«Филиппинские острова, 1493–1898. Том 30: 1640 год»

Глава XXIX

Путешествие отца-провинциала, брата Хуана де Кастро, и отца брата Мигеля де Венавидеса в королевство Китай.

[Неожиданный успех миссии в провинции Пангасинан побудил отца-провинциала предпринять миссию в Китай, которая была главной целью их отъезда из Испании. Он был тем более желающим осуществить свою цель по обращению этого королевства из-за превосходного интеллекта народа и готовности принять веру, которую проявили китайцы в Маниле. Его решимость была подтверждена видениями, увиденными отцом братом Луисом Гандульо. В апреле 1590 года провинциал представил свои планы монахам провинции и с их согласия предпринял свое путешествие. Он назначил отца брата Диего де Сорию прокуратором провинции, чтобы представлять ее в Испании и в Риме. Он назначил настоятелем провинции, со всей своей властью в свое отсутствие, отца брата Хуана Кобо. Чтобы занять место этого отца в миссии к китайцам в Маниле, он назначил отца брата Хуана де Сан Педро Мартира. После принятия этих мер он выбрал своим спутником отца брата Мигеля де Венавидеса; и с одобрения епископа и губернатора островов он начал принимать меры для своего путешествия. Это было очень трудно сделать из-за строгих и суровых законов Китайской империи против допуска иностранцев. Однако, наконец, два мужественных китайца, дон Томас Сейгуан, капитан корабля, который был обращен в Маниле, и другой китаец, известный как дон Франсиско, согласились рискнуть взять отцов в Китай. С самого начала чудесная природа путешествия была показана тем фактом, что дьявол, с которым моряки советовались относительно успеха путешествия, не давал своих обычных ответов, будучи напуганным присутствием слуг истинного Бога. Как только они достигли побережья Китая, два монаха были арестованы офицерами, которые обыскали корабль, заковали в кандалы и доставили в город Хайтенг, главный порт Китая. Почтенный возраст брата Мигеля де Венавидеса и его способность говорить на китайском языке заставили обращаться с ним с добротой и уважением; но провинциал подвергся многим оскорблениям и насилию. После того, как они некоторое время пробыли в тюрьме в храме богини моря, которую они называли Неома, их доставили в трибунал. Судья был человеком большого достоинства и важности, и вокруг него стояли двенадцать важных персон в просторных одеждах с развевающимися рукавами, их ранг был отмечен определенной разницей в их шляпах. Отец брат Мигель ответил на вопрос, почему они пришли в ту страну, с большой смелостью и откровенностью, заявив, что они пришли учить и проповедовать истинную религию христиан в том королевстве, и что только в ней и ни в какой другой можно найти спасение. Когда они сказали «учить», судья, не дожидаясь другого слова, ответил: «Bo ly», что на их языке означает: «Вы неправы»; и без дальнейшего промедления их отправили обратно в тюрьму. Храм был затоплен, их перевели в хижину возле городской стены, где они страдали от нужды и были подвержены дождю и ветру. Провинциал заболел и дважды был при смерти. Господь, однако, тронул сердце богатого и благородного капитана, который дважды был в Маниле, чтобы дать им убежище в своем доме. Здесь они установили алтарь, где совершали мессу, причем сакраментальное вино было чудесным образом сохранено. Двое китайцев, которые привезли их, были сурово наказаны. Дона Томаса собирались выпороть, но по заступничеству монахов, которые умоляли, чтобы они могли принять наказание вместо него, он был избавлен от этой части своего наказания, будучи приговоренным пожизненно служить в армии — что считается в Китае большим позором и влечет за собой много трудностей. Против монахов были выдвинуты ложные обвинения, что они пришли как испанские шпионы; и эти обвинения были поддержаны ложными показаниями и поддельными документами. Отец Мигель, с помощью Божьей, смог написать свои прошения на придворном языке той страны, к большому удивлению чиновников. Наконец судьи освободили монахов, приказав им покинуть королевство как иностранцам. Они были вынуждены сделать это через несколько дней, чувствуя, что их присутствие там не принесет никакой пользы. Отец-провинциал был глубоко впечатлен достоинством, самообладанием, здравым суждением и превосходным интеллектом китайского магистрата. Поскольку он видел ведущих персон обеих Испаний и был знаком с двором благоразумного короля Фелипе, он был квалифицирован, чтобы сформировать мнение о достоинствах этого судьи.]

Глава XXX

События в провинции во время отсутствия провинциала в Китае

[Великим было одиночество, которое чувствовала провинция во время отсутствия провинциала, из-за его святой жизни и любви, которую они испытывали к нему. Отец брат Хуан Кобо, хотя и не был полностью равен провинциалу, был человеком больших способностей и великой преданности. Его первым действием было укрепление служения китайцам путем назначения на него отца брата Доминго де Ниевы, способного и добродетельного монаха, и совершенного мастера как китайского, так и индейского языков. Он много трудился и писал на обоих из них, к большой выгоде служителей, которые сменили его, и его собственных учеников. Он всю свою жизнь страдал от сильной головной боли, которая начала мучить его в юности и не покидала его до самой смерти. Отец брат Хуан Кобо также назначил в больницу для китайцев брата брата Педро Родригеса, светского монаха большого милосердия, который находил свою радость и свою духовную выгоду в служении больным. Хотя он не был основателем больницы, он был причиной ее большого роста. Он восстанавливал и перестраивал ее два или три раза, как это было необходимо, потому что она была построена сначала очень плохо, и поэтому была очень хрупкой и недолговечной. В это время в деревне Байбай вспыхнул пожар. Деревянный крест, прикрепленный к фронтону дома, был чудесным образом спасен от сгорания. Сила Божья проявилась в чудесных инцидентах, связанных с крещением нескольких детей.]

