«Происхождение мысли и речи»

В Библии сказано, что для Бога тысяча лет как один день, и когда я читаю священные книги Индии, не как ученый критик, а как человек, который радуется, обнаруживая свои собственные мысли в писаниях индусских поэтов, эти три или четыре тысячи лет кажутся мне одним днем, в течение которого эти поэты не переставали изливаться в своих гимнах, и можно было бы уместить на одной странице чувства, выраженные в первых гимнах и последних Упанишадах.

«Простодушный, не постигая умом, я вопрошаю о сокровенных местах богов». «Мои уши исчезают, мои глаза исчезают, и свет, который живет в моем сердце, тоже; мой разум с его далекими стремлениями покидает меня; что мне сказать и о чем мне думать?»

«Нет подобия Тому, чье имя — Великая Слава. Он не постигается глазом, ни другими чувствами, ни речью; ни покаянием, ни добрыми делами. Мы не знаем, мы не понимаем, как кто-либо может учить этому. Он отличен от познанного, он также выше непознанного, так мы слышали от тех древних, кто учил нас этому».

«Ты не найдешь Того, кто создал эти вещи; нечто иное стоит между тобой и Им».

Эти разрозненные предложения приобретают особую ценность, когда вспоминаешь, что они не являются цитатами, взятыми из каких-то современных работ, имитирующих писания другой эпохи; они не существуют нигде, кроме Вед, литературного произведения, созданного в тишине и тени писателями, которые сами не знали объекта своего желания.

Один момент наконец проясняется в тумане; вероятно, за тысячу лет до пришествия Христа в Палестине на севере Индии был произнесен этот стих: «Тот, кто выше богов, — единственный Бог».

Греческие, римские и германские божества исчезли перед лицом других верований; но индусы, которые знали, что их боги — не более чем простые имена, не имели в пределах досягаемости зарождающейся религии, которую они могли бы принять; поэтому они не оставили своих традиций и продолжали блуждать, как говорит один из их собственных поэтов: «Окутанные туманом и с дрожащими голосами».

Вся религиозная мысль ведийского периода может быть найдена в Упанишадах (буквальное значение этого имени — сессии или собрания учеников вокруг своего учителя). В этих Упанишадах нет того, что можно было бы назвать философской системой; это фрагменты, и в истинном смысле слова — догадки об истине; дух работы либерален, в ней представлены все оттенки мнений, самые разные, а иногда и противоречивые. Множество догадок относительно творения, все они исходят из теории, что мир, который мы видим, не является истинным миром, и что до его появления существовало истинное «Я» — Самосущее — Единое, которое лежит в основе всего мира, из которого вышло все, что кажется существующим и существует на самом деле. Это было окончательное решение поиска Неизвестного, Невидимого, который был предсказан через длинную цепь столетий; интуиция более убедительная, чем все аргументы, которые использовались в более поздний период для доказательства существования Causa Causae.

Трудности брахманов в составлении полной коллекции этих смутных предчувствий, запутанных мыслей и истинных интуиций были увеличены во сто крат тем фактом, что они должны были принять каждое слово и каждое предложение Упанишад как сверхъестественно открытые. Как бы противоречиво это ни казалось на первый взгляд, все, что было сказано в Упанишадах, должно было быть принято и объяснено. Казалось бы, трудно построить хорошо организованный литературный памятник из таких разнородных материалов; но он был гармонизирован и спаян в систему философии, которая по своей прочности и единству выдержит сравнение с любой другой философской системой в мире.

Эта гигантская работа, которая началась с ведийских гимнов и закончилась книгой под названием Веданта, или Конец, и была концом или высшей целью Вед, также известна под названием Миманса-сутры. Миманса — это желательная форма корня «man», думать, и очень подходящее название для философской работы такого рода; а «сутра» означает буквально «нить»; но здесь оно используется как название коротких и абстрактных афоризмов, сделанных еще более загадочными из-за лаконичности языка. Существуют сотни этих изречений или заголовков, образующих оглавления, магические четки неизмеримой длины, каждое слово которых содержит сжатую мысль. Эта работа должна была потребовать такой концентрации ума, которую нам трудно осознать.

Значение и форма этих афоризмов характерны — вот один из них.

«Я провозглашу в одной строке то, что потребовало миллионов томов.

Брахман истинен, мир ложен; душа есть Брахман и ничто иное».

Те, кто рассматривает Высшее Существо как Бесконечное в природе, а индивидуальную душу как Бесконечное в человеке, должны считать Бога и душу единым, а не двумя, видя, что не может быть двух Бесконечностей; такова вера индусов; но эта вера не принадлежит им исключительно, она существовала у греков и встречается в наши дни в других местах, помимо Индии.

Как произведения искусства эти сутры, конечно, ничто, но для создания полного и точного очерка целой системы философии они восхитительны. Под этими фрагментарными формами можно найти трактаты по грамматике, этимологии, экзегетике, фонетике, церемониалу и юриспруденции.

Афоризм, который я процитировал, является чистой квинтэссенцией Веданты.

И пантеизма тоже, можно сказать. Это слово «пантеизм» — одно из самых трудных для определения, и я не буду пытаться его объяснить. Я питаю отвращение к эпитетам и сожалею, что не всегда возможно их избежать. Я не рассматриваю философские системы слишком детально, чтобы меня не затянуло в метание в них такими словами, как пантеизм, мистицизм, позитивизм, материализм, натурализм, не имея полной ясности, когда уже не дозволено выражаться в этих терминах; эпитеты и ярлыки очень склонны возвращаться к своим хозяевам. Поэтому я ограничусь этим замечанием относительно веры индусов: если каждый определенный цвет можно разложить на множество оттенков, слишком многочисленных, чтобы их назвать, не может ли быть так же с определенными оттенками и значениями в словах и мыслях?

Греки едва ли подозревали о существовании Вед; в более современные времена Европа мельком увидела их; и теперь, хотя они полностью открыты и изучены, они досконально известны лишь немногим эрудированным ученым, что объясняет тот факт, что это древнее творение индусского ума оказало столь малое влияние на нашу философию.

Священные Писания евреев

В то время как гимны Ригведы с их простыми размышлениями, призывами и вопросами — посланными, так сказать, наудачу в пространство — точно прослеживают ход мысли, сопровождающий поиск указаний на Неизвестное — Бесконечное; мы тщетно ищем в Ветхом Завете первые проблески, первые впечатления, произведенные на человеческую душу существованием божественных вещей. С того времени, как в Эдемском саду Адам и Ева вошли в общение с Вечным, священное повествование о фактах, очевидно исторических, продолжается таким образом, что некоторые стали рассматривать его как чисто аллегорическое.

