после них. С его смертью вся компания была практически распущена, многие из них умерли, а другие были рассеяны по монастырям Новой Испании. Разрыв был исправлен выбором в качестве настоятеля отца брата Мигеля де Сан-Хасинто, который проявил такое усердие, что с помощью Господа ему удалось восполнить число пятнадцати монахов, которые отправились из Испании. Затем они отправились из Мехико; и так велико было их желание служить Господу по образу, которому следовали монахи провинции, в которую они направлялись (которая, как было сказано, строже, чем в других провинциях ордена), что, когда они достигли порта Акапулько, они приняли образ филиппинских монахов — отказались от матрасов и начали спать на досках; вставали в полночь, чтобы читать заутреню, отправляясь из монастыря, где они были гостями, в церковь, чтобы прочитать ее; соблюдали час молитвы сразу после этого; и совершали дисциплину, соблюдаемую на островах. Они отплыли 23 марта 1595 года. На борту корабля они следовали обычаям ордена настолько близко, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Они достигли порта Манила 12 июня. С их приходом провинция почувствовала себя способной предпринять обращение провинции Нуэва-Сеговия. Эта провинция одна больше, имеет больше деревень и большее население, чем орден ранее взял под свою опеку в Маниле и Пангасинане. Шестеро монахов, как было сказано, были отправлены в Нуэва-Сеговию, а остальными были усилены миссии в Батаане и Пангасинане, где смерть проредила число миссионеров. Когда эти шестеро достигли Нуэва-Сеговии, отец брат Диего де Сориа и его помощник были очень обрадованы, желая приступить к обращению этой провинции, но будучи не в состоянии сделать это из-за незнания языка и того факта, что их было всего двое. Они колебались тем более из-за приказа, который получили вернуться в Манилу, если из Испании не прибудет ни одного монаха, чувствуя, что было бы неразумно начинать обращение, которое не могло быть продолжено регулярным наставлением.]

Глава XXXVI

Состояние, в котором монахи нашли индейцев в провинции

Эта земля была разорена не только непрерывными войнами, которые вели между собой все деревни, но еще больше — тем прочным миром, который они заключили с дьяволом. Они всецело подчинялись его дьявольской воле, хотя она была такова, что не было тирана, который обращался бы с покоренными и подвластными ему людьми так, как дьявол обращался с этими несчастными индейцами. Он привел их умы в такое состояние смятения, что они не могли отказать ни в чем, что он им приказывал, — хотя его требования были столь велики и тягостны, что не было ничего, к чему бы они ни приложили руки, с чего бы он не взимал дань и не приказывал им оказывать ему почести посредством какого-либо суеверия, угрожая им смертью в случае неисполнения. Они привыкли называть всякого, кому поклонялись, анито; и говорили, что у них есть добрый анито, которому они приписывали всю удачу, выпадавшую на их долю, и злой анито, который был причиной всех их невзгод, бедности, земных зол, болезней и смертей. Последнему они служили, чтобы он не причинил им вреда, а первому — чтобы он сделал им добро. У них было больше жриц, или анитер, чем жрецов, хотя были и последние — жалкий класс людей, справедливо презираемый за их порочный образ жизни. Дьявол входил в этих анитер, или колдуний, и через них, и при их посредничестве давал свои ответы. С помощью этих жриц индейцы совершали свои суеверные обряды и жертвоприношения, когда хотели умилостивить своих анито или получить от них что-либо. Если кто-то заболевал, анитеры немедленно приходили и с помощью масел и тысячи представлений убеждали его, что если он поверит в то, что они делают, они его исцелят. Затем на его глазах они совершали и демонстрировали тысячу фантастических вещей; и дьявол так усердно старался заслужить их доверие, что порой заставлял людей верить, будто душа покинула тело, а анитера вернула ее силой своих молитв и лекарств. Всякий раз, когда больной выздоравливал, они приписывали выздоровление своим собственным усилиям; если же он умирал, у них было вдоволь оправданий и причин, чтобы избежать вины и переложить ответственность на кого-то другого. Это старый трюк дьявола, с помощью которого он обманывал язычников древности, и точно так же обманывает этот введенный в заблуждение и глупый народ. Перед посевом на своих полях они обычно праздновали три торжественных праздничных дня, во время которых все мужчины предавались танцам, еде и питью до тех пор, пока не теряли способность стоять на ногах; а после этого следовало то, что обычно за этим следует, а именно — распущенность плоти. Женщины не пили, ибо это было весьма противно их обычаям, так как они очень трудолюбивы; но они восполняли это как могли, и в танцах и во всем остальном они справлялись не хуже мужчин. Если индейцы покидали свои дома и им случалось встретить кого-то, кто чихнул, они возвращались домой, даже если прошли уже дневной путь, как будто чихание было чем-то на дороге. Иногда они шли дальше, а иногда возвращались без промедления из пункта назначения. Если то же самое случалось, когда они начинали работу, они немедленно прекращали свой труд. Если по какому-либо подобному случаю они слышали пение определенной птицы, которую считали дурным предзнаменованием, они вовсе не продолжали начатое, даже если пропутешествовали много дней, и даже в случае целой армии на войне. Они поступали таким же образом, если птица прилетала или пролетала слева от них, или если она поворачивала клюв в ту или иную сторону. Точно так же было и с другими знаками, которые они считали дурными предзнаменованиями. Напротив, они были очень воодушевлены и радостны, когда предзнаменование было добрым; и хотя тысячу раз событие оказывалось противоположным тому, что предзнаменование, казалось бы, грозило или обещало, им никогда не не хватало оправданий, чтобы оставаться в своем заблуждении и продолжать вечно пребывать в этом пагубном невежестве. Когда они начинали путешествие по морю или по рекам, они бросали в воду определенное количество своей еды из почтения к дьяволу, чтобы умилостивить его, дабы он даровал им успех. Если они строили дом, они должны были совершить свои обряды, прежде чем войти в него; и если птица-предвестник влетала в него, они либо разрушали его, либо совершали тысячу жертвоприношений и суеверных обрядов, чтобы сделать его пригодным для жилья. Когда они покупали что-либо, они делали то же самое, прежде чем внести это в дом; и всякий раз, когда они отправлялись по какому-либо мелкому делу, те, кто уходил, и те, кто оставался дома, только и делали, что совершали суеверные действия, чтобы им сопутствовала удача. То же самое было со всем, что они делали или собирались сделать, в жизни и в смерти, в болезни и в здравии; и для этой цели их дома были полны приспособлений и утвари. Поскольку дьявол никогда не отступает от злой мысли и намерения быть как Бог, которые были у него в начале, он научил их тысяче суеверных обрядов, чтобы поклоняться и чтить его, очень похожих на те, что использует церковь в честь нашего истинного Бога. Отсюда у них были регулярные праздничные дни и дни, назначенные для их поклонения, и трехдневные праздники, подобные нашим великим церковным праздникам. Они носили на запястьях освященные бусы, которые давали им колдуньи с угрозами смерти, если они их снимут. У них была своя разновидность святой воды; и в одной деревне под названием Маси, которая была весьма склонна ко всякого рода суевериям, у них была некая вода, которой они омывали руки, ноги и лбы всех