Отец брат Хуан Кобо отправился на визитацию провинции и обнаружил, что монахи в округе Батаан страдают от немалого дискомфорта, потому что они не могли посещать индейцев, которые были в нем, без больших трудностей и риска для своего здоровья. Причина была в том, что индейцы жили в деревушках, настолько удаленных одна от другой, что часто было необходимо проезжать шесть легуа, когда их вызывали исповедовать больного человека. Поскольку число христиан продолжало расти, их вызывали все чаще и чаще. Дороги были очень плохими и болотистыми, что увеличивало трудность и делало более вероятным, что служители будут страдать от болезней. Он планировал устроить их таким образом, чтобы служители могли посещать их лучше и с меньшими трудностями; и собрал несколько маленьких деревень в другие, несколько большие, поместив посреди всех две главные деревни, Абукай и Самал, которые были местами, где проживали служители и из которых они выходили, чтобы обслуживать соседние места. Была некоторая трудность в осуществлении плана, но Бог наш Господь показал, что Он доволен им, не только делая легким для них то, что они просили у Него так много для своего собственного блага, но и давая им несколько очень плодородных лет, те, что предшествовали, были настолько бесплодными, что едва давали достаточно для дани. Урожаи теперь были очень обильными, давая индейцам достаточно, чтобы есть, и что-то, чтобы продать; и они начали поднимать головы, до сих пор живя в великой бедности. Здоровье округа также значительно улучшилось, и многие из их больных были вылечены, чем до прихода монахов. Оба этих результата произошли от лучших лет, которые Господь дал им, потому что в результате этого у них было лучшее пропитание и меньше болезней. К этому счастливому результату способствовали также больницы, которые были основаны монахами, как и забота, которую монахи проявляли о том, чтобы больные не испытывали недостатка ни в чем, необходимом для их ухода и пропитания — в чем ранее была очень большая нужда, так что меньше людей выздоравливало. Поскольку они испытывали эти блага, которые пришли к ним с монахами, они начали очень любить последних; и с их любовью к ним они пришли впоследствии легко к перемене сердца, которой сначала они сильно противились. Монахи были большой помощью для них, не только в духовных делах (что было главным), но и во всем остальном, предоставляя семена каждый год для тех, у кого их не было, и значительно увеличивая пахотную землю сверх того, что у них было ранее. Результатом было то, что не только те индейцы, которые были там, жили лучше, но многие приходили к ним из других округов, привлеченные отчетом об их процветании. Соответственно, хотя в стране в целом индейские округа демонстрировали сокращение населения, население здесь постоянно увеличивалось, и так устойчиво, что сегодня там вдвое больше индейцев, чем было, когда монахи пришли в него. Когда эти деревни в Батаане были обеспечены, отец-викарий провинции отправился в Пангасинан, где он нашел тех индейцев несколько более прирученными, чем они были, хотя все еще было много из них в их древнем ожесточении сердца. Он был очень доволен, видя, как многого достигли монахи, и осознавая их великие труды. Он был еще более доволен, видя многие чудеса, совершенные нашим Господом посредством отца брата Луиса Гандульо и другими монахами, чтобы дать кредит Его евангелию. Таким образом, индейцы сформировали высокое представление о законе Божьем, язычники обращались, а христиане совершенствовались в вере, которую они получили короткое время назад. Обо всем этом деле будет дан более полный отчет в жизнях этих монахов. Они были, безусловно, очень святыми людьми, как того требовало ожесточение сердца этого племени, чьи сердца должны были быть смягчены и которые должны были быть приведены в лоно церкви гораздо больше примером доброй жизни, чем проповедями и словами.

[В это время в Маниле умер отец брат Хуан Крисостомо, основатель провинции, который пожертвовал своим здоровьем ради ее основания. Он дважды трудился в этом основании, дважды в Риме получил для него санкцию суверенных понтификов и генералов ордена, и в Испании дважды получил королевское одобрение. В третий раз он увидел свою работу практически доведенной до конца в Мексике, к своей великой скорби. Он был тогда вынужден страдать от несчастья оставаться в Мексике, не имея возможности посетить провинцию, которую он основал, пока в конце двух лет Господь не вознаградил его, позволив ему провести свои последние дни в провинции, которую он сделал так много, чтобы основать, и которую он так сильно любил. Он был замечательным проповедником, имея прекрасный голос, хорошее владение языком и естественную энергию; и было много содержания в том, что он говорил. Он произвел такое впечатление в Испании, что король назначил его одним из четырех епископов, которые должны были быть освящены, если Китай откроет свои двери для проповеди евангелия. Он жил жизнью великого аскетизма, несмотря на свои телесные недуги. Он взял на себя болезненную и трудоемкую работу должности викария, отдав почетную обязанность отцу брату Хуану де Кастро. Чтобы поддерживать свое здоровье для своей работы, он продолжал применять средства против своей старой болезни, пока часть одной стороны не стала черной, как уголь. Его смерть была святой и благочестивой.]

Глава XXXI

Путешествие епископа этих островов в Испанию в компании отца брата Мигеля де Венавидеса и смерть двух монахов.

В июне этого же года, 1590, на эти острова прибыл в качестве губернатора Гомес Перес дас Мариньяс, рыцарь Ордена Сантьяго, способный губернатор, неутомимый в труде, который сделал много полезных вещей на благо города Манилы, одной из которых было окружить его стеной из камня. Несколько лет спустя, во время восстания китайцев, это была единственная защита испанцев. Он был необычайно прилежен, очень ревностен к общему благу, великий солдат и очень целомудрен; однако, несмотря на эти и другие хорошие качества, он не добился успеха, потому что был без меры вспыльчив. Этой несовершенством воспользовался дьявол, чтобы посеять раздор между ним и епископом, доном братом Доминго де Саласаром — который, как святой человек, хотя он терпел гнев и плохое обращение, затрагивающее его лично, не мог терпеть таким же образом те, которые были направлены против его официальных начинаний и его официального достоинства. Соответственно, когда он пытался защитить их или защитить своих подчиненных, столкновения между ним и губернатором были очень неприятными, и последовали серьезные скандалы. Наши монахи в этих обстоятельствах оказались в положении большой трудности, потому что зло с одной стороны было невыносимым, в то время как с другой стороны еще большие беды угрожали им, если они порвут с губернатором, чтобы поддержать святость и справедливость епископа. Поэтому они некоторое время находились в подвешенном состоянии и делали все, что могли, чтобы уладить дела без разрыва; но, будучи не в состоянии преуспеть таким образом, они решили следовать мнению святого Григория и скорее терпеть трудности и скандалы, которые могли возникнуть, чем оставить истину и справедливость без защиты в случае, когда была такая большая нужда в помощи. Вынужденные этой необходимостью, они начали, не превышая пределов скромности и вежливости даже по мнению этого же губернатора, проповедовать на эту тему. Губернатор был очень возмущен этим, и когда он был зол, утверждал, что его оскорбили; но когда его гнев уступил место здравому смыслу, его интеллект не мог не быть убежден. Он тогда очень хорошо отзывался о наших монахах; постоянно давал им милостыню; и прежде всего, в своем завещании (составленном в здравии, когда он собирался отправиться в путешествие), он распорядился, чтобы его похоронили в нашем монастыре. Это была вещь, которая поразила всю страну и сделала нашим монахам немало чести; ибо, хотя он считал их настроенными против него, он признал, что они были под влиянием разума и были вынуждены истиной и справедливостью сделать то, что они сделали. Таким образом, он считал очень правильным доверить им в своей смерти душу и тело, хотя, когда он был раздражен и гнев не оставлял места в его душе для доброго совета, он давал им достаточно причин для заслуг. Но Господу не было угодно, чтобы он получил церковное погребение; ибо на самой королевской галере, на которой он отправился в это путешествие, китайцы, которых он взял против их воли, вместо добровольцев, и заставил грести, восстали против него и убили его и других, кто сопровождал его — Бог допустил это, чтобы наказать его за его непочтительность в потере уважения к епископу, который был известен как святой человек и который был его [духовным] пастырем. Епископ, до того как это произошло, отправился в Испанию, будучи не в состоянии заставить губернатора совершить правосудие. Он чувствовал себя вынужденным к этому бедами в той общине, которые он не мог исправить там, и трудностями, которые испытывала его церковь. Он был даже в некоторой степени под влиянием желания избежать скандалов, отсутствуя. Когда он начал планировать отъезд, он хотел взять с собой в качестве своего спутника отца брата Диего де Сорию, который, как было сказано, был назначен отцом-провинциалом, братом Хуаном де Кастро, отправиться в Испанию, когда он отправится в Китай. Из-за этого епископ, который любил его и высоко ценил, хотел взять его в свою компанию, в то время как орден не мог отказать, и действительно, выиграл бы много благодаря этому. Но губернатор не позволил бы этого, опасаясь вреда, который мог быть причинен ему в Испании; ибо из-за ясности и силы, с которыми отец смело исправлял и обвинял его в лицо, он чувствовал себя очень уверенно, и с основанием, что он сделает то же самое при дворе — тем более из-за того, что он отправился в компании с епископом, так как они были бы уверены, что будут обсуждать и планировать именно это в путешествии. По этой причине он предпочел слушать исправления отца, сделанные в его собственном присутствии, которые, как он видел, исходили из доброй воли и были регулируемы рассудительностью и благоразумием — чем давать ему возможность распространять в Испании отчет о неподобающем образе, в котором он относился к епископу. По этой причине отец брат Мигель де Венавидес был вынужден занять его место в качестве спутника епископа и в качестве прокуратора провинции в Испании. Таким образом, без ведома людей, план божественного Провидения, которое во всем выбирает лучшую часть, осуществлялся. Это было выгодно для провинции, в том, что отец брат Диего де Сория был дан ей; ибо он был чрезвычайно полезен в Пангасинане и был впоследствии необходим в Новой Сеговии, в которых местах отец брат Мигель не мог оказать никакой помощи. С другой стороны, отъезд отца брата Мигеля де Венавидеса в Испанию был величайшей важности, потому что он мог говорить как очевидец относительно китайских дел, о которых в Испании желали много узнать с уверенностью от какого-либо лица, заслуживающего доверия — как был отец брат Мигель, который не говорил по слухам, а по зрению. Знакомство важных отцов Испании с отцом братом Мигелем и их уважение к нему дали им гораздо больше уверенности в его отчете о замечательных вещах, которые произошли в провинции, чем если бы они услышали их от кого-то менее значимого. В том случае они могли бы усомниться; но, когда он дал этот отчет, они не могли иметь никаких сомнений вообще. Фактически, возникали случаи, в которых требовались вся ученость и способности брата Мигеля, как будет показано позже. По всем этим причинам его отъезд в Испанию был великой важности в то время. Господь, даровав им хорошее путешествие, они достигли там в здоровье; и что произошло с ними, будет рассказано позже.

