«Собрание сочинений Авраама Линкольна»

Среди такой ограниченной и неромантичной обстановки мальчик превратился в мужчину. Интеллектуальный огонь горел медленно, но ровным и сильным плавем. Хотя он был лишен необходимой школьной подготовки, он был не менее способен соперничать с теми, кто прошел эту дисциплину. Ни у кого не было более цепкой памяти. Если он читал или слышал что-то хорошее, это никогда не ускользало от него. Его способность к концентрации была интенсивной, а в умении путем анализа обнажить суть суждения он не имел себе равных. Его вдумчивый и пытливый ум докапывался до идей и никогда не останавливался, пока не доходил до фундаментальных фактов. С таким умственным багажом должен был наступить день, когда миру потребуются услуги его интеллекта и сердца. То, что он оказался на высоте великой задачи, когда пришел спрос, — еще одно поразительное доказательство величия его характера.

ГЛАВА III.

Первой юридической книгой, которую когда-либо читал Линкольн, были «Статуты Индианы». Он получил этот том от своего друга Дэвида Тернхэма, который свидетельствует, что он буквально поглощал книгу в своих жадных попытках извлечь запас знаний, скрытый под обложкой. Несомненно, как настаивает Тернхэм, изучение статутов в те ранние дни навело Эйба на мысль о праве как о своем призвании в более зрелые годы. Во всяком случае, он начал проявлять немалое рвение в вопросах публичных выступлений — несомненно, в соответствии со старым представлением о том, что юрист никогда не сможет преуспеть, если в его натуре нет элементов оратора или адвоката, — и даже работая в поле, он не мог устоять перед искушением взобраться на ближайший пень и практиковаться перед своими товарищами-работниками. Последние собирались вокруг него, и активные действия прекращались всякий раз, когда он начинал. Группа высоких и величественных деревьев часто становилась для него самой достойной и благодарной аудиторией во время произнесения этих первых судебных попыток. Он был достаточно взрослым, чтобы посещать сборы ополчения, расчистку лесов и скачки, и быстро становился как излюбленным, так и любимым персонажем. «Первый раз, когда я помню, что видел Эйба Линкольна, — свидетельствует один из его соседей*, — был, когда я был маленьким мальчиком и пошел с отцом на какие-то выборы. Один из наших соседей, Джеймс Ларкинс, был там. Ларкинс был большой мастер хвастаться всем, что у него было. В этот раз это была его лошадь. Он подошел к Эйбу, который был в толпе, и начал разговаривать с ним, все время хвастаясь своим животным.

«У меня лучшая лошадь в округе», — крикнул он своему юному слушателю. — «Я прогнал его три мили ровно за девять минут, и он ни разу не перевел дыхание».

«Полагаю, — сказал Эйб довольно сухо, — что он сделал немало коротких вдохов».

* Джон У. Ламар, рукописное письмо, 29 июня 1866 г.

При всех своих миролюбивых наклонностях Эйб не был против состязания в силе, будь то ради спорта или для урегулирования — как в одном памятном случае — обид. Личные столкновения были частым явлением в Джентривилле в те дни, и престиж победы над противником давал победителю заметное социальное отличие. Грин Б. Тейлор, с которым Эйб проработал большую часть одной зимы на ферме, предоставил мне отчет о знаменитой драке между Джоном Джонстоном, сводным братом Эйба, и Уильямом Григсби, в которой в этой захватывающей драме сам Эйб сыграл важную роль, прежде чем занавес опустился. Отец Тейлора был секундантом Джонстона, а Уильям Уиттен исполнял аналогичные обязанности для Григсби. «У них была ужасная драка, — рассказывает Тейлор, — и вскоре стало ясно, что Григсби слишком силен для человека Линкольна, Джонстона. После того как они долго дрались без вмешательства, договорившись не разрывать круг, Эйб ворвался, схватил Григсби, отбросил его на несколько футов в сторону. Там он стоял, гордый, как Люцифер, и, размахивая бутылкой спиртного над головой, поклялся, что он «самый большой самец в округе». «Если кто-то сомневается в этом, — крикнул он, — пусть просто подойдет и поточит свои рога»». За этим вызовом последовало всеобщее столкновение, но по окончании военных действий поле было очищено, и раненые удалились под ликующие крики победителей.

Многое из конца мальчишества Эйба было бы потеряно в пучине преданий, если бы не запас информации и воспоминаний, которые мне посчастливилось получить от интересной пожилой леди, которую я встретил в Индиане в 1865 году. Она была женой Джосайи Кроуфорда* — «Синего носа», как назвал его Эйб, — и обладала редкими для женщины, выросшей в глуши Индианы, достоинствами. Она была не только впечатлена ранними начинаниями Эйба, но и выражала огромное восхищение его сестрой Сарой, которую часто принимала у себя в гостеприимном доме и которую описывала как скромную, трудолюбивую и рассудительную сестру юмористичного и столь же рассудительного брата. От миссис Кроуфорд я получил несколько образцов ранних литературных опытов Эйба и многое из того, что следует в этой главе. Включение здесь литературной составляющей как дающей нам представление о мальчишеских днях Линкольна может в некоторой степени резать слух слишком утонченных людей; но все же никаких извинений не требуется, ибо, как было намекнуто в самом начале, я намерен держаться близко к Линкольну на всем протяжении. Некоторые писатели, вероятно, опустили бы эти песни и деревенские рассказы как слишком сильно отдающие вакханалией, но это был бы узкий взгляд на историю. Если мы хотим узнать Линкольна досконально, мы должны быть готовы принять его таким, каким он был на самом деле.

* В одной из своих бесед со мной миссис Кроуфорд рассказала мне о выставках, которыми они часто развлекали в школе тех немногих людей, что приходили в последний день. Иногда в теплую погоду школьники делали платформу из чистых досок, покрытую сверху зелеными ветвями. Обычно, однако, эти выставки проходили в классной комнате. Упражнения состояли из того разнообразия, которое предлагается в наши дни в средней семинарии или школе — декламации и диалоги или дебаты. Декламации были получены в основном из книги под названием «Кентуккийский наставник», том, который миссис Кроуфорд подарила мне как сувенир о моем визите. Линкольн, по ее словам, часто сам пользовался им. Вопросы для обсуждения были характерны для того дня и возраста. Относительные достоинства «Пчелы и Муравья», разница в силе между «Ветром и Водой» проверяли их знания физических явлений; а важнейший вопрос «Кто имеет больше права жаловаться, индеец или негр?» вызывал их представления о великом моральном или национальном зле. В обсуждении всех этих серьезных тем Линкольн принимал глубокое участие.

В 1826 году сестра Эйба Сара вышла замуж за Аарона Григсби, и на свадьбе семья Линкольнов спела песню, сочиненную в честь этого события самим Эйбом. Это утомительный собачий стишок, полный мучительных рифм. Я воспроизвожу его здесь по рукописи, предоставленной мне миссис Кроуфорд. Автор и композитор назвал его «Свадебная песня Адама и Евы».