детей, особенно детей вождей. В результате этого они обещали им долгую и счастливую жизнь. У них были сосуды, подобные кружкам для подаяний, в которые они клали то, что предлагали анито. Эти ящики выставлялись в темных местах, спрятанные в оврагах, или в зарослях, или в тростниковых зарослях. Даже когда они находились на открытых и видных местах, и даже (как иногда случалось) когда в них помещали вещи большой ценности, никто не осмеливался взять из них что-либо, даже золото или камни, считавшиеся ими драгоценными. У них также были некоторые места поклонения, куда больные приходили молиться о здоровье и ели пищу. Когда они возвращались домой, они были обязаны бросить в этих местах горшки и другую утварь, с помощью которой готовили пищу, как посвященные своему анито через использование в этой трапезе, которая была своего рода жертвоприношением. Существовали разные места для разных недугов, в то время как для вождей были отдельные места. Они питали такое почтение к этим вещам, что даже став христианами, не осмеливались пойти и уничтожить вещи в этих местах, которые были посвящены дьяволу. Самим монахам приходилось идти туда и своими руками ломать и разрушать все эти вещи, сжигать их на глазах у индейцев и бросать пепел в реку. Они ничего не оставляли, даже драгоценных вещей, которые могли бы быть использованы на святые дела; ибо только так можно было разуверить индейцев и избежать впечатления алчности. Дьяволу были посвящены определенные деревья, цветы и горы, к которым никто не смел прикасаться, кроме как на службе и в честь их владельца, дьявола. Одним словом, они не имели права приложить руку ни к чему, не обратившись к нему и не посоветовавшись с ним как со своим Богом. Он часто говорил с ними на их собственном языке, так что они слышали и знали, что он присутствует, хотя и не видели его. Даже по сей день они рассказывают то, что он им говорил. Одна из этих анитер, которая впоследствии стала очень хорошей христианкой, рассказывала, как дьявол проделывал с ней тысячу трюков. Однажды она настойчиво умоляла его дать ей золото, вещь, о которой она часто просила его в другое время. Он пообещал ей это; и когда она проснулась ночью, то обнаружила свои запястья покрытыми золотыми браслетами и множеством нитей камней, высоко ценимых среди индейцев. Она снова заснула; и когда проснулась во второй раз, то не нашла ни одного украшения, ибо все исчезло, как сказочное богатство. Печаль, в которой ее оставил этот трюк, была больше, чем удовлетворение, которое она чувствовала, когда верила, что богата. Таким образом он обращался с ними как с детьми, обещая им богатства с помощью этих обманов и уверяя их в других вещах того же рода. Он говорил им, кроме того, что знает, что их предки должны вернуться к жизни снова; ибо они верили, что их умершие отцы и предки должны вернуться к жизни в этом мире. Таким образом он обманывал их; и даже когда пришли монахи, туземцы заявляли им, что навлекут на себя позор, если их предки, вернувшись в этот мир, застанут их исповедующими иную религию и закон, нежели тот, которому они сами следовали. Они иногда просили дьявола позволить им увидеть его; но он отвечал, что его тело столь тонко, что они не могут его видеть. Однажды, когда некоторые индейцы очень настойчиво просили его спуститься на крышу дома, где они жили, и поговорить с ними, он немедленно явился среди них; ибо у них там был камень, высоко ценимый среди них, который они называли максин. Он некоторое время двигался по земле и из этого камня говорил очень тонким и слабым голосом. Наконец камень и дьявол исчезли, оставив их очень довольными и еще более обманутыми, чем прежде. Когда дон Луис Перес дас Мариньяс был в Туе, в Новой Сеговии, до того как там появились монахи, он провел одну ночь недалеко от моря на берегу, у устья реки, которая проходит мимо деревни Пата, у подножия небольшого холма, который был посвящен дьяволу и где они приносили жертвы и праздновали фестивали в его честь. По этой причине никто не смел срубить палку или что-либо еще на нем, кроме как для службы дьяволу; потому что море мгновенно становилось гневным, поднимались ветры, и их дома были бы разрушены. Когда солдаты добрались туда, алькальд-майор той провинции (которым был капитан Меркадо) приказал индейцам нарубить кольев, тростника и веток для постройки хижин для солдат. Индейцы отказались и предложили принести все это из других мест, даже если это потребовало бы от них большего труда. Но испанцы не стали ждать так долго и силой заставили их нарубить то, что им было нужно, с этого маленького холма. В ту же ночь поднялся страшный ветер, взбаламутил море, погнал волны на берег и донес их до лагеря, который, как казалось, был в полной безопасности от такого происшествия. Солдаты и сам дон Луис были вынуждены бежать от опасности, потеряв многие вещи (некоторые из них большой ценности), которые были унесены морем или дьяволом в обмен на то, что они нарубили с того его холма. Даже после того, как туда пришли монахи, когда им понадобились дикие пальмы, которые были на том маленьком холме, не нашлось ни одного индейца, который осмелился бы срубить их, потому что они все еще были язычниками. Монахи послали двух мальчиков-христиан, которых они привезли из Пангасинана, и некоторых других, которые обучались в подготовке к крещению. Со временем они вырубили все на холме, без того, чтобы дьявол осмелился сделать так, как он привык. Все индейцы были поражены, не только в этой деревне, но и во всех остальных. Но в чем было чудо? Ибо когда монахи пришли обосноваться в этой деревне, дьявол пожаловался ее туземцам, говоря, что он уходит и что они никогда больше его не увидят — потому что, как он сказал, с того дня появился кто-то другой, кто будет иметь с ними дело. Однако он не сказал им, кто это. «Одно только скажу вам, — сказал он, — остерегайтесь верить тому, что услышите от этих людей в длинных одеждах, которые пришли сюда, ибо я уверен, что мертвые воскреснут». Он сказал это им в отношении их предков, так как хотел, чтобы они верили, что мертвые будут очень огорчены, если вернутся к жизни и найдут своих потомков далекими от того, чему они следовали при своей жизни. Дьявол внушил им веру, что, когда человек умирает, его душа обязана пересечь реку или озеро, где есть лодка, управляемая старым лодочником; и чтобы оплатить свой проезд, они привязывали немного денег к руке умершего. Они верили, что ни одна женщина не может пройти, чьи руки не были татуированы черным в соответствии с их обычаем. Они также имели обыкновение хоронить вместе с умершим еду для путешествия, масло, которым он мог бы помазать себя, одежду для облачения и немного золота на случай непредвиденных обстоятельств, которые могли возникнуть. Если умерший был вождем, они обычно хоронили вместе с ним одного или двух рабов, чтобы они служили ему там, на каких-то очень цветущих и приятных полях, где, как научил их дьявол, они должны были вести восхитительную жизнь, едя, пья и наслаждаясь, пока не вернутся во второй раз в этот мир. До сих пор живы многие индейцы, которые рассказывают обо всех этих вещах, и есть даже язычники, которые верят им, потому что у них не было монахов, к которым они могли бы обратиться за наставлением. Они также рассказывают о некоторых очень озорных трюках, которые дьявол проделывал с ними. Случалось иногда, что когда человек был один в поле, он натыкался на существ, напоминающих маленьких женщин. Они обманывали его и либо заманчивыми словами, либо силой помещали его в заросли, а там подбрасывали в воздух, как будто он был мячом; затем они