Более короткое, но более опасное путешествие было предпринято в это время двумя монахами Пангасинана; но так ясно они осознавали свою опасность, что их страх сменился утешением — которое было также испытано всеми, кто видел их отъезд, так как все считали несомненным, что они вступают на путь к небесам, стремясь к спасению того народа; ибо все еще было много тех, кто был ожесточен и мятежен к евангелию. Одним из этих монахов был брат Педро Мартинес, светский монах, человек Божий, простого и прямого характера. Он был привезен отцом братом Хуаном Кобо из Новой Испании в восемьдесят восьмом году, его святость и добродетель были хорошо признаны теми, кто имел дело с ним в той стране. [Брат Педро был уроженцем Сеговии в Старой Кастилии, ребенком бедных, но очень благочестивых родителей. Он вырос в важности и преданности, будучи благословленным особой милостью Святой Девы, к которой он проявлял великую преданность. Она явилась ему в видении, направляя его вступить в ее орден, который она объявила орденом святого Доминика. Его жизнь принесла ему имя «Святой Монах». Брат Педро сначала имел должность привратника в монастыре в Маниле. Кажущийся не подходящим для нее, он был сделан ризничим, но вскоре показал, что он менее подходит для этого поста, и возобновил свой прежний. Он был послан провинциалом в Пангасинан и вскоре был схвачен сильной лихорадкой, от которой он умер. В самой суровости своей болезни он следовал конституциям ордена с величайшей близостью. В день своей смерти он получил соборование утром. Затем они поместили в его руки благословенную свечу, которую они не могли вытащить из его рук до часа Аве Мария, когда он умер.

В то же время Господь взял к себе отца брата Маркоса де Сан Антонино, которого провинциал, обнаружив его очень больным астмой, приказал вернуться со своего поста в Пангасинане в Манилу, чтобы за ним ухаживали. Несмотря на свои страдания от этой болезни, отец брат Маркос продолжал свои труды, не только без жалоб, но и с жизнерадостностью, ходя среди этих маленьких деревень и полей, чтобы выучить язык, ища везде кого-то, кому он мог бы сделать добро, иногда неся бедную кровать, на которой он должен был спать. Так предан был он своему труду, что настоятель должен был заставить его подумать о своем здоровье. В Маниле они поместили его в больницу Сангли, чтобы он мог есть мясо, как требовала его болезнь, ибо в монастыре мясо не едят. Его астма значительно усилилась, и он был атакован жгучей лихорадкой, которая сделала его настолько слабым, что он не мог повернуться в постели. Он умер благочестивой смертью.]

Глава XXXII

Избрание отца брата Алонсо Хименеса провинциалом

Девятого апреля 1592 года, в воскресенье Deus qui errantibus — которое является третьим после Пасхи и обычным днем для проведения провинциальных капитулов — выборщики собрались в монастыре Манилы, чтобы избрать провинциала; и они единогласно избрали вторым провинциалом этой провинции отца брата Алонсо Хименеса, который был в то время приором. Он был очень благочестивым монахом, пожилым человеком и почтенным, чей пыл духа заставлял его работать как юношу в то время, когда его преклонный возраст и многие трудности, которые он перенес, справедливо требовали отдыха. Были выбраны в качестве дефиниторов отцы брат Франсиско де ла Мина, брат Хуан де Кастро (племянник того, кто только что занимал должность провинциала), брат Томас Кастельяр и брат Хуан де Сан Педро Мартир. Викариат Биналатонгана был доверен отцу брату Луису Гандульо, Каласиао — отцу брату Педро де Сото, а Батаана — отцу брату Хуану де Сан Педро Мартиру. Приором монастыря Манилы был избран отец брат Франсиско де ла Мина, будучи вынужденным взять на себя это по послушанию, после того как он приспособился к служению Батаана и выучил язык с большим усилием. Он начал учить его, когда ему было почти семьдесят лет, и был очень доволен этими индейцами, потому что нашел в них большие способности, чем в тех, кто был в Новой Испании, где он был миссионером в течение сорока лет. Хотя этот долгий срок службы оправдал бы его отдых, когда он был освобожден от труда, он был настолько далек от этого, что проводил почти весь день со своими индейцами в Батаане, выслушивая их исповеди, обучая их и показывая им путь к спасению, из-за великой любви, которую он испытывал к ним. Поэтому он очень сожалел, что оставил их, чтобы занять должность приора в Маниле — хотя им был нужен в монастыре человек его дарований, и обязанности в монастыре были менее трудоемкими, чем те, которые были у него в служении. Но это было именно то, что огорчало его, потому что он пришел в ту провинцию не отдыхать, а трудиться — настолько, что он боялся, что те, кто отнимал его труды, лишали его заслуги. Но приказ его настоятеля сделал все ясным и заверил его, что он не потеряет, а приобретет заслугу таким образом, так как его добрая воля стоила столько же перед Богом, сколько многие труды; и, кроме этого, он приобрел бы в дополнение ту заслугу, которую могла дать ему должность приора, что для тех, кто является такими приорами, как этот отец, является не маленьким, а великим увеличением.