«Когда Адам был создан, он жил в тени Эдема, как записал Моисей, и вскоре была создана невеста. Десять тысяч раз по десять тысяч существ роились вокруг, прежде чем была сформирована невеста, и все же пары не нашлось. Господь тогда не хотел, чтобы человек был один, но навел на него сон и взял от него ребро. Тогда Адам возрадовался, увидев свою любящую невесту, часть своего собственного тела, продукт своего бока. Женщина была взята не от ног Адама, мы видим, так что он не должен обижать ее, смысл, кажется, в этом. Женщина была взята не от головы Адама, мы знаем, чтобы показать, что она не должна править им, это очевидно так. Женщина была взята из-под руки Адама, так что она должна быть защищена от травм и вреда».

Бедная Сара, на чьей свадьбе пелась эта песня, так и не дожила до того, чтобы увидеть славу или разделить честь, которая впоследствии выпала на долю ее высокого и угловатого брата. Через два года после замужества она умерла при родах.

Хотя Эйб был лишен каких-либо природных способностей как певец, он, тем не менее, делал много попыток и высоко ценил определенные песни. В последующие годы он говорил мне, что сомневается, понимал ли он на самом деле, что такое гармония звука. Песни, бывшие тогда в моде, были в основном духовного порядка. Они были из сборников гимнов Уоттса и Дюпюи. Дэвид Тернхэм предоставил мне список, отметив как особо любимые следующие: «Я ли солдат Креста?», «Как утомительны и безвкусны часы», «Есть источник, наполненный кровью» и «Увы, и истек ли мой Спаситель кровью?». Одна песня нравилась Эйбу немало. «Я часто пел ее для старого Томаса Линкольна, — рассказывает Тернхэм, — по просьбе Эйба. Старому джентльмену она нравилась, и он заставлял меня петь ее часто. Я могу вспомнить только одно двустишие:

«Была одна римская леди, она была воспитана в папизме».

Деннис Хэнкс настаивает, что Эйб пытался пробовать свои силы и голос в песне «Бедный старый Нед», но никогда не достигал успеха. «Богатые, пикантные стихи» распевались большими мальчиками в деревенских поселках того времени с таким же острым удовольствием, как и сегодня. Нет никаких оснований и еще меньше доказательств для веры в то, что Эйб не вкушал этого запретного плода вместе с другими мальчиками того же возраста и положения в жизни. Среди того, что Деннис называл «полевыми песнями», есть несколько строк из этой:

«Турчанин в тюрбане, который презирает мир и расхаживает со своими закрученными усами, чтобы никто, кроме него самого, не видел».

От другой баллады у нас есть это двустишие:

«Славься, Колумбия, счастливая земля, если ты не пьян, то будь я проклят».

Мы можем представить веселого Денниса, ликующего от воодушевления после глубоких возлияний в деревенской лавке, поющего эту «полевую песню», пока они с Эйбом направлялись домой. Строфа из предвыборной песни, которую Эйб имел обыкновение исполнять, по словам миссис Кроуфорд, свидетельствует о его самых ранних политических пристрастиях:

«Пусть старое знакомство будет забыто и никогда не придет на ум, пусть Джексон будет нашим президентом, а Адамс останется позади».

Скорбная и печальная баллада «Плач Джона Андерсона» в исполнении Эйба была записана для меня миссис Кроуфорд, но первые строки,

«О, грешники, бедные грешники, примите предупреждение от меня, плоды преступления узрите теперь и увидьте»,

будет достаточно, чтобы показать, насколько скорбным было остальное.

Центром остроумия и мудрости в деревне Джентривилл была лавка. Это место находилось под присмотром некоего Джонса, который вскоре после начала бизнеса, казалось, проникся симпатией к Эйбу. Он выписывал единственную газету — присылаемую из Луисвилла — и в своем заведении собирал Эйба, Денниса Хэнкса, кузнеца Болдуина и других родственных душ, чтобы обсудить темы, которые являются исключительной собственностью завсегдатаев лавки. Оригинальные и нелепые истории Эйба не только забавляли толпу, но и демонстрация его уникальных способностей сделала его многими друзьями. Тот, кто видел его в это время, говорит:

«Линкольн часто произносил политические речи перед мальчиками; он всегда был спокоен, логичен и ясен. Его шутки и истории были настолько странными, оригинальными и остроумными, что все люди в городе собирались вокруг него. Он удерживал их до полуночи. Эйб был хорошим собеседником, хорошим спорщиком и своего рода разносчиком новостей». Он посещал все судебные процессы перед «сквайром», как называли этого важного чиновника, и часто бродил в Бунвилл, город на реке, расположенный в пятнадцати милях, и административный центр округа Уоррик, чтобы услышать и увидеть, как там ведутся суды. Однажды в последнем месте он оставался во время суда над убийцей и внимательно впитывал ход разбирательства. Адвокат по имени Брекенридж представлял защиту, и его речь настолько понравилась и взволновала его юного слушателя, что тот не смог удержаться от того, чтобы подойти к красноречивому адвокату по окончании его выступления и поздравить его с выдающимся успехом. Как Брекенридж принял поздравления неловкого, незадачливого юноши, мы, вероятно, никогда не узнаем. Рассказывают, что во время президентского срока Линкольна его однажды в Белом доме почтил визитом этот самый Брекенридж, тогда житель Техаса, который зашел засвидетельствовать свое почтение. В разговоре о ранних днях в Индиане Президент, вспоминая аргумент Брекенриджа на суде по делу об убийстве, заметил: «Если бы я мог, как я тогда думал, произнести такую же хорошую речь, моя душа была бы удовлетворена; ибо это была до того времени лучшая речь, которую я когда-либо слышал».

Ни одна черта его жизни в глуши не нравилась Эйбу так сильно, как поездка на мельницу. Это освобождало его от дневной работы в лесу, а также давало столь желанную возможность наблюдать за движением примитивных и громоздких механизмов мельницы. Именно в таких поездках Дэвид Тернхэм часто сопровождал его. В последующие годы мистер Линкольн рассказывал следующее воспоминание о своем опыте мельника в Индиане: Однажды, взяв мешок кукурузы, он оседлал старую блохастую серую кобылу и неспешно поехал на мельницу Гордона. Прибыв несколько поздно, его очередь подошла почти к закату. В соответствии с обычаем, требующим, чтобы каждый человек обеспечивал свою собственную энергию, он привязал старую кобылу к рычагу, и по мере того как животное двигалось по кругу, механизм отвечал с такой же скоростью. Эйб сидел на рычаге и часто использовал свой кнут, чтобы подгонять животное к лучшей скорости. С небрежным «Вставай, ты, старая карга», он наносил удар кнутом при каждом обороте рычага. В разгар восклицания, или как раз когда половина его вырвалась сквозь зубы, старая кляча, возмущенная постоянным использованием стрекала, подняла свое некованное копыто и, ударив юного инженера в лоб, отправила его плашмя на землю. Мельник Гордон поспешил внутрь, поднял окровавленного, бесчувственного мальчика, которого принял за мертвого, и немедленно послал за его отцом. Старый Томас Линкольн пришел — пришел, как только воплощенная вялость могла двигаться, — погрузил безжизненного мальчика в фургон и повез домой. Эйб лежал без сознания всю ночь, но ближе к рассвету присутствующие заметили признаки возвращающегося сознания. Кровь начала течь нормально, его язык боролся, чтобы освободиться, его тело на мгновение дернулось, и он очнулся, выпалив слова «ты, старая карга», или вторую половину предложения, прерванного копытом кобылы на мельнице.