Проверить в свете научных знаний права, которые Библия может действительно представить на почитание христианского мира, представляется некоторым все более целесообразным. Немногие среди критических исследователей Ветхого Завета сомневаются в том, что книги, приписываемые Моисею, являются собранием древних документов, компиляцией, сделанной разными людьми, жившими в разные периоды, с большими интервалами между ними, каждый со своей точки зрения. Добросовестное исследование, которому были подвергнуты эти части священных писаний, было направлено сначала на изолированные пункты, и чтобы свободно использовать критические способности, столь очевидные сейчас, необходимо было изменить общепринятый взгляд, что религия евреев была отлита из одного куска и совершенна с самого начала. Необходимо было отделить древние документы от документов более поздней даты, но попытка составить точную хронологическую таблицу ранней истории евреев была оставлена. До смерти Соломона можно было использовать только круглые числа, даже дата самого старого факта в истории, исхода еврейского народа из Египта, не может быть определена окончательно. Среди египтологов, чьи свидетельства имеют наибольшую ценность, существует большое колебание в назначении даты, хотя большинство придерживается XV века до н.э. Их представления относительно Моисея настолько лишены определенных исторических данных, что окутывают его личность великой тайной.

Идея откровения, специально доставленного еврейскому народу, приобрела более определенную форму в Средние века; и со времен Реформации была распространена теория, среди тех, кому эта идея не была противна, что лишь небольшой части человечества — избранным — было поручено задание распространения знания о религиозной истине в мире. Изучение Писаний распространилось на все классы, где оно не было запрещено мирянам, и с того времени миллионы человеческих существ не знали другой литературы.

Уверенные, что Ветхий Завет содержит вдохновенные слова, евреи и христиане одинаково читали его с чувствами благоговения, которые естественно исключали всякую идею придирчивой критики. Но дух библейской критики, который воодушевлял реформаторов, никогда впоследствии не угасал, и внимательные читатели обнаружили вариации в конструкции Пятикнижия, которые в то время были необъяснимы. Тот факт, что Библия содержала много повествований, которые не всегда можно было примирить друг с другом, был известен задолго до периода, о котором мы говорим. Св. Иероним, чувствуя потребность в более точных греческих и латинских переводах, чем те, что были в употреблении в его время, взялся сделать один и написал так своему другу, священнику: «Перечитайте книги Ветхого и Нового Заветов, и вы найдете так много противоречий в числах, относящихся к годам, и к царям Иудеи и Израиля, что потребовался бы человек досужий, а не студент, чтобы вникнуть в это дело досконально».

Бок о бок с этой исторической реконструкцией, которая сейчас проводится, идет работа по исследованию. Задаются вопросом, какими средствами еврейский народ стал таким сильным, таким сплоченным, находясь среди чужих народов и вопреки всем превратностям. Также спрашивают, какова была ранняя история евреев и обязана ли она сверхъестественному элементу тем, что племена, собравшиеся у подножия горы Синай, смогли стать единым народом; и, наконец, эти пытливые исследователи желают знать стадии, по которым концепция Божества вошла в семитский ум.

Ученые, которые предаются этим изысканиям, обычно исключают вопрос народной ортодоксии из предмета, поскольку считают, что когда теоретическая теология находит путь среди таких работников, она не помогает исследованию; она запутывает их точку зрения; они смотрят на весь народ как на становящийся пророками, и пророки становятся апостолами, и таким образом, непропорционально. Работа продвигается медленно; каждый критик выдвигает свои особые размышления относительно библейских настроек, которые все естественно стремятся сохранить; споры свирепствуют по поводу еврейских писателей; их отсутствие христианства и их философия — оба становятся предметами обсуждения, и споры между комментаторами не прекращались.

Среди тех, кто является пассивными свидетелями научных исследований, есть много таких, кто, не следуя пристально этой современной экзегетике, достаточно просвещены, чтобы признать ее цель и ее пользу, и они восклицают с удовлетворением, смешанным с изумлением: «Что бы ни говорили, один факт остается верным: наши священные Писания говорят о Боге как о Боге, Творце Неба и Земли, как Он есть на самом деле, поэтому Ветхий Завет, продукт семитского ума, свободен от пятна, которое заметно в древней арийской литературе, — пятна мифологии».

Давайте поищем причину этого иммунитета, дарованного священным книгам евреев, давайте поищем ее в языке, а не вне его, как делают некоторые, когда ищут происхождение мысли.

Различные имена Бога

Согласно историкам, которые изучали древние религии, каждое имя, данное божеству или описывающее его, соответствовало особой концепции, сформированной народом. Это был общепринятый принцип, и он служит ключом, направляющим нас в изучении первобытных верований.

Семитские языки, подобно арийским, обладали рядом общих имен Божества, все они выражали определенные общие качества Божества, но все они были возведены тем или иным из семитских племен в имена Бога, или той идеи, которую первое дыхание, первый взгляд на мир, чувство абсолютной зависимости от силы вне нас навсегда запечатлели и внедрили в человеческий ум. Эти имена были либо почетными титулами, либо представляли некоторые моральные качества. Эль и Эль-Шаддай — Сильный, Могущественный; Бел или Баал — Господь; Адон или Адонай — мой Господь, Мастер; Мелк или Молох — Царь; Элиун — Высший Бог. Такие имена, как эти, столь ясные и легко понятные, нелегко поддавались мифологическому заражению, и они были приняты христианской фразеологией, потому что не содержали ничего, кроме того, что могло быть справедливо приписано Богу.

Я хотел бы обойти молчанием имя Элоха, которое со временем стало Элохим, так как его история длинна, но я скажу несколько слов о нем, поскольку это одно из самых примитивных имен, и оно указывает нам, что понимали семиты под словом «божественный». Имя Элохим, примененное к неизвестной, невидимой силе, не постигаемой чувствами, было выражением всего, что было выше и за пределами того, что видели и знали на земле. В то же время имя использовалось не исключительно для Божества, но и для других, чьи атрибуты, физические или моральные, требовали превосходного наименования... таким образом, существовало несколько Элохимов разной природы, семитское окончание «im», превращающее Элоху во множественное число, все еще всегда принимало после себя глагол в единственном числе, и использовались как Элохим, так и Элохим (мн. ч.).