На этом капитуле были приняты превосходные постановления. Первое заключалось в том, что те исповедники, которые не были экзаменованы в провинции, должны быть экзаменованы, прежде чем они примут исповеди. Для этого были назначены экзаменаторы — не потому, что немногие, кто был в провинции, не были известной компетентности и не были экзаменованы в других провинциях ранее, а чтобы твердо установить дело такой важности в самом начале; и чтобы лекарство предвосхитило и предотвратило болезнь, как советовал Святой Дух, и как было очень мудро. Они установили в монастыре лекции по теологии и назначили лектором отца брата Хуана Кобо. Любой, кто рассмотрит, как мало было монахов и как много им приходилось делать, когда один выполнял работу многих, увидит уважение, которое эти отцы испытывали к упражнениям священной теологии (которые так подходят нашему ордену), и будет очень высоко ценить эту заботу. Было постановлено, что проповедники индейцам должны следовать в своих проповедях форме римского катехизиса, обучая их добродетели и необходимости святых таинств, а также почтению и преданности, с которыми к ним нужно относиться. Поскольку по милости Божьей индейцы дали знаки приближения к ним в духе, необходимом для их принятия, и поскольку они каждый день увеличивались в делах милосердия и сострадания и проявляли свою веру, было постановлено, что они должны быть тщательно наставлены относительно этого дела; и что те, кто достаточно наставлен, должны быть допущены к пресвятому таинству алтаря, а со временем и к соборованию. Они неоднократно запечатлевали в своей собственной памяти постановление, принятое на первом капитуле, а именно, что они должны относиться к индейцам с великой любовью и милосердием, не только в словах, но и в делах — помогая им в их нуждах милостыней, насколько это может быть возможно для них, и во всем относясь к ним с духом кротости. Это постановление далее предусматривало, что если в любое время возникнет необходимость в наказании [индейцев], оно должно быть выполнено руками других, чтобы из наших рук они не получили ничего, кроме блага, и могли таким образом стать преданными закону, который мы проповедовали. Капитул был проведен с великой торжественностью и радостью, так как церковь тогда использовалась впервые. Она была теперь очень красивой и была построена полностью из камня. Чтобы увенчать праздник, они провели некоторые теологические дискуссии, в которых были оправданы и объяснены некоторые моральные трудности. Эти трудности имели отношение к тому, что в то время было величайшей важности; в частности, они обсуждали вопросы большого веса относительно сбора дани и справедливости, с которой энкомьенды и другие места прибыли должны быть распределены; и относительно рабства в этой стране, поскольку, так как оно не следует законам Испании, а соответствует обычаям индейцев, оно представляет особые трудности. Но пункт, который они обсуждали больше всего и с наибольшей выгодой, была обязанность служителей индейцам оставаться среди них и проповедовать им евангелие, и удерживать их в законе, который те, кто уже был христианами, получили. Было показано с великой ясностью, что в состоянии, в котором находились дела, священники, которые были на этих островах, не могли покинуть их, не будучи виновными в смертном грехе против милосердия, которое мы должны этим индейцам, нашим соседям — которые поставлены в самую крайнюю нужду в служителях, чтобы учить их и совершать над ними таинства, без которых невозможно для них быть спасенными. Поскольку индейцев, которые были в этом состоянии нужды, было так много, а священников так мало, что, даже если бы их число было многократно увеличено, их не хватило бы, было сделано ясное заключение, что те, кто уезжал, были виновны в тягчайшем грехе. Было заключено, что они обязаны дать отчет Господу о душах, которые будут потеряны из-за их отсутствия, число которых должно было быть очень большим. Это учение было великой важности и полезности в успокоении некоторых священников и монахов, которых любовь к своей собственной стране тянула обратно в Испанию; и таким образом возникло много утешения и улучшения для индейцев. [В это время произошел инцидент, который очень сильно впечатлил китайских христиан и заставил их уважать указания своих исповедников. Инцидент можно было бы назвать наказанием, но это было наказание доброго отца, как часто бывают наказания Господа; и это привело к полному спасению души. В 1590 году китайский христианский книготорговец по имени Пабло Хечиу пожелал вернуться на судах, которые покинули Манилу для Китая. Он не осмелился сказать никому из отцов, потому что знал, что они будут препятствовать его отъезду; но он не смог сохранить дело в тайне от отца брата Хуана Кобо. Отец сделал все, что мог, чтобы удержать его от ухода, из-за опасности, которой он подвергался, впасть обратно в идолопоклонство; но китаец преуспел в том, чтобы ускользнуть от него, и отправился в Китай. Судно, на котором он совершил переход, было выброшено на горное побережье Болинао. Хотя люди на борту спаслись на сушу, они потеряли свои жизни, потому что индейцы этой страны, замбалы или горцы, свирепы и находят свое величайшее наслаждение в убийстве людей и отрезании их голов, без какой-либо другой причины, кроме их собственного злого нрава. Они обучены этому с детства. Когда они увидели несчастных китайцев, выброшенных на берег, они набросились на них, ограбили их всего, что они спасли от крушения, и убили столько, сколько могли; это были почти все — некоторые немногие спаслись и спрятались в самых густо заросших частях горы. Среди тех, кто таким образом спасся, был Пабло Хечиу. Он оставался там скрытым в течение двух недель, не осмеливаясь выйти из места, где он спрятался; и, не имея пищи, он умер, оставив на двух крестах, сделанных из бамбука, письменный отчет о том, что с ним произошло. Это стало известно следующим образом. Губернатор Манилы послал сильную экспедицию против этих замбалов, которая искала их по всем тем горам. Некоторые из разведчиков наткнулись на Пабло Хечиу, его тело, целое и высушенное, опирающееся на подножие дерева. Сохранение тела было необычайной вещью; и еще более необычайным было то, что христиане должны были пройти через регион, который, вероятно, никогда не был ступаем ногами католиков с тех пор, как был создан мир, потому что страна была горной и посещалась только замбалами, и место было скрыто даже от них густотой подлеска.]