оставляли его там, полумертвого. Если он решался уйти оттуда и пробраться в деревню, он оставался на много дней как бы вне себя и полуглупым; если же нет, то умирал там жалкой смертью. Однажды один индейский вождь отправился в море со многими людьми на своем судне. Они утонули и погибли в море, не оставив никого, кто принес бы весть. Поскольку они не вернулись, их родственники советовались с дьяволом, чтобы узнать, где они; и он ответил им, что они не испытывают никакой боли, потому что достигли порта в очень богатой и плодородной стране, известной как Мексика, где они очень счастливы. Остальные поверили ему, хотя и не знали, что существует такая земля, пока впоследствии не услышали, как монахи говорят о Мексике. Затем они задавали много вопросов относительно их суждения об этом вожде и тех, кто сопровождал его. Отцы разуверили их и исправили ложь, которую сказал им дьявол, — как будто их крошечные лодки могли пересечь такой великий и такой ужасный океан или нести достаточно провизии на такое долгое время, какое необходимо, чтобы добраться оттуда до Мексики! Кроме того, дьявол показал в своих отношениях с ними, насколько он тираничен и жесток и насколько склонен к уничтожению людей, заставляя их убивать некоторых на своей службе. Это было очевидно не только из их закона, требующего погребения живых вместе с мертвыми, как было рассказано, но и из других законов. Например, когда умирал сын, жена или брат какого-либо вождя, он скорбел; и во время этого траура он постился, даже не едя риса, который является обычным хлебом той страны, или не употребляя вина — лишение, которое для народа, столь любящего вино, как этот, должно было быть большим испытанием. Все это время он не прикасался к мясу или рыбе, а ел только коренья и продукты земли и пил воду. Этот траур длился иногда годами, иногда меньше, в зависимости от любви и уважения, которые испытывались к покойному. Когда людям деревни казалось, что время траура длилось достаточно долго и что было бы хорошо для их вождя и главы относиться к себе более милостиво — возможно, потому, что в это время они сами пили меньше, чтобы показать свое сочувствие своему господину, — они обсуждали это между собой, а затем с ним. Если он соглашался с ними, они все вносили вклад, чтобы купить раба, которого передавали ему; и перед всеми ними вождь отрубал рабу голову. С этим траур приходил к концу, и он немедленно начинал пить с ними, как человек, умирающий от воздержания. Был один индеец, который, когда монахи пришли в эту страну, признался, что убил двенадцать рабов таким образом по разным случаям, когда был в трауре. Это, однако, был не самый почетный способ положить конец трауру; ибо те, кто мог убить кого-либо из своих врагов, делали это, даже если это была женщина, ребенок или старик, которых они убивали. Это был лучший способ завершения траура, и поэтому ему больше всего следовали те, кто был в трауре. У них также был другой жестокий обычай, подобный этому, которому они следовали в своих войнах, которые одна деревня вела с другой по малейшему поводу. Если когда-либо они приходили к соглашению вместо ссоры, это должно было быть сделано не без пролития человеческой крови; и сторона, которая, по их мнению, была неправа или была более слабой, покупала раба и передавала его другой стороне. Затем все эти другие убивали его, никто не упуская возможности нанести ему рану, даже если он был уже мертв. Они разрезали его на куски; и этим они оставались довольны, как будто эта месть была совершена против всех их противников. Поскольку их войны и вспышки были столь частыми, смерти, которые происходили таким образом, должны были быть очень многочисленны, хотя число тех, кого они убивали на войнах, было гораздо больше. В общем, они заставали своих врагов врасплох и убивали их всех, не исключая женщин, детей и стариков. Такова была их жестокость и их безумие в этом регионе, что убить любого из них было большой честью среди них; и этого было достаточно, чтобы дать убийце имя доблестного человека и даровать ему привилегию использования определенных знаков чести, зарезервированных для доблестных. Их никто не мог принять, кто не убил человека, неважно кого. Они получили приказ поступать так от дьявола, под страхом смерти для того, кто примет эти знаки чести, не убив другого. Таким образом он подстрекал их к тому, чего больше всего желал, а именно — проливать человеческую кровь, убивать тело и уносить душу в ад. В конце концов, их пороки были таковы, как можно заключить из сказанного. Они были народом, оставленным рукой Божьей и управляемым дьяволом в соответствии с его законами — без суждения, или разума, или смысла, потому что их умы были полностью отняты тем, кто управлял ими. В частности, они были чрезвычайно мстительны, горды, завистливы, необычайно алчны и преданы бесстыдному и необузданному распутству. Прежде всего, они были пьяницами от мала до велика, и каждый из их пьяных пиров превосходил все остальные. От этого порока все другие пороки следовали вереницей, как будто они были связаны с ним; и это пьянство было непрерывным и чрезмерным. Они были языческим народом, без сверхъестественного света, хотя он был под рукой; и их естественный свет был настолько затемнен и искажен дьяволом, что они считали того человека счастливейшим, кто мог больше всего предаваться этим порокам. Все они находили в этом удовольствие и огорчались, когда, как случалось порой, не могли совершить их; они завидовали тому, кто зашел в них дальше всех, ибо считали его самым могущественным — как, действительно, было в целом верно, что человек, обладавший наибольшей властью, был самым порочным. Что касается их браков, то они заканчивались, как только муж был раздражен своей женой или жена своим мужем. Этого было достаточно с любой стороны, чтобы заставить их расстаться и заключить новый брак, если только у них не было детей; ибо они так любили своих детей, что этой связи было достаточно, чтобы удержать их от расставания и заставить терпеть друг друга. Причиной, которая влияла на них, было их желание не разлучаться со своими детьми или не огорчать их. В качестве жен мужчинам разрешалось иметь тех, за кого они могли дать приданое, ибо именно муж дает приданое. Но если первая жена принадлежала к семье вождя, она не соглашалась, чтобы ее муж женился на ком-либо рангом ниже ее; и если первая жена не была этого ранга, муж не мог найти женщину высокого происхождения, которая впоследствии вышла бы за него замуж — за исключением какого-то очень необычного случая, например, когда он был очень могущественным или очень доблестным. Своим равным по рангу мужья давали большое приданое, которое практически находилось во власти отцов и родственников женщины. С другой стороны, если они женились на женщинах ниже их по рангу, они не наделяли их приданым. Далее, если, как было сказано, равные расставались друг с другом в результате какой-либо ссоры или неприязни, и впоследствии мужчина хотел, чтобы женщина вернулась в его дом, они требовали от него новое приданое, точно так же, как если бы это был новый брак. Следовательно, если они однажды расставались, они редко воссоединялись. Столь обычным было расставание, что почти не было мужчины или женщины, которые не были бы разведены с законной женой или мужем. Это было вещью, которая вызывала много проблем, когда они должны были креститься, поскольку они жили в неподобающих брачных отношениях из-за того, что мужчины отпустили своих первых жен, а женщины — своих первых мужей, и вступили в брак с другими, в то время как первые были еще живы.