Если провести сравнение между семитскими и арийскими методами обращения с одними и теми же предметами, утверждение кажется вполне оправданным, что мифология не рискнула проникнуть в мысли еврейских писателей. Если взять предмет «Заря», то у семитских авторов она осталась бы естественным ежедневным явлением, но арийские писатели превратили бы ее в личного деятеля, принимающего форму любезных, добрых мифических персонажей. Пример представляет собой книга Иова.

Иегова, Творец вселенной, «ответил Иову из бури», который стремился узнать тайны природы. Иегова сказал ему:

«Давал ли ты когда-либо в жизни своей приказание утру и указывал ли заре место ее?

Объясни, если знаешь все это.

Где путь к жилищу света, и где место тьмы?

Ты должен знать это, потому что ты был тогда рожден, и число дней твоих очень велико» (Иов 38:12, 18, 19, 21).

Это заря на библейском языке и в природе; но кто узнал бы ее под фигурой Дафны, Эос или Аханы? Все из которых так упражняли мозги наших мифологов.

Но Иегова вонзает острие Своей речи еще глубже в совесть Иова.

«Кто провел протоки для излияния воды и путь для громоносной молнии, чтобы пролился дождь на землю, где нет человека?

Есть ли у дождя отец?

Или кто родил капли росы?

Можешь ли ты возвысить голос твой к облакам, чтобы вода в изобилии покрыла тебя?» (Иов 38:25, 26, 28, 34).

Арии также описывали дождь, и их мысли по этому предмету совпадали с мыслями семитской расы, но они были облечены в гротескный язык, обычно ассоциируемый с мифами.

«Дождь представлен во всех первобытных мифологиях арийской расы как плод объятий Неба и Земли». Это шаг вперед к поэтической метафоре, которую Эсхил позднее выразил так: «Яркое небо любит оплодотворять землю; земля, со своей стороны, стремится к небесному браку. Дождь, падающий с любящего неба, пропитывает землю, и она производит для смертных свои плоды».

Необходимо обладать довольно глубоким знанием морфологических характеристик семитских и арийских языков, чтобы точно отметить детали, на которые я обратил внимание, и понять степень влияния, которое они оказывают на религиозную фразеологию.

Гений языков

Каждая языковая семья имеет особые черты, точно так же, как каждая раса имеет свою физиономию; отличительная черта семитских языков заключается в том, что значимые элементы, предназначенные для образования имен, будучи однажды включенными в качестве корней в тело слова, не претерпевали никаких изменений, и первоначальное значение никогда не могло быть проигнорировано. Таким образом, все семитские названия для зари, солнца, свода небес, дождя и других природных явлений, сохраняя свой именной характер, не могли быть использованы для какого-либо другого объекта; таким образом, они никогда не могли выразить абстрактную идею, такую как идея Божества. Метод, которому следовали при расположении слов в большинстве семитских словарей, которые обычно расположены по их корням, подтверждает истинность этого факта. Когда мы хотим найти значение слова на иврите или арабском, мы сначала ищем его корень, а затем ищем в словаре этот корень и его производные. В подобных языках никакая двусмысленность невозможна; ничто не поддается мифам.

В арийских языках, напротив, такое расположение было бы крайне неудобным; здесь корни были склонны становиться настолько полностью поглощенными производными элементами, будь то префиксы или суффиксы, что часто существительные почти сразу переставали быть именами и превращались в простые названия или имена собственные; эта особенность языка позволила индусам сформировать такие слова, как Дьяус, Адити, Варуна, Индра, которые поначалу обозначали различные аспекты природы, а впоследствии применялись к различным аспектам божеств. Предыдущие страницы дали нам много примеров, и я надеюсь, что сравнение, которое я провел между двумя представлениями одного и того же объекта, будет достаточно, чтобы объяснить, почему мы обладаем греческой и индусской мифологией, но не было еврейской мифологии.

Метафора

Но, с другой стороны, Ветхий Завет полон метафор — этих жемчужин дискурса; этих выражений, столь легких и эффективных в устах поэтов, когда они скользят по поверхности рассматриваемого предмета, но которые мы делаем такими тяжеловесными и неграциозными своими буквальными интерпретациями. Когда Давид говорит о Боге как о скале, крепости, щите, у нас нетрудно понять его значение, хотя мы могли бы выразиться иначе и, вероятно, говорили бы о вездесущей помощи Бога. Там, где мы намекаем на искушение изнутри или снаружи, для древних было естественнее говорить об искусителе, будь то в человеческой или животной форме. То, что у нас является небесным посланием или божьим даром, для них было крылатым вестником.

То, что действительно имеется в виду, возможно, то же самое, и вина наша, а не их, если мы упорствуем в понимании их слов только в их внешнем и материальном аспекте; и забываем, что до того, как язык санкционировал различие между конкретным и абстрактным, намерение говорящих охватывало как конкретное, так и абстрактное, как материальное, так и духовное, образом, который стал для нас совершенно чуждым. Я верю, что можно доказать, что более половины трудностей в истории религии обязаны своим происхождением этой постоянной неверной интерпретации древнего языка современным языком, древней мысли — современной мыслью, особенно всякий раз, когда слово стало более священным, чем дух.

Более позднее имя Бога у евреев

Каждое божественное имя, упомянутое до сих пор, представляло качество или атрибут; мы теперь подходим к одному из сравнительно более поздней даты, которое не содержит ни атрибута, ни подобия; оно упоминается впервые в разговоре между Богом и Моисеем. Бог говорит из горящего куста и велит Моисею вывести детей Израилевых из Египта. «И сказал Моисей Богу: вот, когда я приду к сынам Израилевым и скажу им: «Бог отцов ваших послал меня к вам»; и они скажут мне: «как Его имя?» что сказать мне им? Бог сказал Моисею: Я есмь То, что Я есмь. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Я ЕСМЬ послал меня к вам» (Исх. 3:14, 15).

Бог, говоря о Себе, сказал: «Я есмь То, что Я есмь», или «Я есмь»; но человек, обозначая Бога, использовал слово Иегова. Этимология этого слова была предметом поиска, и оно рассматривалось многими, правильно или ошибочно, как производное от глагола «быть». Иегова был, таким образом, абсолютным существованием, или Сущим.

«И сказал Бог Моисею и сказал ему: Я Иегова; и Я явился Аврааму, Исааку и Иакову как Эль Шаддай, но под именем Моим Иегова Я не был известен им» (Исход 6:2, 3).

Писатели теперь в целом согласны, что Иегова следует произносить Яхве. Ренан отмечает этот поразительный факт. «Имя Бога, которое покорило мир, — говорит он, — неизвестно всем, кто не является гебраистом, и даже они не знают, как его произнести».