В это время скончался достопочтенный отец брат Хуан де Кастро, первый викарий-генерал и провинциал этой провинции. Именно он основал ее и поддерживал в том благополучном состоянии, в котором она находилась. Он родился в Бургосе в знатной семье; его отец, овдовев, вступил в наш монастырь Сан-Пабло в Бургосе. Он оставил сына в миру, но тот последовал за ним в монашескую жизнь, когда достиг зрелости. Сын был образован и хорошо знал жития святых. Вопреки воле отца он отправился в провинцию Гватемала, где дважды становился провинциалом. Благоразумный король Филипп II назначил его на епископскую кафедру Вера-Пас [т.е. Крус] и прислал ему королевскую грамоту о представлении к указанной кафедре. Отец не только желал отказаться от этого назначения, но и скрывал данный факт, пока не решил отправиться в Китай. Когда отцы попытались воспрепятствовать его намерению, он пригрозил, что если они не позволят ему совершить это путешествие, он отправится на свою епископскую кафедру, которая находилась гораздо дальше и откуда он никогда бы не вернулся. Это была лишь угроза, поскольку он дал обет не принимать епископство и был тверд в своем решении сдержать его. Он был человеком добрым и очень доступным. Он любил использовать старинные пословицы. Он обладал великим умением быстро освобождаться от бесполезных дел. Он был очень предан чтению житий святых, которые в мертвых буквах содержат живые мысли. Когда он служил мессу, он обычно орошал алтарь своими слезами, хотя и старался изо всех сил сдерживаться. Его обращения к ордену были исполнены такого рвения, благочестия, нежности и кротости, что те, кто их слышал, считали их словами с небес и выходили после них с новым духом. Это было особенно верно в отношении его обращения на первом капитуле, когда он распределял отцов по их обязанностям. Тогда казалось, что говорит не он, а Святой Дух. Существует много свидетельств того, что это правда. Сам отец Хуан имел обыкновение говорить, что он уверен в том, что не совершил ошибки в этом назначении — то, что те, кто знал его и его смирение, приписывали не чему иному, как божественному откровению. Те, кто присутствовал на этом капитуле, без единого слова приняли обязанности, назначенные каждому, хотя это были такие дела, которые могли вызвать трепет в душах гигантов добродетели, ибо они заключались не в чем ином, как в изгнании дьявола из его собственного дома и его древнего пристанища. Порой отец, по-видимому, проявлял дух пророчества. В одном случае он заявил, что перед ним находятся те, кто, как он знал, никогда не терял своей крещальной невинности. Это само по себе является доказательством того, что он говорил не без некоторого вдохновения свыше. Во-вторых, он объявил, что все присутствующие перед ним пройдут через жизнь, не впадая в смертный грех. Те, кто слушал его, понимали, что он говорит о грехе плоти, от которого меньше всего защищены те, кто принимает служение душам, [даже] со смирением и в страхе Божьем. Это особенно верно до того, как они на опыте узнают, как сильно Бог помогает тем, кто исполняет эту должность в любящем послушании Ему. В нескольких других случаях отец брат Хуан показывал, что обладает духом пророчества. Он сказал брату Хуану де Сория, что тот покинет орден, но не по своей вине, а скорее во славу Божью и к счастью провинциала, что и исполнилось. Помазав брата, страдавшего золотухой, он исцелил его; но когда он собирался помазать брата Доминго де Ниева, страдавшего от головной боли, он остановился и убрал святое масло, сказав, что на то не было воли Божьей. Отец брат Хуан обладал особой благодатью и силой пробуждать благочестие в тех, с кем он беседовал, на исповеди или в частном разговоре. Недуги, которыми он страдал в результате воздействия стихий и лишений, перенесенных им в Китае, никогда не оставляли его полностью. Он провел капитул, на котором избрали его преемником отца брата Алонсо Хименеса, и сразу после этого отправился в больницу для китайцев, прося ухаживать за ним как за бедняком — предпочитая умереть там, а не в монастыре, не только потому, что он мог умереть там с большим смирением и в бедности, но и потому, что его меньше беспокоили бы визитами и у него было бы больше возможностей остаться наедине с Богом. В свои последние дни он был охвачен страхом перед судом Божьим. До последнего момента он соблюдал строгие правила ордена. Когда он наконец скончался, он оставил монахов назидаемыми и утешенными своим примером, но глубоко скорбящими о его потере, ибо одно лишь его присутствие приносило им утешение.

Глава XXXIII

Отец брат Хуан Кобо, его добродетели и кончина

[Отец брат Хуан Кобо родился в Консуэгре, в королевстве Толедо, принял монашеский обет и принес обеты в монастыре города Оканья. После обучения в Авиле он поступил в колледж Санкто-Томас в Алькале. Он отличился в учебе и, после того как прошел курс искусств, стал магистром в королевском монастыре Санкто-Томас в Авиле. Его выдающиеся способности были рано замечены и проявлялись везде, где бы он ни находился. Взяв на себя самые скромные обязанности, он пожелал быть стюардом на корабле — крайне неприятная должность из-за невыносимой жары в нижней части судна и из-за того, что провизия часто портится в результате этой жары. Он был высоким, статным мужчиной, с бело-розовым цветом лица и очень энергичным. Его беседа была приятной, а ум острым и быстрым. Он был хорошо знаком не только со свободными искусствами, но и со многими ремеслами. О его знании китайского языка уже упоминалось. Он был первым человеком, который публично проповедовал китайцам, и его проповедь привлекла губернатора и почти всех достойных людей города; они были крайне удивлены, как и сами китайцы, которые никогда бы не поверили, что кто-либо из другой нации может достичь такого мастерства в их языке. Именно этому отцу в основном было обязано создание больницы для китайцев, где было спасено так много душ и в которой Господь часто совершал чудеса, умножая рис, который отец Хуан хранил как пищу для больных. Он знал три тысячи китайских иероглифов, каждый из которых отличался от всех остальных, ибо у китайцев нет алфавитных букв. Он перевел ряд китайских книг; ибо, подобно книгам Сенеки, они содержат много глубоких изречений, хотя и являются трудом язычников. Он преподавал астрологию некоторым китайцам, которых счел способными к обучению; а также обучал их ремеслам, которые необходимы среди испанцев, но не используются среди китайцев — таким как написание образов, переплет книг, кройка и шитье одежды и тому подобное — делая все, чтобы привлечь всех людей к Богу. В это время в Манилу пришло письмо от императора Японии Тайкосамы, в котором он просил губернатора Манилы и испанцев этих островов ежегодно присылать ему дань и признание в вассалитете, чтобы он не пришел и не уничтожил их могучим флотом, который он уже подготовил для этой цели. Это вызвало большую тревогу в городе, поскольку император Японии был очень могущественным и воинственным; а в результате своих побед он стал очень гордым и тщеславным. Город Манила не имел обороны, стен, защиты от столь сильного врага; и испанцы, которых было очень мало, были призваны скорее умереть, чем принять то, чего он требовал от них к их великому позору. Всем казалось необходимым отправить специальное посольство в Японию с ответом. Отец брат Хуан Кобо был выбран губернатором как наиболее подходящий человек для представления Испании, которого можно было найти на острове, как из-за его природных даров, так и из-за его знаний. Он проявил себя удивительно хорошо в этом деле, сильно удивив и порадовав императора Японии. Император зашел так далеко, что разрешил восстановить церкви Общества Иисуса и позволил отцам публично заниматься обращением японцев. Император просил отца брата Хуана остаться в его королевстве; но тот отказался, не имея на то приказа. На обратном пути они вышли в море в бурное время года, что стоило им очень дорого, поскольку судно, на котором плыл отец брат Хуан, было выброшено на берег в стране варварских индейцев, а именно на той, что известна как остров Эрмоса. Спасаясь на берегу от яростного моря, они попали в руки этих свирепых людей, которые убили их всех до единого. После смерти отца брата Хуана отец брат Педро де Сото имел видение этого отца, который находился в чистилище, очищаясь от греха слишком поспешного отъезда. Впоследствии отец брат Луис Гандульо имел видение его в раю.]