Глава XXXVII

Начало обращения этих индейцев Новой Сеговии

Эти индейцы находились в этом жалком состоянии, когда в эту провинцию прибыли шесть новых монахов. Они были встречены отцом фра Диего де Сориа и его соратником с великой радостью; и два отца вознесли многие благодарения Господу за то, что Он вспомнил об этих душах и послал им проповедников. Отец фра Диего немедленно сказал, что он очень близко к сердцу принимает собирание в церковь этих племен, которых до того времени он не пытался обратить из-за приказа вернуться, если в том году из Испании не приедет ни одного монаха. Он чувствовал, что было бы плохим планом крестить кого-либо, пока он находится в этом сомнении, из-за опасности оставить новокрещеных без учителя посреди стольких язычников; ибо было морально достоверно, что они вернутся к своему дьявольскому поклонению, если их оставить одних. Они были бы вынуждены сделать это не только силой, которую язычники вокруг них наверняка применили бы в деле такого рода, но и по своей собственной слабости, будучи новорожденными в вере, и из-за их скудного обладания не только духовной, но даже естественной энергией, будучи развращенными столь многими и столь злыми обычаями, в которых они родились и провели всю свою жизнь. Но теперь, когда были монахи, чтобы поддерживать, укреплять и сохранять в вере тех, кто мог быть обращен, отец фра Диего был очень воодушевлен и немедленно начал составлять план, которому следовало следовать в этом духовном завоевании. Первым делом, определенным для этой цели, было то, что все должны всем сердцем вверить себя Господу, которому принадлежала вся эта работа. Поэтому монахи, прибывшие первого августа 1595 года, были собраны в монастыре города до середины сентября, проводя все это время днем и ночью в постоянной молитве, умоляя Господа направить все их действия так, как будет наиболее подходящим для работы, столь исключительно Его собственной, какой было обращение этих индейцев. С этой целью они молили Его прежде всего о том, чтобы Он обратил их самих, даровав им чистоту жизни и знание этого языка, который они никогда не слышали и для обучения которому у них не было учителей; и, наконец, чтобы Он дал им терпение, мужество и добродетель, чтобы жить и пребывать посреди этого варварского и кровожадного народа, не имея другой защиты, кроме божественной помощи. Столь варварским и кровожадным был этот народ, что, как было сказано, испанцы не осмеливались выходить из своего города, если не были хорошо вооружены и не ходили группами; в то время как монахи были обязаны ходить, как они действительно и ходили, в индейские деревни безоружными и одними, за исключением божественного сопровождения. Дьявол, капитан вражеских войск, не был беспечен, когда увидел, что против него объявлена война; и испанские часовые, совершавшие свои обходы вокруг города ночью, видели мастифа необычайного размера, ходившего кругами вокруг церкви и монастыря. Поскольку в доме ни одного из испанцев не было такого мастифа, тем более среди индейцев, и поскольку они не видели такого животного ни до, ни после, они не могли сомневаться, кто это был. Это была особая милость Господа — показать дьявола в видимой форме, чтобы монахи могли укрепить свои молитвы и с большей настойчивостью обратиться к Тому, кто несомненно благоволил им, ибо теперь они видели своего врага, который желал проглотить их целиком. Они также заметили, что он был очень активен среди своих индейцев; ибо монахи часто слышали их (иногда днем, но обычно ночью) в деревнях вокруг города, называемых Далуду и Токолана, и в домах на полях в той округе, производящих большой шум своими голосами и своими гасас — которые являются их колоколами, хотя они не сформированы как наши колокола. Отец фра Диего де Сориа сказал другим монахам с тоном уверенности: «Отцы, этот шум, который мы слышим, — это индейцы, совершающие жертвоприношения демонам; ибо, побуждаемые своим дьявольским усердием, они теперь предлагают особые службы дьяволу и стараются умилостивить его праздниками, чтобы он хранил и оберегал их в их древних обрядах и обычаях. Молитесь же, преподобные отцы, Господу о Его благодати, чтобы Он изгнал из земли Князя Тьмы, который держит ее под своей тиранией. Готовьтесь, ибо вскоре мы вступим в конфликт с ним. Через несколько дней вы будете рассеяны по деревням этих язычников и будете подвержены великим опасностям. Вы обнаружите, что вам придется иметь дело с ним, ибо именно он является сильной армией, охраняющей это его жилище. Поэтому он будет стараться защитить его и атаковать тех, кто ищет его и кто стремится изгнать его оттуда. Но будьте мужественны, ибо на нашей стороне Тот, кто победил дьявола и кто каждый день заставляет Своих последователей побеждать его». Это было сказано не глухим, а тем, кто очень хорошо знал истину того, что было сказано. Хотя они чувствовали уверенность, что победят с божественной помощью, они приготовились, с молитвой, постом и страданием, к опасностям и невзгодам, без которых никогда не бывает конфликта, а тем более победы. Пока это происходило в городе, отец фра Диего стремился к тому, чтобы церкви были воздвигнуты в Пате, Абулуге и Камаланиугане — что было легко сделано, потому что церкви были очень маленькими и бедными. Затем отец фра Диего провел совет монахов и сказал им: «Было бы хорошо бросить жребий, чтобы увидеть, в какую из каждой из этих четырех деревень отправятся ваши Преподобия». Они ответили: «Нет причин зависеть от неопределенных жребиев, ибо всегда уверен в счастливом жребии тот, кто находится под властью послушания. Распоряжайтесь нами, ваше Преподобие, как кажется вам лучшим; ибо без всякого ответа мы каждый из нас отправимся очень довольными туда, куда направит нас указание нашего настоятеля». Отец фра Диего был рад услышать столь мудрый ответ, и столь подобающий для давших обет монахов; и назначил отца фра Мигеля де Сан-Хасинто и отца фра Гаспара Сарфате в церковь Святой Марии Магдалины в Пате; а отца фра Амбросио де ла Мадре де Диос в Абулуг, с братом фра Доминго де Сан-Блас в качестве его спутника, направив их построить или закончить церковь в честь Святого Фомы Аквинского, доктора церкви. Отец фра Антонио де Сориа с другим братом отправился в Камаланиуган. В городе остались отец фра Диего де Сориа и отец фра Томас Кастеллар, который немного освоил язык. В дополнение к этому отец фра Диего выезжал посещать все деревни, к великой духовной и временной пользе индейцев.