Мистер Линкольн считал это одним из примечательных случаев своей жизни. Он часто ссылался на него, и у нас было много дискуссий в нашей юридической конторе о психологических феноменах, вовлеченных в эту операцию. Не выражая своих собственных взглядов, я могу сказать, что его идея заключалась в том, что вторая половина выражения «Вставай, ты, старая карга» была отсечена приостановкой нормального потока его ментальной энергии, и что как только жизненные силы вернулись, он бессознательно закончил предложение; или, как он выразился более простой фигурой: «Прямо перед тем, как я ударил старую кобылу, моя воля через разум настроила мышцы моего языка на произнесение выражения, и когда ее копыта вошли в контакт с моей головой, все это остановилось, так сказать, на полувзводе, и было выстрелено только тогда, когда вернулась ментальная энергия или сила».

К тому времени, когда ему исполнилось семнадцать лет, он достиг физических пропорций взрослого мужчины. Он был нанят помогать Джеймсу Тейлору в управлении паромом через реку Огайо недалеко от устья ручья Андерсона, но ему не платили мужскую зарплату за эту работу. Он получал тридцать семь центов в день за то, что, как он позже сказал мне, было самой грубой работой, которую можно было заставить делать молодого человека. Среди любой работы, которой он был занят, он все еще находил время использовать свое перо. Он подготовил сочинение об американском правительстве, обращая внимание на необходимость сохранения Конституции и увековечения Союза, которое с характерной скромностью передал своему другу и покровителю Уильяму Вудсу для хранения и прочтения. Благодаря Вудсу оно привлекло внимание многих людей, среди них некоего Питчера*, юриста из Рокпорта, который со слабо скрываемым энтузиазмом заявил, что «мир не мог бы превзойти это». Статья о трезвости была показана при схожих обстоятельствах Аарону Фармеру, баптистскому проповеднику местного значения, и им предоставлена в газету Огайо для публикации. Однако то, что дало ему такую известность — известность, которую тоже можно было достичь никаким иным способом, — была его удивительная физическая сила, ибо он становился не только одним из самых высоких, но и одним из самых сильных людей в округе Джентривилл. Он наслаждался кратким отличием, которое давали ему демонстрации силы, больше, чем восхищением своих друзей его литературными или судебными усилиями. Некоторые из подвигов, приписываемых ему, почти превосходят веру. Один свидетель заявляет, что он был равен трем мужчинам, однажды перенеся груз в шестьсот фунтов. В другой раз он ушел с парой бревен, которые три крепких мужчины сомневались в своей способности нести. «Он мог ударить молотом сильнее — мог вогнать топор глубже в дерево, чем любой человек, которого я когда-либо видел», — свидетельствует другой свидетель.

* Этот джентльмен, судья Джон Питчер, девяноста трех лет, все еще живет в Маунт-Верноне, Индиана. Он говорит, что юный Линкольн часто заходил в его офис и одалживал книги для чтения дома в свободные часы. Однажды он выразил желание изучать право у Питчера, но объяснил, что его родители настолько бедны, что его нельзя отпустить с фермы, на которой они жили. «Он рассказал мне однажды в моем офисе, — говорит Питчер, — отчет о своей выплате Кроуфорду ущерба, нанесенного книге последнего — «Жизни Вашингтона» Уимса. Линкольн сказал: «Видите ли, я высокий и длиннорукий, и я взялся за работу всерьез. К концу двух дней в поле не осталось ни одного кукурузного листа на стебле. Я хотел выплатить полный ущерб за все намокание, которое получила книга, и я сделал полную зачистку».

После того как ему исполнилось девятнадцать лет и он приближался к совершеннолетию, он начал раздражаться и становиться беспокойным под ограничениями домашнего правления. Не видя перспектив улучшения своего положения, пока его судьба была переплетена с судьбой отца, он, наконец, попытался пробиться в широкий мир самостоятельно. Имея большую веру в суждение и влияние своего близкого друга Вуда, он попросил у него рекомендацию к офицерам какой-нибудь из лодок, курсирующих вверх и вниз по реке, надеясь тем самым получить работу более подходящую, чем скучная, утомительная работа на ферме. Этому проекту рассудительный Вуд был сильно против, и поэтому предложил потенциальному лодочнику моральный долг, который лежал на нем — оставаться с отцом, пока закон не освободит его от этого обязательства. С глубоким сожалением он проделал обратный путь к отцовскому особняку, серьезно решив не уклоняться от требования, от которого через несколько утомительных месяцев он будет окончательно освобожден. Тем временем произошла его первая возможность увидеть мир. В марте 1828 года Джеймс Джентри, на которого он работал, снарядил лодку с запасом зерна и мяса для торговой экспедиции в Новый Орлеан и поставил своего сына Аллена во главе груза для рейса. Желание Эйба совершить речное путешествие было наконец удовлетворено, и он сопровождал сына владельца, служа «носовым гребцом». Его плата составляла восемь долларов в месяц и питание. В должное время навигаторы вернулись из своей экспедиции с доказательством прибыльных результатов, чтобы порадовать сердце владельца. Единственным событием, представляющим интерес, которое они могли рассказать о рейсе, было столкновение с группой мародерствующих негров на плантации мадам Дюшен, в нескольких милях ниже Батон-Ружа. Эйб и Джентри, причалив на ночь, крепко спали на своей лодке, когда их разбудило прибытие толпы негров, жаждущих грабежа. Они принялись за дело с дубинками и не только прогнали злоумышленников, но и преследовали их вглубь страны, затем поспешно вернувшись в свои помещения, они отрезали свое судно и поплыли вниз по течению до рассвета.

Прежде чем идти дальше, может быть нелишним взглянуть на мгновение на социальную сторону жизни, как она существовала в Джентривилле во времена Эйба. «Мы не думали ни о чем, — сказала пожилая леди, которую я интервьюировал, когда был в Индиане, — кроме как ехать восемь или десять миль в церковь. Дамы не останавливались из-за отсутствия шали, плаща или платья для верховой езды в зимнее время, а надевали старые пальто своих мужей и укутывали своих малышей и брали одного или двух из них на своих зверей. Их мужья шли пешком, и так они шли в церковь, часто оставаясь до второго дня, прежде чем возвращались домой».

Старики, отправляясь с полей и из лесов, несли свои ружья на плечах и тоже шли. Они одевались в штаны из оленьей кожи, мокасины и грубые охотничьи рубашки — последние обычно застегивались веревкой или кожаным ремешком. Прибыв в дом, где должны были проводиться службы, они рассказывали друг другу захватывающие истории о своих охотничьих подвигах и курили свои трубки со старушками. С ними обращались, и они обращались друг с другом, с величайшей добротой. Бутылка спиртного, кувшин воды, сахар и стаканы были выставлены для них; также корзина яблок или репы, с, время от времени, пирогом или пирожными. Так они угощались, пока проповедник не находил себя в состоянии начать. Последний, также свободно отведав предоставленных угощений, «занимал свое место, снимал пальто, расстегивал воротник рубашки, читал свой текст и проповедовал и колотил, пока пот, вызванный как его усилиями, так и бодрящим эффектом пунша, не катился с его лица большими каплями. Рукопожатия и пение заканчивали службу».