Из-за суеверия, которое некоторые писатели прослеживают до очень отдаленного периода, израильтяне считали имя, которое Бог использовал о Себе, слишком священным, чтобы его произносили человеческие уста; постепенно его использование было прекращено; и вместо него использовалось имя Господь.

Хотя имена Бога все указывали на одного истинного Бога, они не сохранили детей Израилевых от политеизма, поскольку едва ли было племя, которое не забыло бы первоначальное значение используемых титулов. Если бы евреи помнили значение слова Эль, они не могли бы поклоняться Ваалу как отличному от Эля; но точно так же, как греки связывали поклонение Аполлону и Урану с поклонением Зевсу, так и евреи были готовы временами призывать богов своих соседей.

Дело не в том, что более ранние имена Божества не содержали второго значения как квалификативного прилагательного; Сила, например, могла быть символизирована, но идея абсолютного существования, выраженная словами «Я есмь», исключала всякий символ и всякие подобия.

Евреи не извлекли выгоды из этого предохранителя от ошибки; напротив, с приходом в Израиль этой новой концепции Божества частичное затмение, которое так часто омрачало их разум, временами, казалось, уступало место более полному. Как только Моисей сделал их нацией, они, по-видимому, стали смотреть на Бога как на национального Бога, игнорируя Его отношения с другими народами.

Главный момент в Ветхом Завете — это отношение Бога со Своим народом, союз или завет между Иеговой и Израилем, первым типом которого стала радуга. Угрозы и обещания подкрепляли соблюдение морального закона, добрые и злые вещи этой жизни; если Израиль повиновался Господу и соблюдал Его заповеди, поля приносили бы урожай, деревья — плоды, и мир царил бы в земле; если они были непослушны, небо становилось бы медью, а голод и мор косили бы народ, а остаток был бы уведен в плен иностранными царями.

Хотя в Ветхом Завете не может быть найдено определенного утверждения относительно бессмертия души, вера в личное бессмертие принимается как должное в нескольких отрывках, и часто упоминается обитель, в которой духи остаются после их отделения от тела, то есть Шеол, в котором радость и страдание одинаково неизвестны. Картина, нарисованная Давидом в некоторых Псалмах, обители усопших, печальна и пустынна. Хотя слово не предназначено для индивидуальной могилы, эта идея могла быть заимствована из нее; значение — это огромное пространство во внутренних частях земли; мертвые лежат и вместе, и в покое, но отделены не только от человека, но и от Бога.

Евреи естественно оплакивали и сострадали своим мертвым самым искренним образом. «Увы, мой отец, увы, моя мать, мои бедные дети». Но почему мы, арии, чей язык не связан филологически с семитским, должны копировать их фразы? Почему мы, христиане, которые не связаны с ними догмой, должны позволять себе использовать те же безнадежные выражения, вместо слов, исполненных жизни и надежды?

О пророках (Наби)

Феномен пророчества, одно из ранних развитий человеческого ума, был найден среди всех народов, в то или иное время их истории. Определенные спонтанные психические движения доминировали над людьми. Важная роль, которую играли оракулы в истории Греции, хорошо известна; греки классифицировали как жрецов, которые интерпретировали знамения, так и тех лиц, которые считали себя вдохновленными богами и претендовали на знание скрытых вещей, под именем пророков, безразлично. В III веке до н.э. евреи Александрии, при написании Септуагинты, перевели еврейское слово «Наби» как пророк. Поскольку среди гебраистов слово «Наби» не обязательно подразумевает силу предсказания будущего, в то время как слово «пророк» передает это значение, было бы хорошо использовать оба термина.

Первоначальное значение слова «Наби», по-видимому, было «взволнованные вспышки». Эти люди, кажется, проходили через фазу нервной экзальтации перед началом своих увещеваний; когда они начинали свои излияния, они больше не имели контроля над импульсом своего духа; и часто были физически повержены, показывая признаки подавляющей принудительной физической силы, божественно непреодолимой.

Эти Наби, которые появлялись по случаю любого кризиса, когда благополучие общества было на кону, были во главе народных движений, давая им правильное направление; они были первыми, кто восстал против угнетения правящих сил, и тысячи из них погибли в нищете. Исаия сравнивает их с часовыми, или сторожами, всегда начеку, наблюдающими с глазами, устремленными на горизонт, которым поручено подавать сигнал тревоги при приближении опасности. «Один зовет меня из Сеира; сторож, что с ночью? сторож, что с ночью?» Этот же Исаия сравнивает нерадивых пророков с «немыми псами, которые не могут лаять, лежащими, любящими дремать».

Их проповедь должна была быть очень мощной; Лютер, говоря о пророчествах Исаии, говорит: «Каждое слово — это печь».

До сих пор Иегова устами Наби обращался к народу как к нации; индивид не был выделен. Но незаметно произошли изменения; представились новые указания. Вместо приказа «Убивай, убивай» слышались более мягкие акценты; это было так, как если бы сердце говорило с сердцем: «С чем предстать мне пред Господом, преклониться пред Богом небесным? Предстать ли пред Ним со всесожжениями, с тельцами однолетними? Дам ли Ему первенца моего за преступление мое и плод чрева моего — за грех души моей? О, человек! сказано тебе, что — добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия» (Михей 6).

Индивид становится более очевидным; подобно риши, Илия искал Господа; и он пришел к горе Хорив: «И вот, великий и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра». Я представляю, что Илия сказал себе: «Это веяние тихого ветра — для меня».

В определенных местах были собрания Наби и школы, в которых молодых пророков обучали риторике и составлению речей; ибо хотя некоторые импровизировали, другие — среди них, вероятно, Исаия — заранее записывали свои послания. Все использовали ритмический язык, сродни поэзии; обучение музыке, без сомнения, составляло часть их образования, поскольку мы знаем, что звук музыки помогал вызвать экстаз, который приводил к пророчеству. Дар, кажется, был в некоторой степени заразительным. Пророки были найдены в группах, пророчествующими и сопровождаемыми музыкантами.

В течение восьми веков, предшествовавших нашей эре, произошла череда ужасных бедствий. Наби поддерживали мужество народа своим непоколебимым убеждением, что Господь пошлет лидера и избавителя народа от их врагов. В течение всего этого времени Израиль, хотя часто отчаивающийся и иногда восстающий, сопротивлялся сомнению; неизвестный феномен среди язычников древности. То, что поражает нас как столь необъяснимое, — это то, что иудаизм показал себя способным на такие подвиги преданности и самопожертвования, хотя и столь мало поддерживаемый яркими проблесками будущей жизни.