Первая церковь индейцев, воздвигнутая в этой провинции, была в деревне Пата. Там был вождь по имени Иринган, который был предан испанцам и привязался к монахам, будучи в очень близких отношениях с ними. Он был, соответственно, очень рад принять их в своей деревне, куда они прибыли в день Святого Креста в сентябре. Они были вне себя от радости, обнаружив в ней установленный крест высотой в три с половиной брасы. Когда они спросили индейцев, как они его получили, те ответили, что до того, как монахи прибыли в эту провинцию, на индейцев напала заразная болезнь, от которой многие умерли. Случилось так, что в то время в этой деревне был испанец, Хуан Фернандес де Нахара, мирный человек, очень любимый индейцами. Многие из них приходили к нему просить лекарство для своих больных. Он, жалея их нужду, ответил им: «Друзья, я не могу вылечить вас. Это Бог может вылечить эти недуги. Давайте уповать на Него и на Его единственного Сына, который стал человеком и умер на кресте. Давайте верить, что Его знаком Он исцелит вас. Ибо это вещь, которую мы, христиане, чтим и высоко ценим; и может быть, что ради этой преданности Бог пожалеет вас. Принесите два куска дерева, и давайте сделаем его». Он сделал крест, и индейцы установили его. Нахара и его спутники пали на колени и отпраздновали установку креста, стреляя из своих аркебуз с величайшим благоговением и почтением. Индейцы, подражая им, чтили его на свой манер. Результат был чудесным, ибо эта заразная болезнь немедленно начала так явно идти на убыль, что индейцы не могли не видеть этого результата, какими бы варварами они ни были. Один из них, тот, кто принял отцов, сделал маленький крест и прикрепил его к своей кровати, чтобы он мог защитить его от этой болезни, и таким образом он достиг своего желания. Когда монахи входили в эту и другие деревни индейцев, они абсолютно не знали языка; и во всех деревнях не было ни одного человека, который желал бы принять веру, поскольку она никогда не проповедовалась им. Они никогда в жизни не слышали о ней ни слова; напротив, дьявол держал их предубежденными против нее — угрозами, которые он произносил, и говоря им, что их предки вернутся и будут очень огорчены, обнаружив их под другим законом, нежели тот, которому они следовали. Более того, дела, которые они видели совершаемыми христианскими испанцами, которых они знали там, были не таковы, чтобы побудить их к обращению или заставить их ценить христианский образ жизни. В то время они не знали никаких монахов, хотя и слышали о них, но очень смутно и неопределенно, из сообщений, принесенных из Пангасинана. Соответственно, они чувствовали недоверие к монахам и верили, что они следуют обычаям солдат, потому что принадлежали к нации последних. Сначала, поэтому, они не питали к ним никакого доверия и не могли понять, каковы были их цели в приходе жить в индейские деревни. Они боялись, что монахи будут похожи на других христиан, которых они видели, которые приходили, чтобы попытаться отобрать у них их золото и все, что они ценили. Подозрительно относясь к этому, некоторые деревни отказывались принять их, например, деревня Маси. Но в деревне Пата их приняли любезно, и они построили свою бедную церковь и крошечное жилище, сделанные не из чего иного, как из тростника и нипы или соломы, и из очень тонких кольев. Даже за это им пришлось заплатить индейцам гораздо больше, чем стоили материалы, как и за труд тех, кто строил ее. Однако отцы не думали о расходах, но она казалась им очень хорошей; и по сей день они хвалят этот дом и считают его очень хорошо построенным. Поскольку монахи не понимали языка и даже не имели переводчиков или толмачей [нагуататос], с помощью которых они могли бы общаться с индейцами и объяснять закон Божий, который они пришли проповедовать им, они трудились много с очень малыми результатами. Индейцы, которые были очень недовольны, видя их в своих деревнях, не давали им ничего есть; и нужда и голод, которые они терпели, были очень велики. Хотя они страдали радостно ради любви к Богу, все же эти вещи имели свое естественное воздействие на их тела; и отец фра Мигель де Сан-Хасинто страдал от сильной боли в желудке, а его спутник — от головокружения. Оба этих недуга были вызваны отсутствием пищи, ибо как только у них появлялось что-нибудь поесть, они выздоравливали. Но не часто у них было достаточно пищи, поддерживая себя в основном ничем, кроме трав, причем слабительных, которые скорее уменьшали их силы, чем давали им пропитание. Во время еды один из них читал главу из Священного Писания, и когда это заканчивалось, они приступали к своей скудной трапезе. Тот, кто заканчивал свою трапезу первым, читал другую главу Писания, а затем они воздавали благодарение Богу, насытив свои души, а не желудки. [В один день Святого Доминика монахи обнаружили, что им нечего есть, кроме риса, сваренного в воде (который заменяет хлеб в этой стране); и как раз во время еды пришел индеец и дал им очень хорошую рыбу вида, называемого бобо. Это лучший вид рыбы, известный в этой стране, и это была лучшая рыба такого рода, которую отцы когда-либо ели. Она была поймана в реке, где ее никогда раньше не видели, и в такое время года, когда эта рыба обычно не встречается, даже в реках, в которые она заходит для нереста. Отцы, соответственно, приняли это как чудо, дарованное им, чтобы они могли должным образом отпраздновать день основателя своего ордена. Вскоре после этого отцы нашли человека, который дал им рыбу, оставленным умирать, но все еще живым. Благодаря их заботе он был исцелен и впоследствии крещен. Отцами, с которыми это произошло, были отец фра Амбросио де ла Мадре де Диос и фра Доминго де Сан-Блас. Это было в августе, и, поскольку отцы начали свою работу в сентябре предыдущего года, их страдания длились почти год. В это время случилось так, что августинский монах пришел в деревню Пата и, увидев страдания этих монахов, был очень потрясен и упрекнул индейских вождей за обращение, которое они предложили монахам. Монахи не хотели просить индейцев даже о немного рыбы, хотя в реке, протекавшей мимо деревни, их было очень много. Слова августинца возымели некоторое действие, и индейцы принесли им немного рыбы, хотя и не очень много. Обычаем отца фра Луиса де Гранада было читать немного после того, как была сказана молитва, а затем обсуждать прочитанное и говорить о том, что они узнали из языка индейцев. Затем они немного отдыхали, а после этого совещались по какому-либо пункту богословия, наконец возвращаясь к языку, ибо они больше думали об открытии нового слова, чем о нахождении богатой жемчужины. Со временем Господу было угодно вознаградить их усердие, дав им владение языком, так что они могли понимать индейцев и наставлять их в законе Божьем. Они перевели христианское учение на их язык и заставили детей заучивать его. Им удалось получить многих детей для крещения. Оракулы дьявола прекратились в этой деревне Пата, где они были преданы колдунье по имени Фуланган.] В это время в деревне рядом с этой, называемой Кабакунган, была знаменитая индейская анитера, или жрица, с которой дьявол часто говорил и чьими устами в те дни он произносил самые ужасные вещи. С ее помощью враг вызывал большое отвращение к вере среди людей там. Монахи пытались запугать ее и несколько раз угрожали ей, что если она не прекратит, они