Дома были разбросаны далеко друг от друга, но люди путешествовали на большие расстояния, чтобы участвовать в веселье и грубых забавах расчистки леса, а иногда и свадьбы. Если не в середине зимы, молодые леди несли свою обувь в руках и надевали ее только тогда, когда достигали места празднеств. Дамы более зрелых лет пили виски-пунш, в то время как мужчины пили виски в чистом виде. Они все весело танцевали, многие из них босиком, под мелодию треснувшей скрипки всю ночь напролет. Мы можем представить ликующих и более шумных, шагающих домой на рассвете под мелодию праздничных строк Денниса Хэнкса:

«Славься, Колумбия, счастливая земля, если ты не пьян, то будь я проклят».

Хотя веселые, процветающие и беззаботные, эти люди были переполнены суевериями. Это была одновременно их еда и питье. Они верили в пагубное влияние ведьм, возлагали свою веру в целительную силу колдунов при обращении с больными животными и стреляли в изображение ведьмы серебряной пулей, чтобы разрушить чары, которые, как предполагалось, она имела над людьми. Они следовали с религиозной тщательностью указаниям водяного колдуна с его волшебной лозой, и знахаря, который совершал чудесные исцеления странными звуками и сигналами к какому-то таинственному агентству. Полет птицы в окно, дыхание лошади на голове ребенка, пересечение собакой пути охотника — все это предвещало злую удачу, ожидающую кого-то. Луна оказывала большее влияние на действия людей и рост растительности, чем солнце и вся планетная система вместе взятые. Заборные рейки можно было резать только при свете луны, а картофель сажать в темную луну. Деревья и растения, которые приносили свои плоды над землей, можно было сажать, когда луна светила в полную силу. Мыло можно было делать только при свете луны, и его нужно было мешать только одним способом и одним человеком. У них был ужас перед пятницей, который у многих существует по сей день. Ничего нельзя было начинать в этот несчастливый день, ибо если правило нарушалось, бесконечная череда бедствий была обеспечена.

Окруженный людьми, которые верили в эти вещи, Линкольн вырос до зрелости. С ними он ходил, разговаривал и работал, и от них он также впитал все то суеверие, которое проявлялось в нем впоследствии. Его раннее баптистское воспитание сделало его фаталистом до самого дня его смерти, а слушание с мальчишеским удивлением легенд какой-нибудь беззубой старухи привело его к вере в значение снов и видений. Его окружение помогло создать тот уникальный характер, который в глазах большой части американского народа был лишь менее любопытным и забавным, чем величественным и благородным.

Зима 1829 года была отмечена еще одним посещением той страшной болезни, «молочной болезни». Она производила обычные опустошения среди скота. Человеческие жертвы падали перед ней каждый день, и это вызвало обычную панику в южной Индиане. Деннис Хэнкс, обескураженный перспективой и скорбящий о потере своего скота, предложил переезд дальше на запад. Вернувшиеся эмигранты принесли обнадеживающие новости о недавно развитом штате Иллинойс. Обширные просторы богатых аллювиальных земель можно было получить там на самых легких условиях.

Помимо этого, Индиана больше не предлагала никаких стимулов для бедняка. Предложение Денниса встретило общее согласие семьи Линкольнов и особенно соответствовало бродячему и миграционному духу Томаса Линкольна. Он был побужден покинуть Кентукки ради холмов Индианы теми же розовыми и заманчивыми отчетами. Он переезжал четыре раза после своей женитьбы и в отношении мирских благ был не в лучшем положении, чем когда начинал жизнь. Его земля стонала под тяжестью давно запущенного обременения, и, как и многие его соседи, он был готов к очередной перемене. Распорядившись своей землей Джеймсу Джентри, а зерном и скотом — молодому Дэвиду Тернхэму, он погрузил свои домашние вещи в фургон, запряженный двумя парами волов, и в марте 1830 года отправился в Иллинойс. Две дочери миссис Линкольн тем временем вышли замуж за Денниса Хэнкса и Леви Холла, и с этими дополнениями группа насчитывала тринадцать человек. Эйбу только что исполнился двадцать один год.

Путешествие было долгим и утомительным; потоки были разлиты, а дороги были грязными почти до степени непроходимости. Грубый, тяжелый фургон с примитивными колесами скрипел и стонал, когда полз через леса и время от времени застревал в грязи. Задержек было много, но ни одна из них никогда не нарушала спокойствия его пассажиров. Они были веселы перед лицом всех невзгод, полны надежд, а некоторые из них решительны; но никто из них не был более решительным, чем высокий, неуклюжий юноша в оленьих бриджах и шапке из енота, который владел кнутом и подгонял терпеливых волов вперед. Когда эти скромные эмигранты вошли в новый штат, любопытные люди в городах, через которые они проходили, мало мечтали о том, что безвестный и безденежный погонщик, который выкрикивал свои команды волам, станет когда-нибудь главой величайшей нации современных времен*.

* Мистер Линкольн однажды описал мне это путешествие. Он сказал, что земля еще не отдала зимние морозы; что в течение дня дороги оттаивали на поверхности, а ночью замерзали снова, делая путешествие, особенно с волами, мучительно медленным и утомительным. Мостов, конечно, не было, и группу, следовательно, заставляли переправляться через потоки вброд, если только кружным путем они не могли избежать их. В ранней части дня последние были также слегка заморожены, и волы проламывали квадратный ярд тонкого льда на каждом шагу. Среди прочих вещей, которые группа привезла с собой, была домашняя собака, которая трусила вслед за фургоном. Однажды маленький приятель отстал и не смог догнать, пока они не переправились через поток. Потеряв его, они оглянулись, и там, на противоположном берегу, он стоял, скуля и прыгая в большом отчаянии. Вода текла поверх разбитых краев льда, и бедное животное боялось переходить. Не стоило поворачивать волов и фургон назад и переправляться через поток снова, чтобы вернуть собаку, и поэтому большинство, в своем беспокойстве двигаться вперед, решило идти дальше без него. «Но я не мог вынести мысли о том, чтобы бросить даже собаку, — рассказывал Линкольн. — Сняв обувь и носки, я перешел поток вброд и триумфально вернулся с дрожащим животным под мышкой. Его неистовые прыжки радости и другие доказательства собачьей благодарности с лихвой вознаградили меня за все испытания, которые я перенес».

ГЛАВА IV.

После двух недель грубого и утомительного путешествия колония эмигрантов из Индианы достигла точки в Иллинойсе в пяти милях к северо-западу от города Декейтер в округе Мейкон. Джон Хэнкс, сын того Джозефа Хэнкса, в чьей мастерской в Элизабеттауне Томас Линкольн научился тому, что знал о плотницком искусстве, встретил и приютил их, пока они не были благополучно размещены на участке земли, который он выбрал для них в пяти милях дальше на запад. Он опередил их более чем на год и тем временем обтесал несколько бревен, которые должны были быть использованы при строительстве их хижины. Место, которое он выбрал, было на утесе с видом на реку Сангамон — ибо эти ранние поселенцы должны были всегда быть в поле зрения бегущего потока, — хорошо снабженное лесом. Это был очаровательный и живописный участок, и все руки решительно принялись за работу, чтобы подготовить новое жилище. Один валил деревья; один обтесывал бревна для хижины; в то время как другой очищал землю от накопившегося подлеска. Все было суетой и активностью. Даже старый Томас Линкольн, наполненный духом часа, был подстегнут к необычайному усилию. Какая часть работы выпала на его долю, наш единственный летописец, Джон Хэнкс, не отмечает; но предполагается из опыта старого джентльмена в искусстве строительства, что его услуги соответствовали услугам более современного курирующего архитектора. С помощью волов и плуга Джон и Эйб вспахали пятнадцать акров дерна, и «Эйб и я», замечает Хэнкс в деловой манере, «накололи достаточно реек, чтобы огородить место». Когда они размахивали своими топорами или с помощью клина и молота кололи рейки, как странно для них казалась бы мысль, что те самые рейки были предназначены сделать одного из них бессмертным. Если такое видение промелькнуло перед разумом любого из них, он не подал знака, но каждый неуклонно продолжал свою простую, неромантичную задачу.