Элохим, с которым патриархам Аврааму, Исааку и Иакову было позволено поддерживать общение, казался более доступным израильтянам, чем могущественный Иегова, из которого им было запрещено делать изображение. Чем больше мы созерцаем бесконечное величие Бога, у которого нет подобия, чье имя «Я есмь», к которому, по словам Фенелона, даже слово «дух» неприменимо, и о котором, по словам Декарта и Боссюэ, ничего нельзя сказать, кроме этого: «Сущий», тем больше кажется возможным бояться, почитать Его; но любить в те дни казалось трудным — любовь встречалась редко.

Я стремился узнать, что могут сказать о связях, объединяющих их с Творцом, лучшие и наиболее глубокие мыслители — те, кто испытал действие Божественной любви в самих себе. В то же время я решил по возможности меньше акцентировать внимание на различных формах, которые могут принимать эти мысли, будь то в философских системах или в религиях, основанных или организованных в рамках видимой Церкви.

Среди мыслителей, занимавшихся этими вопросами, я упомяну одного, которого около двухсот лет назад считали опасным еретиком. С тех пор Баруха Спинозу предавали анафеме как атеиста и почитали как святого; впоследствии некоторые философы объявили его не атеистом, а пантеистом. В наши дни известно, что он в меньшей степени пантеист, чем полагали ранее.

Уклоняясь от подобных эпитетов, которые смущают мое суждение, я не буду вдаваться в вопрос о том, что ближе к истине.

Однажды я говорил об этом с некоторыми своими друзьями в присутствии человека, которого прежде не встречал.

«Вы слишком нерешительны, — сказал он мне, — я дам вам средство против неясности суждений. Прочитайте любую философскую систему, какую пожелаете, и вы, несомненно, обнаружите, что в ней преобладает заблуждение; отложите ее на время и прочтите другую, обойдите несколько систем. При каждой из них ваше первое впечатление, вероятно, будет повторяться. После этого просмотрите каждую в своем уме, не в деталях, а взяв каждую в ее целостности. Вы обнаружите, что можете указать на некую истину, одну истину, которая встречается во всех. Позвольте ей постепенно раскрыться в вашем уме, не принуждая ее чрезмерно; вы забудете использованные эпитеты и найдете одну доминирующую ноту, которая прояснит ваше суждение».

То, как Спиноза интерпретировал священные писания своего народа, возможно, не привлекло достаточного внимания. Его самая важная работа с этой точки зрения имеет несколько отталкивающее название «Теолого-политический трактат». Он пространен и тяжеловесен, и его переводчикам не удалось сделать его более приятным для чтения. Его очень трудно понять в деталях, так как в нем изобилие пропусков и оговорок.

Взгляды Спинозы

При чтении Спинозы необходимо помнить — что непросто, — что он не языческий философ, не Отец Церкви и не современный критик, а ученый еврей, живший в середине XVII века. Я попытаюсь воспроизвести его мнения его собственными словами и постараюсь сохранить их, насколько это возможно, незамутненными взглядами конца XIX века.

Спиноза прямо утверждает, что принимает Библию как вдохновенную книгу; в этом он, возможно, отличается от некоторых наших более поздних экзегетов, которые рассматривают Библию как любое другое литературное произведение по истории и морали.

Христиане вырастают в истине, что Библия содержит Слово Божье, и они утверждают, что их учение имеет основание в Ветхом Завете. Но другие рассуждали так: что они знают об истории евреев? Они не понимают языка их писаний и не могут сказать, что побудило тех возвышенных учителей народа, пророков, говорить в том или ином случае, тем или иным образом. Будучи невежественными во всех этих пунктах, мы, возможно, пришли к ошибкам в интерпретации Ветхого Завета.

Поскольку существование того, что сейчас называют законами природы, было неизвестно в те далекие времена, евреи не могли распознать вторичные или опосредованные причины; книга Иова является примером этого. Бог вмешивается лично в каждом случае. Наше внимание направлено исключительно на два момента: человек, который страдает, то есть который соглашается или восстает, и Бог, который желает или не желает.

Поскольку все без исключения поставлено в прямую связь с Богом в Ветхом Завете, говорится, что все исходит от Бога; кедры Ливанские — это кедры Божьи; люди высокого роста, гиганты, называются в Бытии сынами Божьими; знание природы и естественных вещей, которым обладал Соломон, называется мудростью Божьей; рассудительность судьи и доходы купца — это дары Божьи; Ассирия — это бич Божий, а молния — Его стрелы. И Спиноза спрашивает: почему дети Израилевы называются избранным народом Божьим? Потому что Господь, избавив их из рук фараона, привел их в землю Ханаанскую, где они жили по законам, открытым Моисею, которым окружающие народы не были подчинены. «Я буду вашим Богом, а вы будете Моим народом», — сказал Иегова устами Моисея. Это был завет, заключенный на горе Синай между Господом Богом и еврейским народом. Эти законы, которые были одновременно гражданскими и религиозными, были включены в общий термин «Закон Господень», а книга, содержащая эти предписания, называлась Словом Божьим.

Согласно древнему преданию, Бог открыл Ною семь предписаний, которые соответствовали заповедям, данным в целом всему человечеству без различия расы; таким образом, возможно, откровение было дано в начале времен, еще до первого и величайшего из пророков, Моисея; и это откровение патриархи знали. Свет, просвещающий каждого человека, приходящего в мир, запечатлел эти первые предписания в человеческом сердце; еврейскому народу казалось, возможно, невероятным, что божественный закон, не провозглашенный человеческими устами и не доставленный от имени Бога Израилева, может быть наложен на человека; поскольку Моисею было позволено услышать голос Божий среди молний и громов, израильтяне считали себя на более высоком уровне, чем остальное человечество, и меньше ценили вечные истины, которые были достоянием всего человечества. Моисей сказал им, что после его смерти Бог воздвигнет среди них пророка при условии, что они будут соблюдать Его Завет и Его Заповеди, чтобы исполнять их, и он предупредил их о последствиях нарушения этих заповедей: «Я свидетельствую против вас в сей день, что вы непременно погибнете».

Мы находим второе откровение в книгах, приписываемых Моисею; оно записано в нашей памяти так же отчетливо, как и в Библии; оно настолько полностью затмило первое, что большинство из нас не помнит, чтобы когда-либо слышали о семи предписаниях Ноя.