заставят ее наказать в испанском городе или отправят в Манилу; но она, подстрекаемая тем, кто вдохновлял ее, притворялась, что не понимает, и продолжала свое нечестие. Монахи, как последнее средство, сочли лучшим послать индейского вождя, который стал хорошим христианином, чтобы поговорить с ней. Его звали дон Франсиско Иринган. Они надеялись, что он сможет переубедить ее или, по крайней мере, предотвратить ее развращение людей. Если они потерпят неудачу в этом, они решили предать ее суду. Иринган не осмелился нести это послание этой ведьме без более сильного оружия, чем ее, и попросил у отцов крест. Монахи, у которых под рукой не было ничего лучше, нарисовали его на ткани, которую Иринган повязал на голову, и использовали только перо и чернила. Это было так легко, что он сделал или нарисовал не один, а несколько. Эта одна вещь так сильно напугала дьявола, что, не осмеливаясь стоять перед индейцем, вооруженным крестами, он схватил свою жрицу, и она исчезла. Ни он, ни она никогда больше не появлялись, и никогда не было известно, куда он унес ее или что он сделал с ней. В результате этого чуда и многих других, с помощью которых Господь дал кредит Своему евангелию, индейцы начали чувствовать уважение к закону, который монахи проповедовали им. Последние были очень воодушевлены, когда увидели, что Господь благоволит им; и отец фра Диего де Сориа решил предпринять очень трудное и опасное предприятие, которое, в случае успеха, значительно помогло бы в этом обращении. Случилось так, что господин этой деревни Пата, Маси и других, по имени Сирибан, очень благородный и доблестный индеец, в это время удалился в горы, спасаясь от алькальда-майора, перед которым некоторые из его соперников выдвинули против него обвинения в том, что у него много жен. На самом деле у него было не более двух — одна из них равная ему по рангу; а другая более низкого ранга, но более любимая, потому что у него была дочь от нее, которую он нежно любил, как того заслуживал ребенок. Алькальд-майор приказал арестовать этих двух женщин; и он приказал выпороть их, хотя одна из них была беременна. Отчасти из обиды за это, а отчасти из страха, что алькальд-майор захватит его (как он и намеревался), Сирибан удалился в горы, сопровождаемый сильно вооруженной охраной. Его целью не было вести войну против испанцев, ибо он никогда не предпринимал ничего подобного, а просто защитить себя, если они попытаются захватить его, как того желали его враги. Однако он всегда держал свою особу в безопасности, будучи индейцем большого мужества и большой изобретательности; человеком благородного происхождения, хороших побуждений и доброго нрава. Он был, соответственно, очень любим своими подданными, которые сопровождали и охраняли его с великой верностью. Все это произошло до того, как монахи прибыли в провинцию, ибо если бы отец фра Диего был в ней, алькальд-майор не сделал бы того, что сделал. Отец фра Диего увидел, что если он сможет обратить этого индейца, многие другие наверняка последуют за ним в церковь, и решил попытаться обратить его. Для этой цели он приготовился многими молитвами и мессами, и слезами своими и других монахов, в ответ на что Господь побудил индейцев назначить место, куда отец фра Диего мог бы прийти и поговорить с ним. Отец фра Диего дал ему заверение, что никакой другой испанец не придет туда, и что не будет никаких индейцев в засаде и никакого обмана. Они беседовали друг с другом, и отец фра Диего смог дать Сирибану такие заверения, что тот спустился со своей свитой в деревню Пата, отдался как ягненок в руки отца фра Диего и начал как ребенок учить христианские молитвы и учение, желая принять закон, которому учили монахи. Он был занят этим до конца Великого поста; и на Пасху был крещен в городе испанцев вместе с семью другими вождями. Это были первые взрослые христиане этой провинции Новая Сеговия. Дон Диего, как звали Сирибана, имел своими крестными отцами алькальда-майора и некоторых других ведущих испанцев. Это был день великой радости для деревень; и дон Диего Сирибан и его соратники стали очень дружелюбны к испанцам. Дон Диего был очень благодарен и был большой помощью христианству; он привлек многих к вере, не только своим примером, но и своими словами. Многие взрослые теперь начали креститься; но самым большим и самым верным урожаем был урожай детей, потому что Господь в это время послал великую чуму эпидемической оспы по всей провинции. Она была столь злокачественной, что не оставляла в живых ни одного ребенка; и чтобы дети могли иметь вечную жизнь, Господь дал возможность монахам крестить их в течение всего времени эпидемии. Результатом был великий урожай душ для небес, посланный из земли, которая всегда до этого поставляла урожай для ада. Новые проповедники евангелия постоянно крестили детей; и, поскольку эта деятельность была столь верной и определенной в своих результатах, они находили в ней большое удовольствие. Они уже забыли и презирали все невзгоды, которые претерпели в своих долгих путешествиях, своих опасных недугах и своих изнурительных поездках, будучи довольны вкусом плодов, которые были столь обильны, которые пришли столь рано и которые были столь угодны Богу. Бог также показал, что Он доволен добрыми услугами монахов, принимая из их рук такое изобилие и такие милостивые начатки. Монахи также обещали себе чудесные результаты от своего труда, который начался столь чудесно. Не только здесь, но и во всех церквях, которые были основаны, служители этой провинции заметили, что первыми телами, которые были погребены в них, были тела крещеных младенцев, чтобы владение ими могло быть принято первыми телами тех, кто, как мы достоверно знаем, отправился прославлять и населять небеса. [Господь также показал Себя очень добрым к взрослым временами. В одном случае, в ответ на молитвы индейца-христианина, Он защитил его поля от нашествия саранчи, которая опустошила поля всех его соседей-индейцев.]

После того как церковь Паты была основана, планировалось воздвигнуть другую, столь же большую, в Абулуге, более густонаселенном городе, жители которого были очень горды и высоко ценили себя. Индейцы пришли помочь в ее строительстве, не из-за платы, которую они получили — ибо, как они очень скоро показали, они дали бы гораздо больше, чтобы не пустить монахов в свою деревню, ибо дьявол держал их предубежденными против отцов, — но потому, что они боялись алькальда-майора, который приказал им сделать это. Даже пока они работали над ней, они провели совет, на котором согласились сделать все, что могли, чтобы помешать этому и изгнать монахов. Вожди составили план, чтобы некоторые из них отправились в город Манила и там добились того, чтобы монахов принудили покинуть их деревню и отдать их обратно их варварскому и языческому образу жизни. Поручение этого дела было возложено на двух вождей, которые были дядей и племянником, одного звали Кафугао, а другого — Тулиау. Они подготовили судно и дали своим послам большое количество золота, чтобы выполнить свою цель; и последние действительно отплыли, чтобы добиться этого. Штормов и опасностей моря, которые они претерпели в этом путешествии, было много; потому что море этих берегов очень бурное и штормовое. Однако, пробиваясь против ветра, они достигли Бигана, главного города провинции Илокос. Здесь они говорили с вождями там, рассказывая о своих намерениях и замыслах, и о цели, которая привела их в Манилу. Люди Илокоса сказали им, что они совершают ошибку и что теперь, когда у них в земле есть испанцы, противиться присутствию там священников — значит тщетно стараться. Но Кафугао, который занимал самый высокий ранг среди них всех, был столь упрям, что убеждал своего племянника Тулиау продолжать их путешествие в Манилу, потому что они могли добраться до нее за шесть дней плавания. Они отплыли, и хотя погода была хорошей, а море спокойным, они не могли продвинуться ни на шаг и не добились ничего, кроме того, что продвигались, а затем возвращались назад. Таким образом они провели много дней, даже добираясь до порта под названием Пурау, который был немногим более чем в дне пути. Это было тем более чудесно, что они ясно видели другие суда, прокладывающие свой путь к тому же месту, куда они желали попасть. Все остальные проходили мимо них, в то время как они только оставались на том же месте, не имея возможности продвинуться, как другие. Они не знали, к чему могут приписать это, когда видели, что для всех остальных, совершавших то же путешествие, ветер был попутным, в то время как для них он был встречным. Наконец, вынужденные необходимостью, они были обязаны вернуться в Биган, где вожди города снова пытались убедить их принять монахов. Чтобы повлиять на них еще больше, они сказали: «Посмотрите и убедитесь, что монахи, которые у вас есть, не собираются причинить вам никакого вреда. Напротив, они сделают вам много добра, помогая защитить вас от испанцев. Люди Пангасинана, наши соседи, очень довольны ими; ибо они не едят кур, а только немного рыбы, и если ее не дают им, они обходятся травами. Они не путешествуют на спинах людей или индейцев, а на своих собственных ногах. Если нет никого, кто нес бы их постель, они несут ее на своих собственных плечах. Они не ищут золота, они не просят серебра; напротив, они дают то, что имеют, своим индейцам, они содержат бедных и лечат больных». Под влиянием этих слов, а также из-за отвращения и усталости от неблагоприятной погоды, которую они испытали, они решили вернуться в свою деревню, проведя четыре месяца в путешествии, которое обычно совершалось за неделю, и много раз находясь в опасности быть разбитыми и утонуть. По этому можно увидеть строптивость их сердец и милосердие Господа, который переносил их с одного места на другое и, помещая перед их глазами смерть, которую они заслуживали, препятствовал злому замыслу, на который они вступили, и привлек их к Своему святому закону. Они не понимали этого тогда, но пришли к пониманию впоследствии; и по сей день они рассказывают эту историю с великим удивлением, как о явно чудесном и удивительном событии. Когда они достигли своей собственной деревни, они стали измененными и кроткими, сверх всякой надежды, которую отцы имели на них. Они начали всем сердцем учиться молиться, слушать катехизис и посещать церковь; и, побуждая других делать то же самое, они приняли крещение. Они и остальные в том доме стали очень хорошими христианами и были опорой христианства в том регионе. Они давали милостыню свободно и были преданы божественному поклонению. Бог даровал им Свое благословение; и это домохозяйство является наиболее упорядоченным и наиболее высоко ценимым среди всех индейцев в той провинции. В то же время вожди этой деревни и их соседи ждали новостей из Манилы, что переговоры тех, кто отплыл туда, увенчались успехом в деле изгнания монахов. Ожидая, они обманывали их, посылая полдюжины мальчиков слушать молитвы, договорившись между собой, что никто из взрослых не должен входить в церковь или жилище отцов, или иметь какие-либо дела с ними, или ходить видеть их. Этот план не понравился мальчикам, и один из них, сын самого видного вождя, сказал: «Так взрослые довольны и удовлетворены посылать меня терпеть эту молитву и оставаться в церкви; но они не должны так поступать». Таким образом, каждый день он ссорился с ними, а они с ним. Он начал плакать и хныкать и угрожал им, что убежит, если они заставят его идти в церковь. Таково было состояние извращенности, в котором они тогда находились; но когда путешественники пришли и рассказали им, что произошло, их умы изменились, и они начали хорошо думать о законе, который проповедовался им. Таким образом, они принялись становиться христианами, и хорошими христианами, будучи очень поддержаны добродетелью монахов — которая была столь велика, что, хотя они были язычниками и варварами, они признавали и уважали ее. Случилось в это время, что в эту деревню по делам пришли некоторые индейцы, которые уже были обращены в христианство, уроженцы провинции Илокос, которая, как было сказано, соседствует с провинцией Новая Сеговия. Один из них заболел и остался без крова и еды. Никто не пожалел его, потому что те в деревне были все еще язычниками и безжалостными, как и тот, кому они поклонялись как Богу. Отец фра Амбросио де ла Мадре де Диос подошел к больному и, пожалев его, отвел его в монастырь, поручив брату фра Доминго де Сан-Блас, своему соратнику, очень набожному монаху. Он приказал ему обеспечить больного тем, что ему нужно, насколько он мог, хотя это было лишь скудно. Брат делал это с великим удовольствием, ибо весь его ум был настроен на служение Богу и своему ближнему. Наконец больной был при смерти; и отцы вызвали вождя деревни — который был язычником, как и все остальные, — чтобы он мог видеть, как они ухаживали за умирающим, и мог таким образом быть назидаем и прийти к доброму расположению к вере. [Пока вождь был там, отец окропил святой водой умирающего, которого он принял за мертвого. Больной ожил, и результатом этого происшествия стало то, что сердца вождя и других жителей деревни стали очень хорошо расположены к отцам и их учению, потому что они видели, как они действуют столь бескорыстно и столь милосердно по отношению к незнакомцу, от которого они не могли ожидать никакой награды. Выздоровление больного, когда святая вода была окроплена на него, заставило индейцев поверить в силу этой воды и, следовательно, быть готовыми креститься. Индейская женщина, которая казалась смертельно раненой, также выздоровела после крещения; и индейцы верили, что этому исцелению очень помогла великая добродетель миссионера, отца фра Амбросио де ла Мадре де Диос.]

Первая церковь была построена столь убого, как и следовало ожидать от монахов, которые прибыли в эту страну, следуя наставлению Христа, Господа нашего, данному апостолам: идти без денег, без сумы и без запасов. Со временем, когда возникла необходимость в строительстве более просторных церквей, поскольку селение было большим, а почти все его жители стали христианами, все они были деревянными и, к несчастью, сгорели. Впоследствии монахи взялись за возведение церкви из кирпича или камня; для этого они построили печь для обжига извести. Когда она была уже заполнена камнем и дровами, необходимыми для разведения огня, один из монахов стоял на вершине свода над ней, а несколько мужчин и женщин работали сбоку. Свод внезапно обрушился, и весь камень ушел внутрь. Одна женщина оказалась погребена под камнями на глубину, вдвое превышающую ее рост. Монахи вознесли о ней молитвы Деве Марии; и когда они, как можно скорее, разобрали завал, она выбралась сама, совершенно невредимой.

Когда первая церковь в этом селении была закончена, монахи, видя явное покровительство Господа во всем, что произошло, взялись за строительство другой в Камаланиугане, селении примерно в одной легуа от города. Местные индейцы — одни из самых смышленых в тех провинциях. Они были очень дружелюбны к испанцам и оказали им огромную помощь в умиротворении всей страны благодаря своей великой верности и постоянной поддержке в войнах, которые там происходили. В них никогда не замечали лжи или двуличия; они всегда сохраняли эту привязанность к испанцам, служа им усердно — насколько могли, в силу близости к городу. Вождь и господин этого селения был так богат, что, если верить его вассалам или даже некоторым старым солдатам, бывшим там в то время, он взвешивал имевшееся у него золото на безмене, как обычно взвешивают железо. Впоследствии, однако, он пострадал от превратностей судьбы и лишился большей части своего имущества. В это селение отправился отец брат Антонио де Сориа с братом ордена, чтобы основать и воздвигнуть церковь. Хотя их приняли без сопротивления, индейцы выказали так мало радости от их присутствия в своем селении, что никто не навещал их и не разговаривал с ними, кроме как для того, чтобы спросить, когда они собираются уехать. Их ответом было, что они уйдут, как только пересохнет река. А река эта столь велика, что из-за сходства испанцы назвали ее Тахо [т.е. «Тахо»]. Услышав такой ответ, индейцы перестали задавать этот вопрос, но не перестали удивляться, видя монахов среди себя, и строили тысячи догадок о планах и целях, которые могли быть у монахов, содержащих дом и живущих в их селении. Женщины, хотя из любопытства и пытались посмотреть на монахов, делали это украдкой, оглядываясь через плечо. Если монах случайно поворачивал голову, они убегали, словно лани. Если кто-то внезапно натыкался на них, когда они несли воду (которую брали из реки), они ставили ее на землю, чтобы иметь возможность быстрее убежать от него и не быть им замеченными. Именно так монахов обычно принимали в этом и других селениях. Однако, поскольку до них дошли рассказы о том, как те жили в Пате и Абулуге, индейцы не находили миссионеров столь странными и не обращались с ними так плохо, как в тех местах. Больше всего их удивляли их облачения, которые для столь жаркой страны были очень тяжелыми и сильно отличались от всего, что они видели на испанцах или на монахах, бывавших до того времени в городе. Впоследствии там была построена церковь — как и остальные, бедная и маленькая, с крышей из соломы. Но она была построена с великим благочестием со стороны монахов и с великим принятием Господом нашим, во славу Которого она была воздвигнута. Сразу после этого они также построили церковь в Бугее, который находился рядом с тем селением и был тесно с ним связан. Церковь в Камаланиугане носила имя святого Гиацинта и была посвящена ему. Церковь в Бугее была посвящена святому Викентию Ферреру; но впоследствии название было изменено, и теперь она названа в честь святой Анны. Эти церкви на то время были приписаны к монастырю в городе как его бенефиции и находились в зависимости от него. Монахи находили себе много занятий, пока жили в тех селениях, поскольку они были первыми, кто проповедовал там закон Евангелия; и поскольку они глубоко в сердце своем лелеяли цель сокрушить и повергнуть в прах обманы, которые Отец Лжи внушил этим племенам, и дьявольские обычаи, в которых они были воспитаны. Эти порочные образы жизни были впитаны ими с молоком матери, и, поскольку они придерживались их всю свою жизнь, они стали их второй натурой. Поскольку индейцы унаследовали их от своих предков, они соблюдали их с величайшей точностью и находили в них тем большее удовольствие, что они так тесно соответствовали их злым наклонностям и дурному воспитанию. Поэтому вывести их из этого состояния, столь противного даже закону природы, было делом труднейшим, и таким, в котором успеха нельзя было ожидать от естественных сил. Посему монахи изо всех сил стремились обрести божественную силу посредством молитвы, поста и слез. С помощью Господа, которая никогда не отказывается тем, кто так ее ищет, они продвигались вперед и преодолевали все эти трудности; и в короткое время они увидели и вкусили, к великому утешению своих душ, чудесные плоды своих трудов. Это было совершено с помощью Божьей, для всемогущества Которого нет ничего трудного. Индейцы, которые из-за того, что не знали монахов, поначалу приняли их с таким отвращением, вскоре поняли, в каком заблуждении пребывали и насколько необоснованны были их страхи; ибо вместе с монахами Бог послал им свет, учение, истинную веру, исцеление для их душ, утешение в их печали, мудрое правило поведения, порядок и систему в их образе жизни, защиту от тех, кто причинял им зло, и, одним словом, истинных отцов не только в духовных, но и в мирских делах. Поэтому через несколько лет, когда от них потребовали добровольного принесения присяги на верность от имени Его Величества короля Филиппа II, чтобы удовлетворить сомнение, которое он испытывал в отношении завоевания той провинции, один из главных вождей провинции, дон Диего Сирибан, ответил за себя и за своих подданных, что он приносит присягу на верность королю, государю нашему, с великой охотой из-за великого блага, которое он даровал им, послав к ним монахов. Он продолжал: «Если бы мы раньше знали о том добре, которое придет к нам с ними, мы бы отправились в их страны, чтобы искать его, даже если бы были уверены, что половина из нас наверняка погибнет в этих поисках». То же самое сказало все селение. Другое селение заявило, что они очень охотно приносят присягу на верность Его Величеству за то, что он послал им испанцев, чтобы избавить их от тирании их вождей, и монахов, чтобы избавить их от тирании некоторых испанцев. В целом, любовь, которую они питают к монахам, очень велика. Те, кто может иметь их в своих селениях, очень довольны; в то время как те, кого нельзя обеспечить ими из-за недостаточного числа, тоскуют по ним. Свидетельство этого можно увидеть в случае с великим индейским вождем по имени Бакани. Несколько лет назад этот человек, у которого в округе не было монахов, отправился к отцу провинциалу и, упав на колени, со слезами умолял его, чтобы он мог получить несколько отцов. Он предложил от своего имени и от имени других вождей своего племени собрать в одном селении более тысячи жителей и для этой цели оставить свои собственные селения и поместья. Причина этого заключалась в том, что селения были такими маленькими и разбросанными, что было трудно давать наставления среди них; и поэтому было сделано предложение, что многие из них соберутся вместе в новом селении, в некоторых случаях в одном или двух днях пути от того места, где они жили. Жители другого региона, называемого Малагег, у которых не было служителей и которым нельзя было никого дать, построили для них дом и купили лодку, в которой они могли бы путешествовать — ибо люди обычно путешествуют по рекам — планируя таким образом облегчить возможность предоставления им монахов, как только они появятся. В промежутке они не переставали очень смиренно просить о них и делали все возможное, чтобы добиться того, чтобы монахи были посланы. Они делали все возможное, чтобы получить служителей для жизни среди них, предлагая оставить свои пороки и проявляя величайшее желание стать христианами (как в это время, по милости Божьей, они и являются). Такое же желание проявили индейцы устья Йогана; но отец провинциал не осмелился дать им монахов. Последовало чудо, ибо в то время как они очень настойчиво просили миссионеров, двое из монахов заболели и были так близки к смерти, что на них уже не надеялись. В то время вошел монах, который был очень тронут жалостью, увидев язычников, просящих проповедников с такой настойчивостью. Он сказал отцу провинциалу, брату Мигелю де Сан-Хасинто, что он должен дать обет послать миссионеров к народу Йогана, если Господь исцелит больных; ибо, если Господь исцелит их, это все равно что дать ему заново двух миссионеров, число, необходимое для этих индейцев, ибо они уже оплакивали монахов как умерших. Провинциал не дал обета, но пообещал сделать это; и Господь тотчас исполнил это условие, исцелив тех, на чью жизнь уже не надеялись, и провинциал послал монахов в Йоган. Многие другие индейцы той же страны испытывали это же желание, желая наслаждаться присутствием монахов из-за высокого уважения, которое они питают к ним, и великой пользы, которую они получают от их присутствия. И сердца монахов были немало опечалены, видя язычников, приходящих просить проповедников (что то же самое, что они приходят проповедовать нам), а сами они не могли им помочь. Поскольку монахов не хватало на такое количество селений и округов, монахи делали все, что могли, а порой делали больше, чем могли; так что в результате своего чрезмерного труда они лишались жизни. Даже при этом было много тех, к кому не удалось прийти на помощь; и они не стали христианами из-за нехватки миссионеров, чтобы учить их, крестить их и хранить их в божественном законе.

(Продолжение следует.)

1 См. отчет (в основном основанный на Адуарте) об основании доминиканской провинции Филиппин в Reseña biográfica, i, стр. 1–29. Брат Хуан Крисостомо был одним из доминиканских монахов в Мексике и был отправлен в Испанию и Рим в 1581 году для принятия мер по открытию новой филиппинской миссии; никакой информации о предыдущих событиях его жизни нет. Собрав членов своей миссии в Севилье, он отправился с ними в Новую Испанию (17 июля 1586 г.); но тяготы путешествия сделали его настолько больным, что он был вынужден долго оставаться в Мексике, не имея возможности добраться до Манилы до 1589 года. Там он был настолько сломлен возрастом и подорванным здоровьем, что мало что мог сделать; и, наконец, болезнь унесла его, и он умер, вероятно, в конце 1590 или начале 1591 года.