Эйб теперь достиг совершеннолетия и начал сбрасывать со своих плеч досады родительского ограничения. Он выполнил свой долг перед отцом и чувствовал себя способным начать жизнь самостоятельно. Когда он выходит в широкий и манящий мир, мы берем его для рассмотрения как мужчину. В то же время мы отказываемся от дальнейшего упоминания его отца, Томаса Линкольна. Только в сыне мы заинтересованы. Оставшиеся годы его жизни не отметили никаких изменений в натуре старого джентльмена. Он все еще слушал яркие описания процветания в соседних округах и перед своей смертью переезжал три раза в поисках лучших времен и здорового местоположения. В 1851 году мы находим его живущим на сорока акрах земли на прерии Гус-Нест, в округе Коулс, Иллинойс. Земля несла обычное обременение — ипотеку на двести долларов, которую его сын впоследствии выплатил. 17 января, после страданий в течение многих недель от расстройства почек, он скончался в зрелом возрасте — как говорит нам его сын — «семидесяти трех лет и одиннадцати дней». Долгое время после начала жизни самостоятельно Эйб оставался в поле зрения родительского жилища. Он работал на случайных работах в округе или везде, где спрос на его услуги звал его. Еще в 1831 году он был все еще в тех же краях, и Джон Хэнкс — источник утверждения, что он «сделал три тысячи реек для майора Уорника», ежедневно проходя три мили до своей работы. Во время интервалов досуга он читал немногие доступные книги и продолжал практику импровизированных выступлений перед обычной аудиторией невозмутимых пней и безмолвных деревьев. Его первая попытка публичного выступления после прибытия в Иллинойс описана мне Джоном Хэнксом, чей язык я включаю: «После того как Эйб добрался до Декейтера, или, скорее, до округа Мейкон, человек по имени Поузи пришел в наш район и произнес речь. Она была плохой, и я сказал, что Эйб может превзойти ее. Я перевернул ящик, и Эйб произнес свою речь. Другой человек был кандидатом — Эйб нет. Эйб победил его в пух и прах, его темой была навигация по реке Сангамон. Человек, после того как речь Эйба была закончена, отвел его в сторону и спросил, где он научился так многому и как он мог делать так хорошо. Эйб ответил, изложив свою манеру и метод чтения, и то, что он читал. Человек поощрил его к упорству».

Впервые мы теперь удостоены появления на сцене очень важной персоны — той, которой суждено оказать немалое влияние на формирование судьбы Линкольна. Это Дентон Оффат, бойкий и предприимчивый деловой человек, чьи операции простирались вверх и вниз по реке Сангамон на многие мили. Услышав яркие отчеты об успешном опыте Джона Хэнкса как лодочника в Кентукки, он спустился по реке, чтобы нанять услуги последнего для доставки лодки со скотом и провизией в Новый Орлеан. «Он очень хотел, чтобы я поехал, — замечает Хэнкс, — но я подождал некоторое время, прежде чем ответить. Я нашел Эйба и представил его и Джона Джонстона, его сводного брата, Оффату. После некоторого разговора мы наконец заключили соглашение с Оффатом за пятьдесят центов в день и шестьдесят долларов за совершение поездки в Новый Орлеан. Эйб и я спустились по реке Сангамон на каноэ в марте 1831 года; высадились в том, что сейчас называется Джеймстаун, в пяти милях к востоку от Спрингфилда, тогда известном как Паром Джуди». Здесь Джонстон присоединился к ним, и, оставив свое каноэ под присмотром некоего Урии Манна, они дошли пешком до Спрингфилда, где после некоторых расспросов нашли приветливого и предприимчивого Оффата, угощающегося хорошим настроением, разливаемым в гостинице «Бакхорн». Этот постоялый двор, содержавшийся Эндрю Эллиотом, был ведущим местом своего рода в тогдашней непритязательной деревне Спрингфилд. Фигура головы оленя, нарисованная на вывеске, качающейся перед домом, дала повод для его названия. Оффат договорился с Хэнксом иметь лодку, готовую для него и двух его спутников в устье ручья Спринг по их прибытии, но слишком много глубоких возлияний с новоприбывшими, которые ежедневно толпились вокруг «Бакхорна», помешали выполнению его планов, и лодка все еще оставалась в утробе будущего. Оффат встретил трех ожидающих навигаторов по их прибытии, и глубоки были его сожаления о своей неспособности предоставить лодку. Интервью закончилось тем, что трио обязалось сделать лодку самостоятельно. Из того, что было известно как «земля Конгресса», они получили обилие леса, и с помощью механизмов на мельнице Киркпатрика у них вскоре был необходимый материал для их судна. Пока шла работа по строительству, была построена лачуга, в которой они были размещены. Линкольн был избран поваром, отличие, которое он никогда не недооценивал ни на мгновение. В течение четырех недель лодка была готова к спуску. Оффат был вызван и присутствовал, когда она соскользнула в воду. Это был повод для множества политических разговоров и пустой болтовни, в которых партия вигов и Джексон одинаково, как ни странно, превозносились до небес. Трудно объяснить единодушное одобрение таких поразительно антагонистических идей, если не признать, что Оффат должен был принести с собой какое-то существенное напоминание о гостеприимстве, разливаемом в гостинице «Бакхорн». Возникало много споров, как нам говорят, в которых Линкольн принимал участие и находил хорошее поле для практики и дебатов.

Путешествующий фокусник остановился достаточно надолго в Сангамонтауне, где была спущена лодка, чтобы дать представление своего искусства и ловкости на чердаке дома Джейкоба Кармана. В низкополой, широкополой шляпе Линкольна фокусник готовил яйца. В качестве объяснения задержки с передачей своей шляпы Линкольн забавно заметил: «Это было из уважения к яйцам, а не из заботы о моей шляпе».

Загрузив судно свининой в бочках, кукурузой и свиньями, эти крепкие лодочники вышли в поток. 19 апреля они достигли города Нью-Сейлем, места, которому суждено было стать важной точкой в карьере Линкольна. Там они встретились с первой серьезной задержкой. Лодка села на мель на плотине мельницы Ратледжа и беспомощно висела над ней день и ночь. «Мы разгрузили лодку, — рассказывал один из членов экипажа, чтобы объяснить, как они получили облегчение от своей неловкой ситуации; — то есть мы перенесли товары с нашей лодки на одолженную. Затем мы покатили бочки вперед; Линкольн просверлил отверстие в конце [выступающем] над плотиной; вода, которая просочилась внутрь, вытекла, и мы соскользнули». Оффат был глубоко впечатлен этой демонстрацией изобретательности Линкольна. В своем энтузиазме он заявил толпе, которая покрывала холм и которая наблюдала за операцией Линкольна, что он построит пароход, чтобы пахать вверх и вниз по Сангамону, и что Линкольн должен быть ее капитаном. У нее будут ролики для мелей и плотин, полозья для льда, и с Линкольном во главе: «Клянусь громом, она должна будет идти!»