Глава XXXIV

Смерть отца брата Франсиско де ла Мина и совет, который был проведен вместо промежуточного провинциального капитула.

[Отец брат Франсиско де ла Мина был уроженцем Андалусии, где он принял монашеский обет. Впоследствии он отправился в Мексику, проповедуя там как на испанском, так и на языке индейцев. Он был одним из тех, кто разработал план отправки из этой провинции некоторых монахов, чтобы просить одобрения преподобнейшего генерала ордена на основание новой провинции на Филиппинах. Он служил в миссии среди индейцев Батаана, изучая их язык; и впоследствии был назначен приором Манилы, второй по значимости должности в провинции. Он потерял здоровье после возвращения в Манилу и вскоре скончался.]

В декабре 1594 года отец-провинциал брат Алонсо Хименес созвал совет монахов в окрестностях Манилы, чтобы он послужил заменой промежуточного провинциального капитула. Правила, которые они приняли, имели большое значение. Было решено, что во время визитаций следует соблюдать часы, как в монастырях. Также было постановлено, что монастыри должны посещаться по порядку, как это будет наиболее удобно. Также было предусмотрено, что никакие дела с индейцами или испанцами не должны вестись, за исключением случаев необходимости для больных, до первого часа или после Ave Maria, или в течение одного часа после еды. Также, чтобы ни один монах не имел никакой особой отметки на столе, на своей чашке или на своей ложке, и не носил их с собой, чтобы было полное единообразие. Этот приказ был издан потому, что отец-провинциал брат Алонсо Хименес пользовался помеченной ложкой, не потому, что она была лучше других, а чтобы он не получал и не давал другим ничего, что могло бы вызвать отвращение; и, хотя это была такая мелочь, они не позволили этого провинциалу, но обсудили этот вопрос и внесли свое решение в свои публичные официальные акты — настолько они были точны и настолько строго следовали правилу, что настоятель не должен иметь ничего большего, чем остальные, и что все вещи должны быть единообразными.