После смерти Моисея пророки сменяли друг друга в Израиле; все от первого до последнего признавали, что получали откровение либо через символы или иллюстрации, либо через слово; их глаза видели определенные объекты, а уши слышали объяснение того, что они видели. Иезекииль, подобно Моисею, видел Бога в виде пылающего огня; Даниил видел Его как «Ветхого днями, чья одежда была бела, как снег»; ученики Христа видели Духа Божьего в виде голубя; Апостолы — как языки пламени; и Савл в момент своего обращения распознал Его в ярком свете, и эти видения всегда сопровождались словами.

Пророки возвышаются над уровнем других людей силой своей веры и ярким воображением; но воображение подвижно, и их экстатические состояния не были постоянными; как могли они чувствовать уверенность в том, что находятся в прямом общении с самим Господом? Им так не хватало уверенности, что они часто требовали какого-то осязаемого знака, как это делали Авраам, Моисей, Гедеон и многие другие. Каждый раз знак даровался им: огонь, сходящий с небес, чтобы поглотить жертву; жезл, превращенный в змея; здоровая рука, мгновенно покрывшаяся проказой; руно шерсти, остающееся сухим на земле, влажной от росы, и другие чудесные знамения.

Согласно Спинозе, дар пророчества находится на более низком уровне, чем дар обычного интеллектуального познания, которое не требует внешнего знака подтверждения.

Природа откровения зависела также от темперамента каждого пророка, от его образования и его собственных личных мнений; волхвы, изучавшие астрономию и астрологию, увидев звезду на востоке, немедленно отправились на поиски ожидаемого младенца. Но в одном пункте все были согласны, все они говорили вместе с Моисеем: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всей душой твоей, и всеми силами твоими, и возлюби ближнего твоего, как самого себя». И они говорили вместе с Исаией: «Омойтесь, очиститесь, удалите злодеяния ваши от очей Моих, перестаньте делать зло, научитесь делать добро, защищайте сироту».

Послушание

Поразительной чертой философской системы Спинозы было основание послушания, на котором покоилось все здание религиозной жизни; теперь послушание предполагает существование закона.

Поскольку израильтяне казались неспособными оценить внутреннее превосходство предписаний, данных им, Моисей принуждал к их исполнению и говорил им о Боге как о справедливом и праведном законодателе, который вознаградит тех, кто соблюдает заповеди, и накажет тех, кто их нарушает. И когда этот закон был дан среди громов и молний, дети Израилевы приняли его с восторгом — хотя и не всегда исполняли — потому что они были единственным народом, обладавшим им.

Наконец пришло время, когда можно было сказать: «Настал назначенный час». Еврейский народ, ради которого был открыт закон Моисеев, был на грани распада, когда появился Христос, провозглашающий универсальный и божественный закон. Христос не был пророком в обычном понимании этого слова, поскольку ни слово, ни видение не открывали Ему волю Божью, истина была в Нем во всей своей полноте, Его разум был тождественен разуму Отца, и Вечная Мудрость приняла форму человечности.

Еврейские, как и христианские теологи, временами в равной степени способствовали затемнению смысла Священного Писания; они учили, что человеческий разум несовершенен и с трудом может проникнуть в тайны религии; и что единственный путь, следовательно, — это принять Библию как непогрешимую во всех ее деталях. Верующие распространили эту доктрину непогрешимости на каждую словесную особенность и не смогли отличить вечные принципы, всегда ясно и просто выраженные пророками, от тех ярких иллюстраций, которые позволяли им говорить без помех, в терминах, наиболее приспособленных для пробуждения удивления и веры у обычного слушателя, о вещах per se невыразимых, как, например, о Божественной Природе. Спиноза особенно винит теологов за то, что они ввели в свои комментарии понятия, заимствованные у греческих философов, которые они приспособили к Ветхому и Новому Завету, облекая их в библейский язык; эта смесь божественного вдохновения и тонких аргументов все больше смущала благочестивые души, которые обращались к своим Библиям только ради назидания.

Тем, кто был способен понять их, Христос открыл тайны Царства Божьего; это были высшие истины вечной жизни, советы совершенства; толпе Он говорил притчами и давал заповеди, которые нужно было соблюдать, чтобы они могли войти в царство небесное. Апостолы распространяли учение Христа; они проповедовали любовь к Богу вместе с любовью к ближнему, не как достаточную саму по себе, а как заповедь, произнесенную во имя Жизни и Страстей нашего Спасителя. А затем каждый добавлял к этим великим истинам второстепенные учения, варьируя темы в зависимости от того, обращались ли они к иудеям или язычникам; таким образом было провозглашено много различных учений, что породило в ранней Церкви недопонимания, постепенно приводящие к спорам и расколам; и после девятнадцати веков изучения этого предмета мы все еще не пришли к совершенному взаимному пониманию. Спиноза цитирует в этой связи голландскую пословицу: «Geen ketter; sonder letter». Без текста нет ереси.

Когда мы узнаем, что откровение Божье не ограничивается определенным количеством книг, определенным количеством слов? Оно по необходимости должно быть начертано и в другом месте, поскольку слова допускают более чем одну интерпретацию, книги теряются и пропадают, бумага плесневеет и рвется, камни разбиваются даже в руках пророка.

Спиноза говорит нам, что он читал и перечитывал Священное Писание с величайшей тщательностью, прежде чем комментировать его, и он берется доказать христианским правительствам необходимость реформирования конституций установленных церквей путем замены призрачной Библии Библией, понятой в духе и истине.

Научная часть задачи не была бы сложной, поскольку заповедей Божьих немного, фактически они могут быть сведены к одной. «Приходящий к Богу должен веровать, что Он есть, и ищущим Его воздает»; и в доказательство того, что они ищут Его, они должны практиковать справедливость и милосердие; это основы веры, и они настолько ясны и просты, что не требуют комментариев, и на них не влияют никакие словесные различия или неточности.

Церковные власти, таким образом, действуют иногда вопреки божественной воле, когда объявляют тех, кто ведет добрую и добродетельную жизнь, врагами Бога, просто потому, что их мнения не в точном соответствии с теологическими определениями, выдвинутыми церквями. Гражданская власть должна быть способна судить о вере своих граждан по плодам, которые они приносят; если их дела добры, можно думать, что в глазах Божьих их вера также правильна, но личные теологические мнения, даже если они соответствуют декретам, разрешенным Церковью, не перевесили бы в глазах Божьих неправедные поступки. Когда правительства действуют в соответствии с этими взглядами, все хорошо — для индивидуумов, для нации и для правительств.

Чтобы верить, что Слово Божье можно найти в другом месте, необходимо верить, что Он существует. Его существование не может быть познано; мы можем, однако, получить некоторое знание о нем с помощью определенных средств, реальность которых мы можем знать; они настолько реальны, что мы не можем представить никакой силы, которая могла бы их опровергнуть; эти средства или понятия являются фундаментальными аксиомами, присущими человеческому разуму, и являются основами всякого знания; именно им мы обязаны способностью отличать добро от зла, и эту способность мы можем рассматривать как предвестника божественного откровения. Если мы однажды допустим возможность того, что эти первые принципы — эти аксиомы — станут стертыми, мы должны будем допустить сомнение в их внутренней истинности, что атаковало бы и ослабило их непосредственный вывод, которым является существование Бога; с того времени мы не обладали бы никаким элементом уверенности. Вот почему было сказано, что нападки на разум опаснее, чем нападки на веру, потому что они разрушают одним ударом священное здание и фундамент, который его несет.

Закон

В системе, где закон есть все, как Спиноза понимает действие Провидения?

Люди привыкли называть божественным то знание, которое превосходит человеческое понимание, а событие — чудесным, когда причина его им неизвестна; и ничто лучше не доказывает им существование Бога, Его силу и Его провидение, чем те вещи, которые кажутся им изменяющими порядок природы. Мы иногда показываем свое невежество, приписывая вещи, о которых мы невежественны, особому вмешательству провидения. Те, кто думает так, не в состоянии объяснить, что они подразумевают под порядком природы.

Такой способ видения вещей вполне мог датироваться временем ранних евреев, которые хотели доказать тем народам, которые не были семитами и которые поклонялись видимым объектам, таким как небесные тела, что они являются подчиненными божествами, подвластными воле невидимого Бога, чьи чудеса в их пользу они рассказывали, поскольку были убеждены, что вся природа способствует благополучию исключительно еврейского народа.

У Бога понимание и воля — одно и то же; знать и желать — это единый акт; знать объект таким, каков он есть сам по себе, и реализовать его эффективно — это необходимость, присущая Божественному совершенству; поскольку все истины неизбежно исходят из Божественного интеллекта, универсальные законы природы являются вечными декретами Бога.

Если какое-либо событие происходит в природе не в соответствии с этими универсальными законами, то разум Божий не зачал его; другими словами, тот, кто утверждает, что в определенном случае Бог действовал вопреки законам природы, утверждает также, что Бог действовал вопреки Своей собственной Божественной природе, что доказало бы извращенность говорящего. Никакое событие не происходит, если оно не по воле и вечным декретам Бога, каждое событие соответствует законам, вечно необходимым и абсолютно истинным. Верить, что это могло бы быть иначе, означало бы признать, что Бог создал несовершенную природу и установил законы настолько неполные, что они требовали доработки каждый раз, когда они не могли реализовать божественный план, — странная концепция, в которой нет необходимости. Те, кто ищет и находит свое высшее счастье в любви к Богу и в совершении величайшего добра, не желают, чтобы природа подчинялась им; они желают подчиниться природе, зная несомненно, что Бог управляет всеми вещами в соответствии с общими законами, которые находятся в согласии с универсальной жизнью.

Из этого утверждения видно, что речь больше не идет о смирении — о пассивном подчинении; человек отвечает каждой частью своего существа высшему закону, который, как это бывает со всеми людьми, ведет их слепо и, по большей части, бессознательно к счастью; и вызывает в великой натуре, такой как у Спинозы, непрестанное усилие поддерживать и возвышать себя; переход от совершенства к совершенству всегда сопровождается чувством радости, а печаль отмечает каждый шаг назад к несовершенству. Существо — монада Спинозы — таким образом олицетворяет совершенство, и добро, и зло состоит в увеличении или уменьшении существа. Естественная любовь человека к жизни была преобразована Спинозой в закон; его максима хорошо известна: Каждое существо стремится сохранить свое существование.

Закон в Евангелии

Ветхий и Новый Заветы являются изложением долгой дисциплины послушания, в этом их сила, и те, кто изучает их без предвзятых идей, обнаруживают это.

Спиноза различает духовные потребности большинства людей и меньшинства, а также религии, которые подходят одним и другим. Но все люди, без исключения, должны приобрести религию, требуемую всеми, то есть практическую религию, которая состоит в соблюдении тех заповедей, данных нам в священных книгах. Это послушание служит ослаблению страстей; в той же мере, в какой человек достигает этой цели, свет, все более возрастающий в чистоте, озаряет его интеллект, и тем больше он понимает, что истинное счастье есть результат добродетели. Немногие люди выходят за пределы этого или — без какого-либо другого проводника, кроме своего разума — испытывают ту интеллектуальную любовь к Богу, неотделимую от истинного знания Бога и человека; эта любовь, когда она совершенно бескорыстна, приносит радость, которая не является наградой за добродетель, поскольку она едина с самой добродетелью.

Божественный закон был в мире, как сказал св. Иоанн, до прихода Моисея или Христа, но мир в целом был невежественен в отношении него; разум ведет нас к нему, и разум говорит нам, что он ведет к высшему блаженству и что те, кто следует ему, не будут нуждаться в поиске какого-либо другого.

Но есть одна вещь, о которой разум не может нам сказать; это то, что моральный эффект этого универсального закона, которому повинуются не потому, что он истинен, необходим и совершенен, а просто потому, что Моисей повелел соблюдать его в силу завета, заключенного Богом, и потому что Христос повелевает его от Своего собственного имени, есть сила ведения к этому блаженству, которое получают те, кто стремится к духу Христа, воспринимая в этом законе Божьем абсолютную истину. Этого разум один не мог бы нас научить, это не написано в человеческом сердце, этому мы учимся в Библии.

Что послушание только истине должно неизбежно приводить к определенным результатам, вряд ли можно утверждать с математической точностью, поскольку математические результаты являются эффектами только тех вещей, которые могут быть выведены из элементов, содержащихся в них; но моральную уверенность мы можем чувствовать, и это было привилегией и уделом пророков; и это было возможно, так как это не противоречило разуму.

Биографическая заметка

Спиноза принадлежал к семье португальских евреев, поселившихся в Амстердаме. Он вел образцовую жизнь; он был беден и, по-видимому, довольствовался этим, поскольку отказывался от помощи своих друзей, которую мог бы принять с чистой совестью; того, что он получал, полируя линзы для очков, по-видимому, было ему достаточно. Ему советовали посвятить одну из своих книг Людовику XIV, щедрому покровителю литераторов, но он этого не сделал.

«Этика» — работа, которой он обязан своей славой, — в соответствии с его выраженным желанием, появилась только после его смерти и без имени автора, потому что, сказал он, истина должна выходить под именем ни одного человека; он также боялся привязать свое имя к новой философской школе.

Раввины Амстердама долго пытались направить Спинозу на более ортодоксальный путь, чем тот, по которому он шел; его идея о том, что институт пророков был источником слабости, а не силы для еврейского народа, грозила перерасти в формальную ересь.

Появление в 1656 году «Теолого-политического трактата» Спинозы вызвало бурю негодования; это была единственная важная работа, которую он опубликовал при жизни; за ней последовал приговор об отлучении, зачитанный у ворот синагоги, и он был в таких выражениях:

«Именем Ангелов и декретом Святых мы предаем анафеме и изгоняем Баруха Спинозу в присутствии Священных Книг и шестисот тридцати предписаний, которые они содержат. Будь он проклят днем и ночью; пусть ярость Господня поглотит этого человека, и пусть все проклятия, написанные в Книге Закона, падут на него; пусть Господь истребит его из среды колен Израилевых; пусть никто не приближается к нему, не говорит с ним, не пишет ему и не проявляет к нему никакого сострадания».

Как красноречивы могут быть люди, когда они злятся! Спиноза покинул свой родной город в тот же день; он нашел убежище в Гааге, где и умер в 1677 году в возрасте сорока четырех лет.

Читая страницы, на которых выдающиеся критики исследовали систему Спинозы, кажется, что видишь не того человека, чьи труды известны, а двух разных людей, или, скорее, нескольких разных людей; я не думаю, что даже сам философ узнал бы себя в этих резюме.

Как было замечено, Спиноза не является ни истинным евреем, ни, по-видимому, христианином, поскольку отрицание конечных причин столь же чуждо духу Ветхого Завета, как его радостный стоицизм — духу Нового; некоторые вспомнили слова Новалиса: «Спиноза опьянен Богом». Они добавили, что у него вершиной интеллектуальной любви к Богу был восторг души, вынесенной из самой себя, но что этот восторг должен был отличаться от экстазов, в которых так много святых христианской Церкви находили высшее наслаждение религиозной жизни. Но среди христиан каково их представление о высшем блаженстве? Я вижу Бога на Его небесах, но мой ближний, где он? С одной стороны счастливые, с другой — виновные; мы узнаем себя в каждом, мы видим себя, мы имеем общение со всеми; художники так часто изображали эту сцену на теологических линиях, что она нам знакома; действительно ли это то блаженство, которое мы себе представляем?

Психическое и моральное состояние этого философа мало поддается анализу; тот, кто наиболее тщательно изучал его взгляды, был бы наиболее нерешительным в их изложении, найдя в них так много неясных моментов. В любом случае, хорошо помнить об этом обстоятельстве: Спиноза умер более двухсот лет назад, а открытие, что перед тем, как говорить, желательно знать что-то о значении используемых слов, датируется только вчерашним днем. Спиноза в своем «Теолого-политическом трактате» постоянно использует слова пророчество, вдохновение, откровение, вера и теология, и читатель, который пожертвовал своим отдыхом на несколько ночей, чтобы узнать, что он подразумевает под этими пятью словами, заканчивает тем, что признает, что его преданность была напрасной. К счастью, никто не знает лучше нашего философа значения слова послушание; это помогает читателю; он лишь сожалеет, что критики уделили мало внимания этому решающему пункту.

Поскольку ничьи труды не могут быть ясно поняты, если автор изолирован от тех, кто писал в подобном ключе — начиная с Новалиса (того поэтичного и очаровательного писателя, чье настоящее имя было Харденберг), были установлены точки сравнения между голландским философом (Спинозой), экстатической святой Терезой и восторженным святым Франциском Ассизским. Давайте теперь обратимся к более трезвому гению Аристотеля и посмотрим, удастся ли ему пролить свет на неясную мысль Спинозы.

«Бесконечность притягивает», — этого слова Аристотеля было бы достаточно, но принц критиков дает дальнейшее объяснение. «Человек лицом к лицу с истиной, и свет просвещает каждого, кто приходит в мир; все, кто видит, видят одни и те же вещи, и все, что человек видел, истинно... Бог действует в нас не как рабочий, который утомляет себя, а как всемогущая добродетель, которая действует; Он движет как объект любви».

Это мнение Аристотеля разделяют Платон, св. Фома Аквинский и св. Августин. Полное единодушие.

Когда меня иногда поражают определенные истины, облаченные во весь блеск, которым обладают чистые добродетели, но чувствуя неспособность сформировать рациональное целое из этих добродетелей, когда они не расположены в упорядоченном виде, я часто поддавался унынию, если бы не прочитал в «Трактате о свободе воли» Боссюэ такие слова: «Когда мы начинаем рассуждать, мы должны сначала считать несомненным то, что мы можем знать с полной уверенностью многие вещи, следствия которых мы не понимаем, как и все их результаты. Первое правило нашей логики состоит в том, что мы не должны оставлять истины, которые мы однажды познали, какие бы трудности ни возникали, когда мы пытаемся иметь с ними дело; но что мы должны крепко держать оба конца цепи, хотя мы, возможно, не можем видеть середину, которой связаны два конца».

Идеи Платона

Один философ сказал мне: «Поскольку мы ничего не можем знать о потустороннем, давайте сделаем добродетель из необходимости и узнаем точно, что есть по нашу сторону завесы». Совет отличный. Астрономия учит нас, что совершенный порядок царит в сфере, изучаемой этой наукой. Мир может быть результатом определенных химических комбинаций, которые встретились случайно; но если случай ввел порядок в эти химические комбинации, он мог бы так же легко расстроить их и заменить беспорядком; однако астрономам не удалось обнаружить ни малейшего признака беспорядка в их области; это мы знаем положительно.

Принято считать, что мир имел начало; разум или отсутствие разума мы должны ожидать найти у истоков мира? Действует ли он так регулярно в послушании законам? Мудрецы говорили: «Законы управляют материей, силами, движениями, всеми вещами, которые есть, но могли бы не быть, так же как мир есть или существует, но мог бы не быть».

С тех пор как Дарвин писал, много дискуссий велось по поводу происхождения видов, никто не подумал спросить, имели ли греческие философы что-то сказать по этому предмету. Если бы, например, было обнаружено, что закон определенных звездных явлений принуждает к круговому или эллиптическому движению, или любой другой геометрической форме, то этот закон сам по себе был бы геометрической идеей; это могло бы существовать, хотя явление, в котором оно было реализовано, могло бы исчезнуть вместе с самим миром.