Освободившись от своего неловкого, если не сказать опасного, положения, лодка с командой отошла от Нью-Сейлема и направилась к месту, известному как Блу-Бэнкс, где, как пишет летописец этого путешествия: «Нам пришлось погрузить несколько свиней, купленных у сквайра Годби. Мы пытались загнать их на борт, но не смогли. Они убегали обратно мимо нас. Тогда Линкольн предложил зашить им глаза. Решив попробовать, мы поймали их: Эйб держал их за головы, а я за хвосты, пока Оффат зашивал им глаза. Но они все равно не шли. Наконец, устав, мы перенесли их на лодку. Эйб принимал их и разрезал швы на глазах, а Джонстон и я подавали их ему». Разобравшись таким образом со свиной проблемой, они снова отчалили и поплыли вниз по течению. Из реки Сангамон они вышли в Иллинойс. В Бирдстауне их необычное судно с «парусами из досок и ткани» вызывало удивление и смех у тех, кто наблюдал за ними с берега. Оказавшись на просторах широкой Миссисипи, они быстро миновали Олтон, Сент-Луис и Каир, на день пришвартовались в Мемфисе и сделали короткие остановки в Виксберге и Натчезе. В начале мая они достигли Нового Орлеана, где задержались на месяц, распродавая груз и осматривая достопримечательности, которыми славился «Город полумесяца».

В Новом Орлеане Линкольн впервые воочию увидел ужасы человеческого рабства. Он видел «негров в цепях — избитых и исхлестанных». Его чувство справедливости и правоты восстало против этой бесчеловечности, а разум и совесть пробудились к осознанию того, о чем он часто слышал и читал. Несомненно, как сказал один из его спутников, «рабство тогда и там вонзило в него свое жало». Однажды утром во время прогулки по городу троица проходила мимо невольничьего аукциона. Продавали крепкую и красивую мулатку. Она прошла тщательный осмотр у покупателей: они щипали ее за тело и заставляли рысью бегать по комнате, как лошадь, чтобы показать, как она двигается, и чтобы, как выразился аукционист, «покупатели могли убедиться», здоров ли товар, который им предлагают купить. Все это было настолько отвратительно, что Линкольн отошел от места событий с глубоким чувством «непобедимой ненависти». Приказав спутникам следовать за ним, он сказал: «Клянусь Богом, парни, уйдем отсюда. Если мне когда-нибудь представится шанс ударить по этой штуке [имея в виду рабство], я ударю изо всех сил». Об этом случае мне рассказал в 1865 году Джон Хэнкс. Я также слышал, как сам мистер Линкольн упоминал об этом.

В июне вся компания, включая Оффата, села на пароход, идущий вверх по реке. В Сент-Луисе они высадились; Оффат остался, а Линкольн, Хэнкс и Джонстон отправились пешком через Иллинойс. В Эдвардсвилле они расстались: Хэнкс ушел в Спрингфилд, а Линкольн со своим сводным братом направились по дороге в округ Коулс, куда тем временем перебрался старый Томас Линкольн. Здесь Эйб задержался ненадолго, вероятно, не более чем на месяц, но этого хватило, чтобы весьма эффективно разделаться с неким Дэниелом Нидэмом, известным борцом, который вызвал вернувшегося лодочника на состязание в силе. Схватка произошла в местечке под названием «Уобаш-Пойнт». Эйб дважды с относительной легкостью бросил своего противника, продемонстрировав при этом такую заметную силу и ловкость, что навсегда завоевал популярность среди парней из той округи.

В августе воды реки Сангамон принесли Линкольна в Нью-Сейлем. Это некогда оживленное и процветающее селение больше не существует. Не осталось ни одного здания, едва ли нашелся бы хоть один камень, чтобы отметить место, где оно когда-то стояло. Чтобы добраться туда сейчас, путешественник должен подняться на утес высотой в сто футов над общим уровнем окружающей местности. Гребень хребта, шириной в двести пятьдесят футов в том месте, где он возвышается над рекой, постепенно расширяется, уходя на запад к лесу, а в конечном итоге — к широким пастбищам. У подножия утеса течет река Сангамон, которая, сделав крутой поворот с юго-востока, ударяется о скалистый холм и резко поворачивает на север. Здесь находится старая мельница, работающая от водяного колеса, а через реку перекинута плотина, на которой в апреле 1831 года застряло судно Оффата. Когда река катила свои мутные воды через плотину, низвергая их в водоворот и буруны внизу, гул воды, похожий на низкий, непрерывный, отдаленный гром, был отчетливо слышен в деревне и днем, и ночью.

Местность почти во всех направлениях разнообразна: чередующиеся участки холмов и равнин, между которыми к реке пробиваются ручьи. Холмы покрыты лесом — дубом, гикори, орехом, ясенем и вязом. Ниже лежат полосы богатых аллювиальных низин, и взор охватывает обширные пространства листвы, монотонность которой нарушается чередующимися возвышенностями и впадинами ландшафта. Между вершинами, через свое русло из известняка, песка и глины, то касаясь подножия одного утеса, то прижимаясь к другому, катит свои воды река Сангамон. Деревня Нью-Сейлем, которая когда-то стояла на хребте, была основана в 1828 году; она стала торговым центром, и в 1836 году в ней было двадцать домов и сто жителей. Во времена земельных контор и дилижансов это была оживленная деревня с бойким рынком. Ее жители были прогрессивными и трудолюбивыми. Попутные ветры наполняли паруса ее торговли, процветание милостиво улыбалось каждому ее начинанию, а внешний мир поощрял ее социальные амбиции. У нее был свой звездный час, но, как ни странно, одновременно с отъездом Линкольна она пришла в быстрый упадок. Несколько разрушающихся камней здесь и там — все, что свидетельствует о ее былом существовании. «Как она исчезла, — замечает один писатель, — подобно утреннему туману, в какие дальние края рассеялись ее жители и что стало с домами, которые они оставили, — это вопросы для местного историка».

Возвращение Линкольна в Нью-Сейлем в августе 1831 года совпало с появлением Оффата, который с радостью объявил, что закупил партию товаров, которые должны были прибыть вслед за ним из Бирдстауна. Он снова нанял Линкольна, чтобы тот помогал ему, когда прибудет товар. Высокий незнакомец — которому было суждено перестать быть чужаком в Нью-Сейлеме — в ожидании прибытия товаров своего нанимателя слонялся по деревне, не имея никаких дел. Праздность никогда не тяготила его. В ней не было для него ничего неприятного, и в то время его вполне можно было назвать «бездельником». Он уверял всех, с кем сталкивался, что он — кусок плывущего коряжника; что после зимы с глубокими снегами он спустился вниз по реке с паводком; подхваченный вздувшимися водами и бесцельно плывя по течению, он случайно прибился к Нью-Сейлему. Оглядываясь на его историю, мы вынуждены сделать вывод, что Провидение или случай, или какая бы сила за это ни отвечала, не могли определить его в более благоприятное убежище.