Пока монахи были на совете, губернатор дон Луис Перес дас Мариньяс предстал перед ними и обратил их внимание на острую необходимость для испанцев в городе и провинции Нуэва-Сеговия в священнике для исповеди; и на еще большую необходимость в ком-то, кто мог бы учить и проповедовать святое Евангелие местным индейцам в этой провинции — которые, хотя уже много лет были подданными Его Величества и платили дань своим энкомендеро, никогда не имели никого, кто проповедовал бы им веру, и были столь же слепы и язычны, как если бы они никогда не признавали католического государя своим королем. Прошение губернатора произвело такое впечатление, что, несмотря на малое число и тяжелые обязанности монахов, они назначили двоих в эту миссию. Потребность была действительно очень велика, ибо испанцы, жившие там, более шести месяцев находились в постоянной опасности смерти, не имея ни одного священника. Индейцы были врагами испанцев, очень доблестными и очень многочисленными, учитывая малое число и раздоры испанцев, находившихся в той провинции. В качестве настоятеля был назначен отец брат Диего де Сориа (который впоследствии стал епископом того региона), при этом церковный капитул наделил его полной властью в духовных делах, а губернатор — в светских. Его помощником был отец брат Томас Кастельяр. Они обнаружили, что им нужна вся власть, которую они получили, чтобы привести в некоторый порядок великую распущенность, царившую среди испанцев. Именно это, а также их великая извращенность и упорство в разногласиях стали причиной того, что священники, которые у них были, покинули их. После того как эти священники ушли, их ненависть и грехи возросли еще больше. Значимость этой провинции, которая включает большую часть территории, находящейся под опекой этого ордена на Филиппинах, делает желательным дать о ней краткое упоминание. Она находится в ста пятидесяти легуа от Манилы и составляет часть острова Лусон. Климат там один из лучших на островах, освежающий, мягкий и не такой чрезмерно жаркий, как в большинстве других провинций, входящих в состав этого острова. Именно по этой причине она была названа Нуэва-Сеговия, в честь Сеговии в Испании, которая является прохладным регионом. Она находится на девятнадцатом градусе широты и всего в шестидесяти легуа, или чуть более, от Китая. Соответственно, она несколько напоминает Китай своими достоинствами — обилием рыбы в реках, риса и других продуктов земли, диких животных, а также диких кабанов и буйволов в горах; в то время как урожаи испанских растений, которые были здесь интродуцированы, оказались очень большими. В более холодных регионах естественным образом растут сосны и каменные дубы. Поводом, который заставил испанцев завоевать ее, было нападение, совершенное в 1581 году японским флотом, поскольку японцы желали контролировать этот регион из-за обилия продуктов, которые он дает, а в Японии их не хватает. Испанцы, находившиеся в Маниле, были проинформированы об этом проекте, и они не сочли лучшим, чтобы японцы подошли так близко к ним, когда их было так мало, а японцев так много и они были так дерзки; соответственно, они решили отправиться и помешать им войти в эту страну. С этой целью они вооружили галеру и другие небольшие суда, причем в экспедиции участвовало всего сорок испанцев. Их предводителем и начальником был капитан Каррион, а капелланом — отец брат Кристобаль де Сальватьерра из нашего ордена, который был помощником епископа дона брата Доминго де Саласара; он был человеком великого благоразумия, большого мужества и весьма превосходной добродетели, о чем будет сказано позже. Они отправились из Манилы в плавание к той провинции; и в бухте мыса, называемого Кабо-дель-Бохеадор (который находится близ Нуэва-Сеговии), они обнаружили японское судно, которое рыскало вдоль побережья и грабило его. Галера совершила нападение на японский корабль и из орудия среднего калибра сбила его грот-мачту; и немедленно испанцы, с большей смелостью, чем было целесообразно, устремились на врага и пронзили его борт своим железным тараном. Но они не замедлили обнаружить свою ошибку, к великому ущербу для себя; ибо японцы вскочили на борт, совершая много убийств своими тесаками (некоторые из которых по форме напоминают наши тесаки, а другие — палаши), и они атаковали наше судно так яростно, что захватили палубу вплоть до грот-мачты. Испанцы оказались вынуждены отступить на корму и перерезать фал грота-паруса. Парус упал вместе с реем и послужил им укреплением, так что они могли стрелять из своих аркебуз, нанося большой урон и отгоняя врага. Испанцы продолжили свое плавание и вошли в реку Нуэва-Сеговия [т.е. Рио-Гранде-де-Кагаян], которая может соперничать по размеру и качеству воды с лучшими реками Испании. Здесь они обнаружили скрытый флот врага. Чтобы атаковать его, они поднялись вверх по реке и укрепились на суше, работая всю ночь и сооружая брустверы из дерна и фашин между кольями. Они вынесли с галеры фальконет и две кулеврины, поместив их под прикрытие и направив в сторону суши, так как это было место, где японцы, если они придут, будут атаковать их. Так подготовленные, они все ждали с оружием в руках, имея его под рукой, даже когда были вынуждены немного отдохнуть. Поскольку они на опыте узнали, что японцы, раненные пиками, хватаются за них, чтобы убить тех, кто их ранил, капитан приказал смазать верхнюю половину пик, чтобы наши люди могли выдернуть их из тел и рук японцев, если те потянут за пики; и это устройство было очень полезно в последовавшем конфликте. Японцы не бездействовали, ибо они высадились за два часа до рассвета, хорошо вооруженные и в хорошем порядке, под прикрытием темноты. Они продвигались на наших солдат очень тихо, намереваясь застать их врасплох; однако им это не удалось, и они были обнаружены часовыми. Наши люди построились в хороший порядок, чтобы ждать их, пока они наступали. Хотя они поняли, что испанцы обнаружили их, они предприняли очень энергичную и смелую атаку, но были отбиты с еще большим мужеством один, два и три раза. После короткого отдыха они снова атаковали с удивительным духом, хотя аркебузы и мушкеты многих повергли на землю. Наконец, все силы японцев атаковали наш форт с той стороны, где стояли пушки, не зная, что их там ждет. Пушки были заряжены до дула боеприпасами и были выстрелены так своевременно, что нанесли большой урон среди японцев. Те, кто остался в живых, видя, что произошло, отступили, оставив свой лагерь полным мертвых и изувеченных людей. Их капитан потерял так много людей, которые остались лежать на берегу, что он поднял паруса; и они были наказаны так основательно, что больше никогда не помышляли о том, чтобы прийти завоевывать эту страну. Таким образом, испанцы оказались в этом регионе, но против воли его жителей, которые так же мало желали видеть их там, как и японцев. Это сразу проявилось в том, что они отступили вглубь страны, оставив испанцев одних без еды, так что последние потребили все припасы, которые привезли с собой. Туземцы даже совершали на них некоторые нападения, атакуя их, когда казалось, что они могут сделать это безопасно. Соответственно, испанцы претерпели много лишений, нужды и голода, потому что припасы из Манилы приходили очень недостаточно и медленно, в то время как в этой стране у них не было ничего, кроме жестокой войны. В то же время им очень помогло в их цели остаться там множество фракций и войн среди индейцев, которые не могли жить в мире и постоянно убивали друг друга, не следуя никакому закону, кроме «Пусть живет победитель». На этой большой реке доблестный индеец по имени Гиаб возвысился над остальными. Он был во главе всего трехсот последователей (поскольку не желал вести больше); он был на верном пути к тому, чтобы стать господином провинции, и вскоре стал бы им, если бы не пришли испанцы. Этот индеец был настолько решителен, что без колебаний атаковал что угодно с немногими храбрыми индейцами, которые следовали за ним. Он был настолько вспыльчив, что всякий раз, когда хотел обратиться к ним с речью, не мог говорить поначалу от чистого бешенства — пока мало-помалу не остывал и не продолжал свою речь. Он правил своим народом как великий капитан, вознаграждая их щедростью, которая была за чужой счет и добывалась из огромного богатства, которое он получал грабежом; и он сурово наказывал их за любую вольность, допущенную по отношению к нему, или неуважение, проявленное к нему, или за неповиновение его приказам. Ему принесли известие об испанцах и сказали, что это очень храбрые люди, которые пришли туда из далеких стран; что у них есть бороды и красивые лица, и что они не носят длинных волос на голове, как привыкли индейцы; они сообщили, что чужеземцы ходят одетыми в железо и что они носят палки, которыми убивают издалека любого, кого пожелают, без того, чтобы было видно, каким образом они это делают (имея в виду аркебузы). Гиаб был очень доволен этими сообщениями и, как человек доблестный, сразу почувствовал привязанность к этим другим, которые были столь доблестны. Он стремился добиться их дружбы, посылая им большой подарок из риса, кур, крупных жирных свиней и других продуктов земли, причем все они приходили очень кстати, потому что испанцы находились в такой нужде. Несомненно, если бы испанцы объединились с ним, они подчинили бы провинцию без дальнейшей войны. Но так как Гиаб притеснял многих людей в этой земле и пугал всех, они пошли к испанцам, умоляя их не вступать в союз с Гиабом, и только и делали, что говорили о нем зло. По этой причине испанцы, намереваясь завоевать добрую волю столь многих, поймали Гиаба и повесили его на дереве. Событие было совершенно противоположным тому, что они ожидали; ибо все индейцы отступили от испанцев и начали вести против них открытую войну, часто вызывая их отложить свои аркебузы и выйти в поле, человек на человека, с любым другим оружием, какое им угодно, настолько храбры эти люди. Хотя испанцы упустили эту возможность, вскоре у них появилась другая. В морской части того региона было два самых способных вождя в провинции — братья, но находившиеся в раздоре друг с другом, — которые постоянно вели войну друг против друга с величайшей жестокостью. Тулиао, один из них, наконец захватил другого в свои руки, посадил его в клетку и держал его там долгое время. Брат в тюрьме умолял другого убить его, потому что смерть была бы лучше и легче переносима, чем мучительное и позорное заключение, в котором он находился. Другой ответил, что не сделает этого, потому что он его брат. «Тогда отпусти меня», — ответил пленник, — «раз ты желаешь мне добра, потому что я твой брат». Другой отказался сделать это, потому что прекрасно знал, что будет вынужден снова вести войну, как, собственно, и случилось; и они воевали до тех пор, пока жили, пока наши войска не достигли того региона. Тогда один из них, обнаружив, что его сильно притесняет другой, отправился просить милости у испанцев; и испанцы положили конец их распре, отобрав у них земли, из-за которых они ссорились. Это было великим благом для той провинции не только потому, что в нее был принесен свет истинной и божественной веры, но и потому, что они были настолько постоянно вовлечены в гражданскую войну, что, если бы испанцы задержались со своим приходом, они, вероятно, уничтожили бы друг друга. Жизнь, которую они вели, не заслуживала названия жизни из-за ежедневных тревог, которым они были подвержены. Брат не мог доверять брату, и никто не выходил из дома безоружным или без великой опасности. Тот, кто обладал наибольшей властью, делал как можно больше рабов по любому поводу, как бы мал он ни был — даже за взятие одного стебля сахарного тростника, когда бедные люди умирали от голода, потому что не могли возделывать свои поля из-за войн. Многие из них по своей воле шли питаться в дома вождей, чтобы спасти свои жизни, и таким образом становились их рабами. От всех этих зол их освободила вера, принесенная испанцами. Последние, с помощью одних индейцев против других, завоевали многие их деревни, хотя и ценой многих смертей; и основали город, который они назвали Нуэва-Сеговия, имя, которое было дано и всей провинции. Священником, который сопровождал испанцев в этих первых событиях, был, как уже говорилось, отец брат Кристобаль де Сальватьерра из ордена нашего отца святого Доминика. Он был первым священником, которого видели эти индейцы; и хотя из-за незнания языка он не занимался их обращением, он не преминул сделать для них многое, сопровождая солдат, чтобы они не совершали столько несправедливостей по отношению к индейцам, сколько совершили бы в противном случае — ибо полностью предотвратить бесчинства было невозможно. Он вскоре вернулся в Манилу, где было необходимо его личное присутствие. В ту провинцию отправились монахи нашего отца святого Августина, которые жили в новом городе с испанцами, но не предпринимали никакого служения индейцам. Они даже чувствовали, что миссия к ним невозможна из-за возбуждения индейцев, вызванного многочисленными убийствами, совершенными среди них испанцами, как это делали последние в других частях Индий. Кроме того, эти индейцы были настолько воинственны, что даже монах не выходил из города иначе, как в компании солдат и с оружием; не ходили и энкомендеро собирать свою дань без сопровождения многих солдат, возвращаясь немедленно с тем, что индейцы были рады дать им, ибо они боялись опасности, возникающей при пребывании. Поведение солдат и колонистов, живших там в то время, было настолько малохристианским, а увещевания монахов имели так мало эффекта на них, что монахи сочли разумным оставить их в их разногласиях, поскольку они не желали мира, к которому монахи склоняли их. Соответственно, однажды ночью, не будучи замеченными, отцы покинули их и ушли. Долгое время они жили без священника, без таинств, без христианского учения, настолько небрежные к Богу и своим душам, что позволяли скоту пировать в церкви; а образ нашей Госпожи, который был оставлен в ней, был покрыт паутиной, так как не было никого, кто поддерживал бы его в порядке, настолько они забыли о своих душах. Таково было нуждающееся состояние той провинции, когда благородный и набожный губернатор дон Луис Перес дас Мариньяс пришел на вышеупомянутый совет и попросил их прислать монахов, которые могли бы по крайней мере совершать таинства для испанцев. Из-за великой нужды двое упомянутых монахов отправились в провинцию, получив приказ, что если из Испании на кораблях, которых они ждали, не прибудет ни одного монаха, они должны вернуться. Число монахов было, действительно, настолько мало, что они не могли даже заниматься тем, что было у них на попечении, тем более брать на себя дополнительную заботу об этой провинции, которая была так далеко от миссий, которые орден имел в тех регионах. Монахи исполняли свой долг с большой заботой и усердием; и в тот Великий пост они приложили большие усилия с проповедями и обращениями, планируя и произнося их с целью побудить жителей уладить свои разногласия и исповедаться во время Великого поста. С этой целью перед нотариусом были составлены публичные документы с целью урегулирования долгов и разрешения опасных споров. Все это было необходимой и святейшей работой; и когда она была завершена и они оставили совесть испанцев в покое, пришло время, когда могли прибыть суда из Мексики. Поскольку у них не было известий о том, что прибывают монахи, эти два монаха, во исполнение данного им приказа, снова отправились в Манилу в то время, когда шесть других, только что прибывших из Испании, достигли провинции. Все восемь встретились в городе Пата, который находится у входа в ту провинцию. Здесь те, кто уходил, с радостью приняли тех, кто пришел; и вместе они воздали великую благодарность Господу. Затем они приступили к обращению провинции, о чем будет рассказано. Мы начнем с того, что случилось с этими монахами в их путешествии из Испании, и со смертями некоторых, кто умер в пути, с великими проявлениями высочайшей добродетели.

Глава XXXV

Вторая экспедиция монахов из Кастилии на Филиппины и смерти некоторых из них во время плавания.

[Отец брат Алонсо Дельгадо был отправлен в Рим отцом братом Антонио де Арседиано, но потерпел неудачу в своих начинаниях там из-за противодействия, оказанного монахом другого ордена. Затем он вернулся в Испанию и, казалось, полностью посвятил себя заботе о собственной душе; но в глубине души он никогда не забывал об обращении Филиппин и Китая. Господь также не забыл об этом, так что, хотя миссия отца брата Алонсо казалась мертвой, она была действительно жива. Воодушевленный присутствием дона брата Доминго де Саласара, епископа Филиппин, и отца брата Мигеля де Бенавидеса, которые прибыли в Мадрид, он немедленно принялся за то, чтобы взять монахов в эту провинцию через Новую Испанию. Они оба подталкивали его и хвалили, зная о потребности в монахах в этом регионе. Преподобнейший генерал ордена, брат Иполито Мария Векария, дал отцу брату Алонсо патентные грамоты, разрешающие ему брать монахов добродетели и знаний из провинций Испании на Филиппины, и назначил отца брата Алонсо своим викарием-генералом для этой цели. Потребность в немедленной помощи заставила его ускорить подготовку, и с таким количеством монахов, которое он смог собрать за короткое время, всего пятнадцать, он отплыл в июле 1594 года [sic; т.е. 1594], в праздник нашей Госпожи Розария. Они благополучно достигли порта Новой Испании, но как только ступили на землю, были поражены болезнью; и так много умерло, что казалось, будто смерть раскинула для них невод. В Пуэбла-де-лос-Анхелес лежали четверо больных монахов, помещенных один рядом с другим, в стольких же кельях в лазарете. Смерть началась с того, кто был в первой келье, и унесла его, а затем положила конец жизни того, кто был во второй келье, и когда его похоронили, напала на третьего. Пока монахи совершали последние обряды церкви для третьего, шум, который они производили, достиг четвертой кельи, которая была следующей, где лежал отец брат Диего Адуарт. Он был первым, кто заболел, и чтобы его не беспокоили, его перенесли в другую келью. Казалось, что смерть в своем продвижении, не найдя никого в четвертой келье, перестала искать дальше, так что отец Диего остался, чтобы совершить чудесную работу, о чем будет записано со временем в конце этой его истории. Одним из тех, кто умер в монастыре, был брат Педро Батрес, сын монастыря Санкто-Доминго в Пьедраите и приемный сын монастыря Сант-Эстебан в Саламанке, где он был главным ризничим, когда отправился в эти края.]