Его знакомство с жителями Нью-Сейлема, как рассказывает школьный учитель Ментор Грэм*, произошло в качестве клерка избирательной комиссии. Грэм предоставляет исчерпывающие свидетельства ловкости, справедливости и честности, которые характеризовали работу нового клерка, и вскоре учитель и клерк стали связаны самыми теплыми узами. В течение дня, когда голоса поступали медленно, Линкольн начал развлекать толпу на избирательном участке, пытаясь рассказывать истории. Мой двоюродный брат, Дж. Р. Херндон, присутствовал там и с огромным удовольствием воспринял эту особенность выборов. Он никогда не забывал некоторые байки Линкольна и любил повторять их спустя годы. Рассказ нескольких историй легко обеспечил Линкольну расположение всего Нью-Сейлема. Возможно, он тогда этого не осознавал, но он использовал самое доступное оружие и победил.

* Николай и Хэй в журнале «Century» допускают ошибку, записывая имя этого человека как «Ментон» Грэм. Во всех письмах и документах от него он во всех случаях подписывается как «Ментор». — Дж. У. У. ** «Во второй половине дня, когда дела шли немного вяло, Линкольн, новый человек, начал травить байки из Индианы. Одну из них, которая позабавила меня больше других, он называл историей о ящерице. „Молельный дом“, — говорил он, — „находился в лесу, довольно далеко от других домов. Его использовали только раз в месяц. Проповедник — баптист старой закалки — был одет в грубые льняные панталоны и рубашку из того же материала. Панталоны, сшитые по старой моде, с мешковатыми штанинами и клапаном спереди, держались на его фигуре без помощи подтяжек. Единственная пуговица удерживала его рубашку, и та была на воротнике. Он поднялся на кафедру и громким голосом объявил свой текст: 'Я есть Христос, которого я буду представлять сегодня'. В это время маленькая синяя ящерица забежала под его просторные панталоны. Старый проповедник, не желая прерывать ровный ход своей проповеди, хлопал себя по ногам, надеясь поймать незваного гостя; но его усилия были тщетны, и малый продолжал подниматься все выше и выше. Продолжая проповедь, проповедник украдкой расстегнул центральную пуговицу, украшавшую пояс его панталон, и одним пинком сбросил этот свободный предмет одежды. Но тем временем мистер Ящерица пересек экваториальную линию пояса и спокойно исследовал ту часть анатомии проповедника, которая находилась под спиной его рубашки. Ситуация становилась интересной, но проповедь все еще продолжалась. Следующим движением проповедника была пуговица на воротнике, и одним взмахом руки он сбросил льняную рубашку. Прихожане на мгновение замерли, словно ошеломленные; наконец, одна старушка в задней части комнаты встала и, взглянув на возбужденный объект на кафедре, закричала во весь голос: 'Если ты представляешь Христа, то я покончила с Библией'“». — Дж. Р. Херндон, рукопись, 2 июля 1865 г.

Через несколько дней после выборов Линкольн нашел работу у некоего доктора Нельсона, который, по примеру сановников более поздних времен, отправился со своей семьей и имуществом в Техас на своем «личном» транспортном средстве, которым в данном случае была плоскодонная лодка. Линкольн был нанят, чтобы провести судно до реки Иллинойс. По прибытии в Бирдстаун лоцман был уволен и вернулся пешком через пески и холмы в Нью-Сейлем. Тем временем долгожданные товары Оффата прибыли, и Линкольн был поставлен во главе. Оффат в немалой степени полагался на деловые способности своего клерка. В своей экспансивной манере он хвалил его сверх всякой меры. Он хвастался его мастерством как делового человека и его удивительными интеллектуальными достижениями. Что касается физической силы и бесстрашия перед лицом опасности, он вызывал Нью-Сейлем и весь мир доказать, что есть кто-то равный ему. В соответствии со своим широко известным духом предприимчивости Оффат арендовал мельницу Ратледжа и Кэмерона, которая стояла у подножия холма, и таким образом добавил еще одно железо в огонь к полудюжине уже имевшихся. В качестве дополнительной проверки его деловых способностей Линкольна поставили во главе и этого предприятия. Уильям Г. Грин был нанят ему в помощники, и между ними завязалась дружба на всю жизнь. Они спали в магазине, и близость между ними была настолько сильной, что «когда один переворачивался, другому приходилось делать то же самое». Во главе этих разнообразных предприятий стоял Оффат, безусловно, самый прогрессивный человек в деревне. Он, несомненно, был странным персонажем, если принять суждение его современников. Одни характеризуют его как рассудительного, энергичного делового человека. Другие описывают его по-разному: «дикий, шумный и безрассудный» или «ветреный, бестолковый, непостоянный и расточительный». Несмотря на незавидные черты, приписываемые ему, он был добр в душе и был щедрым другом Линкольна. Его хвастовство, что последний может перегнать, побить или повалить любого человека в округе Сангамон, вскоре было проверено, как мы сейчас увидим, ибо, как метко выразился другой, «такие почести, какие Оффат оказывал Эйбу, нужно было сначала заслужить, прежде чем носить их в Нью-Сейлеме». В окрестностях деревни, или, скорее, в нескольких милях к юго-западу, лежала полоса леса под названием Клэрис-Гроув. Парни, которые там жили, были грозой всей округи — по-видимому, неизбежный продукт фронтирной цивилизации. Они были дружелюбны и добродушны; они могли вырыть пруд, осушить болото, построить дом; они могли молиться и драться, основать деревню или создать штат. Они делали почти все ради спорта или веселья, любви или необходимости. Хотя они были грубы и неотёсаны, хотя жизненные силы били через край, пенясь и сверкая чистым озорством ради самого озорства, но поставьте перед ними бедняка, нуждающегося в помощи, хромого или больного человека, беззащитную женщину, вдову или сироту, и они тут же таяли от сочувствия и милосердия. Они отдавали все, что у них было, и охотно трудились или играли в карты, чтобы добыть еще. Хотя под солнцем не было более щедрой компании хулиганов, знакомство с ними для чужака, скорее всего, было самой неприятной частью общения. Они признавали лидерство Джека Армстронга, крепкого, сильного и хорошо развитого образца физической мужественности, и под его началом они имели обыкновение «зачищать» Нью-Сейлем всякий раз, когда от него поступал такой приказ. Оффат и «Билл» Клэри — последний скептически относился к силе и ловкости Линкольна — однажды закончили жаркий спор в магазине о способности нового клерка противостоять тактике Клэрис-Гроув пари на десять долларов, что Джек Армстронг был, на языке того времени, «лучшим человеком, чем Линкольн». Новый клерк решительно возражал против такого рода знакомства, но после долгих уговоров Оффата наконец согласился поклониться светским львам города таким необычным способом. Ему было шесть футов четыре дюйма ростом, и он весил, как говорит нам его друг и доверенное лицо Уильям Грин с впечатляющей точностью, «двести четырнадцать фунтов». Состязание должно было быть дружеским и честно проведенным. Весь Нью-Сейлем отправился к месту борьбы. Деньги, виски, ножи и всякого рода имущество были поставлены на результат. Нет необходимости вдаваться в подробности схватки. Все знают, чем она закончилась; как в конце концов высокий и угловатый дровосек, разъяренный подозрением в нечестной тактике и воспользовавшись своим ростом и длиной рук, честно поднял здоровяка за горло и потряс его, как тряпку; как этим поступком он прочно утвердил себя в уважении всего Нью-Сейлема и обеспечил себе уважительное восхищение и дружбу того самого человека, которого он так основательно победил.*

* Удивительная сила мистера Линкольна проистекала не столько из мышечной мощи, сколько из крепости его сухожилий. Он мог не только поднять с земли огромный вес, но и бросить пушечное ядро или кувалду дальше, чем кто-либо другой в Нью-Сейлеме. Я слышал, как он однажды объяснял, как ему удавалось превосходить других. Он не приписывал это большей доле физической силы, а утверждал, что из-за необычной длины его рук ядро или снаряд имели больший размах и, следовательно, приобретали больше силы и импульса, чем в руках обычного человека.

С этого времени Джек Армстронг, его жена Ханна и все остальные Армстронги стали его верными и надежными друзьями. Никто не был готов быстрее них прийти к нему на помощь, никто не был более склонен протянуть руку помощи. Линкольн ценил их дружбу и поддержку и спустя годы доказал свою благодарность, спасая одного из членов семьи от виселицы.

Дела, которые велись за прилавком Оффата, давали его клерку частые перерывы для отдыха, так что, при желании, в его распоряжении всегда было много времени для учебы. Линкольн давно осознал недостатки своего образования и решил, теперь, когда условия были благоприятными, искупить раннее пренебрежение курсом обучения. Ничто не было для него более очевидным, чем его ограниченное знание языка и правильный способ выражения своих мыслей. Более того, можно сказать, что он осознавал свою неэффективность в риторическом смысле и поэтому решил преодолеть все эти препятствия, овладев тонкостями грамматического строя. Действуя по совету Ментора Грэма, он разыскал некоего Ванера, который считался владельцем «Грамматики» Керкхэма, и после многомильной прогулки вернулся в магазин с желанным томом под мышкой. С усердной настойчивостью он сразу же взялся за книгу. Иногда он растягивался во весь рост на прилавке, подперев голову стопкой ситцевых тканей, изучая ее; или же он ускользал в тень какого-нибудь манящего дерева и проводил там часами, пытаясь закрепить в уме произвольное правило о том, что «наречия определяют глаголы, прилагательные и другие наречия». От скуки грамматики время от времени было большим облегчением переключиться на более приятный предмет — математику; и его часто можно было увидеть лежащим лицом вниз, растянувшимся на шести футах травы, вычисляющим на клочках бумаги какую-нибудь задачу, предложенную для решения любопытным посетителем магазина, или пытающимся доказать, что «умножение знаменателя дроби делит ее, в то время как деление знаменателя умножает ее». Довольно слабая перспектива, вынуждены признать, для успешного делового человека.

На этом этапе моего повествования мне больно оставлять без дальнейшего внимания нашего жизнерадостного и экспансивного друга Оффата. Его деловые начинания не принесли тех обширных доходов, которые он предсказывал, и, поскольку слишком много его обязательств наступило одновременно, он был вынужден заплатить штраф за коммерческую несостоятельность и потерпел крах. Вскоре он исчез из деревни, и ее жители так и не узнали, куда он делся. Выражаясь значимым языком Линкольна, он «сдулся». Еще в 1873 году я получил письмо от доктора Джеймса Холла, врача, живущего в Сент-Деннисе, недалеко от Балтимора, штат Мэриленд, который, упоминая об исчезновении Оффата, рассказывает следующее воспоминание: «Какое значение имеет знать или узнать больше об Оффате, я не могу себе представить; но будьте уверены, он объявился после ухода из Нью-Сейлема. При встрече с этим именем оно показалось знакомым, но я не мог его локализовать. Наконец, я выудил из памяти, что лет двадцать пять назад некий «Дентон Оффат» появился в Балтиморе, прибыв из Кентукки, рекламируя себя в городских газетах как ветеринар и укротитель лошадей, заявляя, что у него есть секрет, который можно прошептать на ухо лошади, или секретный способ шептания ей на ухо, который он может передать другим, и с помощью которого самую строптивую и порочную лошадь можно успокоить и контролировать. За этот секрет он брал пять долларов, связывая получателя клятвой не разглашать его. Я знаю нескольких человек, молодых любителей лошадей, которые заплатили за этот трюк. Оффат рекламировал себя не только через прессу, но и своим странным нарядом. Он появлялся на улицах верхом и пешком в простом гражданском черном костюме, но с широким кушаком через правое плечо из разноцветных лент, перекрещенных на левом бедре под большой розеткой из того же материала, что в целом делало его вид до смешного вызывающим. Имея случай купить лошадь, я сталкивался с ним в нескольких наших конюшнях, и меня настоятельно призывали воспользоваться его секретом. Вот и все об Оффате; но если бы он был жив в 61-м, я не сомневаюсь, что мистер Линкольн услышал бы о нем».

Ранняя весна 1832 года принесла в Спрингфилд и Нью-Сейлем самое радостное известие. Это была новость о прибытии парохода вниз по реке Сангамон — неоспоримое доказательство того, что река судоходна. Предприятие было предпринято и осуществлено капитаном Винсентом Богом из Спрингфилда, который отправился в Цинциннати, чтобы приобрести судно и тем самым решить многократно обсуждавшийся вопрос о судоходности реки. Поэтому, когда он уведомил жителей своего города, что пароход «Талисман» выйдет из Цинциннати в Спрингфилд, мы можем легко представить, какое огромное волнение и безграничный энтузиазм последовали за этим объявлением. Спрингфилд, Нью-Сейлем и все другие города вдоль теперь уже интересной реки Сангамон* должны были быть соединены по воде с внешним миром.

* Последний слог этого названия тогда произносился в рифму со словом «raw» (сырой). В более поздние времена была добавлена буква «n» — вероятно, ради благозвучия.

Проводились публичные собрания с приложением длинных подписных листов; купцы Спрингфилда рекламировали прибытие товаров «прямо с Востока на пароходе «Талисман»»; почту обещали доставлять не реже одного раза в неделю с того же направления; вся земля, прилегающая к каждой предприимчивой и стремящейся к развитию деревне вдоль реки, была разбита на городские участки — фактически, весь регион начал ощущать стимулирующий эффект того, что в более поздние времена назвали бы «бумом». Я хорошо помню этот случай по двум причинам. Это было мое первое знакомство с пароходом, а также первый раз, когда я увидел мистера Линкольна — хотя я не был с ним знаком до его второй гонки в Законодательное собрание в 1834 году. В ответ на предложение капитана Бога, сделанное из Цинциннати, ряд граждан — в том числе Линкольн — спустились вниз по реке в Бирдстаун, чтобы встретить судно, когда оно выйдет из Иллинойса. Они были вооружены топорами с длинными рукоятками, чтобы, как рекомендовал Бог, «срубать ветви деревьев, свисающие с берегов». Проехав Нью-Сейлем, я и другие мальчики верхом на лошадях последовали за лодкой, скача вдоль берега реки до мельницы Бога, где она пришвартовалась. Там мы поднялись на борт и, погруженные в мальчишеское изумление, пировали глазами на великолепие ее внутренних украшений. Газета «Sangamon Journal» того периода содержит многочисленные поэтические попытки, прославляющие прибытие «Талисмана». Несколько строк от 5 апреля 1832 года, без подписи, но предположительно являющиеся продуктом местного поэта — некоего Олифанта* — были спеты на мотив «Clar de Kitchen». Я не могу удержаться от того, чтобы не навязать читателю строфу или две из этой оды: