«Привычка к опиуму»

В полночь я был разбужен от своего мечтательного отвлечения; и по возвращении домой кровь в моих венах казалась "бегущей молнией", и я сбил с ног (ибо в ту минуту обладал силой гиганта) первого попавшегося мне сторожа. Разумеется, завязалась потасовка, и в течение нескольких минут в Нью-стрит, главной артерии города, бушевал грандиозный бой между моей компанией и "чарли", которые, несмотря на колоссальное превосходство в числе, были печально "побиты", так как все мы были в некоторой степени искусными бойцами — каковое возвышенное искусство или наука с большим усердием культивировались в государственной школе, сквозь которую я, как это было принято, проложил себе путь с боем. Я добрался домой в два часа ночи в "оксфордских очках", которые приковали меня к дому на неделю. Я спал беспокойно, преследуемый страшными снами, и угнетаемый кошмаром и ее приспешниками, а проснулся с ужасной головной болью; оцепенением в каждом суставе и смертельной тошнотой в желудке, продолжавшейся два или три дня; мое горло было стянутым и пересохшим, язык — обложенным, глаза — налитыми кровью, а вся поверхность тела пылала жаром. Я не прибегал к опиуму снова в течение трех дней; ибо возбужденная им сила не иссякала до тех пор. Когда я частично оправился от тошноты, вызванной первой дозой, настроение было хорошим, хотя и не бурным, но я ничего не мог есть и страдал от ненасытной жажды. Я отправился в контору и в течение шести месяцев выполнял требуемые от меня обязанности без вялости и упадка духа, хотя больше никогда не испытывал тех же восхитительных ощущений, что в ту памятную ночь, являющуюся "оазисом в пустыне" моего последующего существования; жизнью я это назвать не могу, ибо "vivida vis animi et corporis" угасла.

На седьмой месяц начались мои мучения. Жгучий жар, сопровождавшийся постоянной жаждой, стал изводить меня с утра до ночи; моя кожа покрылась шелушением; кожа на стопах и руках слезла; язык был вечно обложен; ощущение стянутости в кишках было непрерывным; глаза были напряженными и измененными в цвете, а головная боль не прекращалась. Но внутренний и внешний жар оставался преобладающим чувством и проявлением. Пищеварение сделалось еще более слабым, а непрекращающийся запор был мучителен до крайности. Однако читателю не следует воображать, будто все эти симптомы проявились внезапно и разом; они накатывали постепенно, хотя и с устрашающей быстротой, пока я не превратился в "morborum moles", как поэтично выразился римский врач, чьи размышления я встретил и изучил с огромным удовольствием несколько лет назад в маленьком деревенском трактирце. Я не мог уснуть часами после того, как ложился, и вследствие этого не мог вовремя подняться в контору поутру, хотя меня пока еще не преследовали видения ужаса в дремоте. Мистер П., мой наниматель, мирился с этим несколько месяцев; но в конце концов его терпение истощилось, и меня уведомили, что я обязан являться в девять утра. Я не мог; ибо даже вставая в семь, после двух или трех часов нездорового и прерывистого сна, я оказывался не в состоянии ходить или проявлять какую-либо активность по меньшей мере в течение двух часов. В это время я принимал лауданум и не испытывал аппетита ни к чему, кроме кофе и кислых фруктов. Я мог пить и пил в больших количествах эль, хотя он не утолял жажды, как, впрочем, не утоляло ее ничто.

Дела в таком положении продолжались пятнадцать месяцев, в течение коих единственными комфортными часами, проводимыми мной, были вечерние, когда, освободившись от обязанностей в конторе, я садился за учебу, что довольно примечательно — я был способен делать со столь же сильным пылом и неизменным усердием, как и прежде; что станет очевидным, если упомянуть, что за те пятнадцать месяцев я прочел по вечерам всего Цицерона, Тацита, Корпус поэтов (латинских), Боэция, "Историю Августов", Гомера, собрание греческих трагедий, значительную часть Платона и массу филологических трудов. По сути, по вечерам я чувствовал себя сравнительно хорошо, не будучи утруждаем множеством вышеупомянутых симптомов. Эти вечера были самыми счастливыми в моей жизни. У меня были достаточные средства на покупку книг, так как я питался очень дешево хлебом, элем и кофе, и мне был открыт доступ к библиотеке, содержавшей все латинские классики — издание Валпи в ста пятидесяти томах ин-октаво, роскошное издание, — и около пятнадцати тысяч других книг. К концу 1829 года я основал на собственные средства и сам редактировал журнал (не было ни одного в городе, столь же крупном и густонаселенном, как Нью-Йорк!), на чем потерял кругленькую сумму; хотя удовольствие, получаемое от ежемесячных трудов, с лихвой компенсировало это. В декабре того года мои прежние страдания стали сущим пустяком по сравнению с теми, что обрушились на меня теперь, чтобы уже никогда не покинуть полностью. Одной ночью, приняв около пятидесяти гран опиума, я устроился в кресле почитать исповедь русского, убившего своего брата из-за того, что тот был избранником любимой ими обоими женщины. Это было записано французским священником, навещавшим его в последние минуты, и написано сильно и красноречиво. Я задремал за чтением; и немедленно очутился в тюремной камере братоубийцы. Я видел его мертвенные и покрытые смертным потным налетом черты; его отчаянный, но бросающий вызов взгляд; мрачное и непроницаемое подземелье; угасающую лампаду, которая, казалось, лишь делала тьму осязаемой; и пораженное ужасом, но сострадательное выражение лица священника, но там я утратил свою индивидуальность. Хотя я и воспринимал эти впечатления, я не обладал самостоятельным и отличным от других бытием и чувством, но моя сущность слилась с сущностью не только двух представавших передо мной фигур, но и неодушевленных предметов вокруг них. Это состояние составного бытия я не могу описать далее. Находясь в сем состоянии, я сочинил "Смерть братоубийцы", или, вернее, она сочинилась сама и навязалась моей памяти без всякой активности или волеизъявления с моей стороны.

И здесь вновь проявился иной феномен. Образы, отраженные (если позволительно выразиться) в стихах, восставали во плоти и с абсолютной четкостью передо мной одновременно со словесными их воплощениями; и когда я опомнился (я не спал, а лишь погрузился в задумчивость), всё оставалось ясным и отчетливым в моей памяти. С той ночи на протяжении полугода темнота неизменно приносила самые ужасные фантазии, а также зрительные и слуховые или акустические галлюцинации страшного свойства, столь яркие и реальные, что вместо благословения сон становился проклятием, а часы темноты превращались в часы, казавшиеся днями мучений. Многие ночи подряд я не смел раздеваться и тушить свет, как бы в тот самый миг, когда я ложусь, какой-нибудь "monstrum horrendum, informfe, ingens" не поразил мой взор своим адским обликом! Во мне уживалось двойное чувство зрения и слуха; одно — реальное, другое — призрачное; оба одинаково сильные и кажущиеся действительными; так что, пока я отчетливо слышал мнимые шаги, поднимающиеся по лестнице, открывающуюся дверь и задергиваемые занавески, я в то же время столь же отчетливо слышал любой реальный звук в доме или за его пределами и не мог подметить меж ними ни малейшей разницы; и пока я видел мнимого убийцу, стоящего у моей кровати, склонившегося надо мной с лампой в одной руке и кинжалом в другой, я мог разглядеть любой реальный осязаемый предмет, делаемый видимым степенью освещения, что царила в ту пору в комнате. Хотя эти призрачные страхи и воображаемые объекты являлись мне каждую ночь на протяжении месяцев, я так и не смог убедить себя в их небытии; и каждое новое появление порождало страдания столь же интенсивного и смертельного ужаса, как и в первую ночь! Велика была путаница реального с нереальным, и я чуть было не обратился в доктрины нереальности епископа Беркли. Мое здоровье также стремительно ухудшалось; и прежде чем принять утреннюю дозу опиума, я утрачивал способность пошевелить рукой или ногой и, разумеется, не мог встать с постели до тех пор, пока не получал сил от "проклятой грязи". Я вообще не мог посещать контору по утрам и был вынужден расторгнуть контракт и, как единственную оставшуюся возможность заработать на жизнь, обратиться к писанию для журналов ради пропитания.

Я покинул Бирмингем и направился в Лондон, где договорился с Чарльзом Найтом о подготовке глав об использовании слонов в войнах древних для "Истории слонов", готовившейся тогда к публикации в серии "Библиотека развлекательных знаний". Для этой цели я получил разрешение пользоваться библиотекой Британского музея в течение шести месяцев и вновь с обновленным пылом предался излюбленным штудиям.

«Но как же всё изменилось!» Моя память была ослаблена, и при чтении я ощущал душевное смятение, мешавшее мне четко уяснить полный смысл прочитанного. Какой-то орган казался поврежденным. Мое суждение также ослабело, и я частенько совершал самые нелепые поступки, которые в тот момент почитал мудрыми и рассудительными. Тот здравый смысл, которым я некогда хвалился, изменил мне. Я обитал в мечтательном, воображаемом состоянии, делающем меня совершенно непригодным к ведению собственных дел. Я спускал огромные суммы денег за день, а затем голодал целый месяц; и всё это время "chateux en Espagne", некогда доставлявшие мне лишь праздное развлечение, теперь узурпировали место жизненных реалий и ввергали меня во многие ошибки и даже неоправданные поступки безнравственности, ронявшие меня в глазах знакомых и друзей, видевших следствие, но и помыслить не смевших о причине. Даже те, кто знал, что я опиофаг, не осознавая влияния регулярного его употребления, приписывали мое безумное поведение либо отсутствию принципов, либо помрачению рассудка, и таким макаром я лишился нескольких лучших друзей и временно оттолкнул многих других. Проведя за этим занятием пару месяцев, я восстановил часть сил, достаточную для того, чтобы зарабатывать на жизнь репортерством от собственного лица в судах Вестминстера по любому делу, которое я счел бы достаточно важным для разумного шанса перепродажи; а также доставляя рецензии и эпизодические оригинальные статьи в периодику — "Мантли", "Нью Ментли", "Метрополитен" и др. Мое здоровье продолжало улучшаться, вероятно, вследствие перехода на более зажиточный образ жизни и куда больших физических нагрузок, чем за два или три года до того; поскольку у меня не было нужды покупать книги, пользуясь не менее чем полумиллионом томов в Музее. Мне посчастливилось наконец добыть должность парламентского репортера в утренней газете, приносившую около трех фунтов стерлингов в год [около трехсот фунтов стерлингов в год]; но отработав в среднем по четырнадцать-пятнадцать часов в сутки в течение нескольких месяцев, я был вынужден оставить должность и вновь уповать на случайный заработок, которым занимался прежде и к которому ныне только и был годен. Организм мой теперь, казалось, окончательно сломился под разрушительным воздействием огромных доз опиума, принимаемых мною несколько месяцев — по двести, двести пятьдесят и триста гран в день. Я частенько был вынужден повторять дозу по нескольку раз на дню, ибо желудок ослаб настолько, что опиум в нем не задерживался; к тому же я страдал от непрерывной рвоты после приема любой пищи. Я поистине верил, что мне не протянуть долго. К прочим мучениям прибавилась невралгия; постоянная головная боль, периодические спазмы, изжога, боли в ногах и спине и общая раздражительность нервов, не позволявшая мне оставаться в одном положении дольше нескольких минут. Мой нрав испортился и стал угрюмым. На всё было наплевать, и я пил сверх меры в надежде восполнить тем самым замену стимулятора, утратившего силу.

В конце концов я слег в постель из-за тяжелого приступа плеврита, который с тех пор настигал меня примерно в одно и то же время ежегодно. Мое пищеварение было разрушено до такой степени, что я порой едва не сходил с ума от терзаний, причиняемых несварением. Я не мог спать, хотя меня больше не тревожили видения, оставившие меня около трех месяцев назад. Наконец я слег настолько тяжело, что был вынужден покинуть Лондон и навестить мать в Кенилворте, где и остался, изредка пописывая и обучая нескольких учеников греческому и древнееврейскому. Я также вынужден был распродать библиотеку, включавшую несколько арабских и персидских рукописей, полное собрание латинских авторов, почти полное греческих и обширную подборку древнееврейских и раввинских трудов, добытых мной с огромным трудом и за большие деньги. Всё ушло. Единственными реликвиями, спасенными от развала, оказались "Corpus Poetarum, Graecarum et Latinorum", и с тех пор собрать другую библиотеку мне так и не удалось. Праздность, сытая жизнь и постоянные нагрузки оживили меня; но вместе с возвращающейся силой вернулись и ночные гости, и ночи мои вновь сделались ужасными. Я ужасался видениям, подобным тем, что так напугали меня сперва, и по ночам был вынужден пить черную бузу, чтобы хоть как-то заснуть. В таком состоянии я пребывал до июня 1833 года, когда решил еще раз вернуться в Лондон и покинул Кенилворт, никому не поведав о своем намерении накануне. Курат прихода заходил к моим квартирным хозяевам сообщить об источнике финансирования в шестьсот фунтов стерлингов, позволившем бы мне обосноваться в Оксфорде до получения ученой степени. Останься я на сутки дольше, я не влачил бы ныне жалкое существование в чужой стране, а преследовал бы при более благоприятных знамениях, чем те, что озаряли мой путь прежде, штудии, что поддерживали и утешали меня в бедных и болезненных временах, с прекрасными перспективами снискать ученое признание, о коем страстно мечтал с отроческих лет, в безуспешных попытках обрести которое пожертвовал здоровьем и отказал себе не просто в радостях и роскоши, но в самом насущном. Находясь в конторе в Бирмингеме, я внес свое имя в списки Брейзноуз-колледжа в Оксфорде и прожил там один семестр, не имея возможности оплачивать более долгое пребывание. Так складывалось со мной всю жизнь. Фортуна снова и снова подбрасывала средства к успеху, но они неизменно походили на воды Тантала — манящие, но ускользающие в мгновение ока, когда я приближался, дабы схватить их.

Я пробыл в Лондоне считанные дни, после чего направился в Амстердам, прогостив там неделю, отправился в Париж. Полностью исчерпав запас денег, я был вынужден пешком вернуться в Кале, проделав путь без особых неудобств, поскольку обнаружил, что деньги не нужны; единственной сложностью оказалось то, как уклониться от переполняющего гостеприимства, везде испытываемого от богатых и бедных. Здоровье мое заметно улучшилось к моменту прибытия в город, и я немедленно двинулся пешком в Бирмингем, где договорился с доктором Палмером, известным врачом, о подборе греческих и латинских синонимов и корректуре для словаря французских медицинских терминов, который он готовил. Выплачиваемое мне жалованье оказалось столь ничтожным, что я снова скатился к наибеднейшему и скудному рациону, а приступ плеврита породил такое состояние упадка сил, что я был вынужден покинуть Бирмингем и вернуться к матери в Кенилворт.

Теперь я твердо решил освободиться от губительной привычки; и в тот же день по возвращении домой принялся урезать принимаемое количество на один гран в сутки. За мной ухаживали с предельной заботой, и делалось всё возможное для моего удобства и облегчения неизбежных страданий. Дойдя до семнадцати с половиной гран в сутки, я испытывал мало беспокойства, и пищеварительный тракт восстанавливал силы стремительно. Всякое окаменение исчезло. Кожа увлажнилась и оздоровилась, настроение вместо угнетенного сделалось ровным и бодрым. Никакие видения не посещали мой сон. Спать, однако, дольше двух-трех часов подряд не удавалось, а с трех до восьми утра — пока я принимал опиум — я метался от грызущего, подергивающего чувства в желудке. Ниже семнадцати гран начались мои мучения (лишь этим словом можно охарактеризовать переносимые боли). Покоя не было — ни лежа, ни сидя, ни стоя. Положение приходилось менять ежеминутно, и помогали лишь пешие прогулки по окрестностям. Зрение упало и затуманилось; грызение в желудке стало перманентным, уподобляясь голоду хищника, но еда, сколь бы жадно я ни поглощал ее, не приносила облегчения. Ощущался также провал в желудке и такая боль в спине, что я не мог распрямиться. Тупая, непрерывная ломота захватила икроножные мышцы, а нервы беспрестанно дергались от макушки до пят. Голова болела, рассудок страшно ослаб и запутался, думать, говорить, читать или писать я не мог. Сон не шел, пока утренними и вечерними маршами я не изнурял себя так, что боль не в силах была удерживать меня бодрствующим, хотя слабость делала ходьбу мукой. И все же при стольких désagréments я не чувствовал душевного упадка; хотя ходить я разучился и часами валялся на полу, корчась в агонии. Я бы наверняка снова забросил в себя опиум, не откажи аптекарь по указаниям матери. С каждым днем становилось хуже, и лишь после полного прекращения приема — почти через два месяца — стало заметно облегчение. Силы ума и тела возвращались хоть и неуклонно, но крайне медленно, хотя к чтению, письму и беседам я вернулся нескоро. Аппетит же сделался избыточным; если прежде я не выносил малейшего кусочка жира, теперь я уплетал за обедом фунт бекона, в котором не было и волоска тощей ткани. До моего прибытия в Кенилворт близкий товарищ был разорен — в одночасье низведен из достатка в нищету подлым компаньоном, которому тот доверил всё дело и который совершил две подделки, за что был сослан на каторгу пожизненно. Вследствие сего мой друг, бывший чуть старше меня и женатый около года, решил оставить молодую супругу и ребенка и искать восстановления разбитого состояния в Канаде. Узнав о таком плане, я решил сопровождать его и немедленно начал подготовку к плаванию. Впрочем, я не успел собраться, не сумев так быстро скопить нужную сумму, когда он был вынужден отплыть, а поскольку компаньона я лишился, я изменил курс и взял билет до Нью-Йорка в тщетном ожидании обрести лучший достаток здесь, где поле деятельности относительно свободно, нежели в Лондоне, где сотни столь же квалифицированных людей зависят от литературы. Излишне говорить, сколь горько я обманулся. Первые же справки привели к советам добывать пропитание иной профессией, нежели писательство. Работы репортером я не нашел, а направленные редакторам ежедневных газет прошения остались без ответа. Перспективы выглядели мрачнее некуда, а дух пал под тяжестью забот. Я одичал в незнакомой стране, не имея знакомого, кому излить горечь порушенных надежд. Тяготил и зной июля, державший с утра до ночи в состоянии паровой бани. Меланхолия и безнадежность вынудили меня прибегнуть к бренди или опиуму. Я предпочел второе, хотя ради эксперимента впопыхах приложился и к первому. Но заметьте: я не собирался снова становиться рабом опиума. Я планировал принимать лишь по три-четыре грана в сутки до литературного контракта и спада жары. Все попытки получить ангажемент провалились; и я наверняка погрузился бы в тоску, не предложи мне джентльмен (принесший заказ на скромную сумму, вдвое большую которой настоял взять) две сотни долларов за написание двух томов "Эпизодов из жизни опиофага", видя мое пагубное состояние. Я с радостью принял бескорыстное предложение, но, написав пару листов, преисполнился отвращения к теме. Попытавшись продолжить, я понял, что прежняя легкость композиции исчезла; писать я не мог. Теперь я обнаружил, что попытка завязать с опиумом вновь будет с сомнительным исходом. Я поднял дозу до сорока гран. Снова став беспечным и вялым, я полагал, что короткое время в Англии не очистило организм от яда, подтачивавшего его силы. Бросить сразу не вышло; да я и не стремился, ибо опиум позволял забыть трудности созданного положения, понимая, что со свободой тревоги и беды вернутся с удвоенной силой. Я пробыл в Бруклине до ноября. С той поры живу в городе в крайней нищете, порой не имея на обед, ибо редкие доллары уходят на опиум. Удастся ли мне завязать с опиумом теперь — ведает лишь Бог!

ОПИУМ И АЛКОГОЛЬ: СРАВНЕНИЕ.

Рукопись следующего ниже повествования была передана составителю филадельфийским врачом, который в течение многих лет проявлял большую заботу о его авторе, пытаясь излечить его от пагубных привычек. Судя по всему, автор с самого детства был наделен чрезмерной чувствительностью и необычной конституциональной тягой к возбуждению в сочетании с немощной и ненадежной волей. Привычка к ежедневной зависимости от алкоголя сформировалась у него за несколько лет до того, как он начал употреблять опиум; причем последнее началось главным образом с целью заменить возбуждение от наркотика возбуждением, получаемым от бренди и вина. То, что какой-либо человек способен навсегда заменить ежедневное употребление одного вещества ежедневным употреблением другого, более чем сомнительно. Подобные попытки предпринимаются нередко, но результат неизменно оказывается одним и тем же: устанавливается двойная тирания, победить которую не способна никакая сила воли. Этот факт настолько убедительно проиллюстрирован в данной автобиографии, что, хотя она в основном представляет собой историю страдания от употребления алкогольных стимуляторов, ее включение сюда может послужить предостережением для той категории людей, весьма многочисленной, которые испытывают искушение заменить одну губительную привычку другой.

Я склонен думать, что родился, если не буквально со склонностью к стимуляторам, то по крайней мере с восприимчивостью к тому, чтобы легко к ним пристраститься; ибо мои предки, насколько мне известно, все употребляли алкоголь, хотя никто из них, полагаю, не умер пьяницей. Одним из моих самых ранних воспоминаний является то, как старшие члены семьи время от времени прикладывались к стакану с кобблером даже перед завтраком, а мне и другим детям иногда перепадала ложечка этого напитка или сахара со дна. Парегорический эликсир — сочетающий в себе два самых опасных вещества из всех, алкоголь и опиум, — также был любимым лекарством моей прекрасной матери и щедро давался мне при всех мелких детских недугах. Она была настолько высокого мнения о нем, что, когда я уезжал из дома в пятнадцать лет в Гарвардский университет, она положила большой флакон с ним в мой чемодан с напутствием принимать его, если я когда-нибудь заболею.

В мои молодые годы я видел, как алкоголь употребляют повсюду. То, как в те времена кто-либо избежал могилы пьяницы, кажется едва ли не чудом. То, как я сам избегал пьянства более двадцати пяти лет, при моей организации — глубокая загадка.

Я помню, как в довольно юном возрасте время от времени выпивал — как это делали все остальные, мальчики наравне с мужчинами и даже женщинами, — и я также помню, как два или три раза напивался до беспамятства, к моему бесконечному ужасу и стыду, не говоря уже о телесных страданиях. В пятнадцать лет, как я уже говорил, я поступил в Гарвардский университет, совершенно свободный как от привычки к питью, так и от всех прочих дурных привычек. Здесь тоже, как и везде прежде, я видел льющийся рекой алкоголь, причем самым распространенным его видом было вино.

В дни Выставки и Дней начала учебного года каждый студент, удостоенный «части», имел обычай угощать в своей комнате друзей и знакомых сладостями из вазы для печенья и особенно вином. Большое количество вина, а также пунша выпивалось на частных «попойках» (как их называли) студентов, на собраниях их различных клубов, во время их военных сборов и в других подобных случаях. Во всех таких случаях имело место в той или иной степени опьянение. Я помню, как изрядно расстроил здоровье вином два или три раза за свои четыре года в колледже, и я не сомневаюсь, что оно значительно влияло на меня большее число раз, чем эти; тем не менее, академические амбиции, несколько усердные привычки к учебе, стесненные средства и отсутствие какой-либо особой склонности к искусственным стимуляторам позволили мне пройти через колледж, не приобретя никакой привычки к питью и не привязавшись вовсе к стимуляторам.

Но разрушительные процессы уже шли, и хотя вулкан еще не извергся, материал тихо накапливался в течение этих четырех казавшихся мирными лет. Зимой моего шестнадцатого или семнадцатого года жизни, после нескольких дней мучений от сильной зубной боли, хозяйка дома, курившая трубку, уговорила меня попробовать табак в качестве средства лечения. Результатом этой попытки, оказавшейся эффективной, стало то, что отчасти из-за старого представления о том, что табак является средством для сохранения зубов, а отчасти, полагаю, из-за наследственного вкуса, я сразу же пристрастился к жеванию табака, которое продолжал без перерыва в течение одиннадцати лет. В этой отвратительной привычке я не знал умеренности: поистине, в любой подобной привычке мне было свойственно по природе вдаваться в крайности и чуждаться золотой середины. Нисколько или слишком много — вот какую альтернативу требовал мой организм. Вследствие этого постоянная, ничем не измеряемая трата слюны, вызванная употреблением столь непомерных количеств этого сорного растения, должна была быстро истощить организм, не наделенный необычайными жизненными силами. Как бы то ни было, я должен был получить глубокую травму. Я часто чувствовал дурноту и вялость, хотя не признавал или не хотел признавать то, в чем теперь не сомневаюсь: что виновато было именно это растение.

В девятнадцать лет, окончив Кембридж, я принял и в течение трех последующих лет вел академию в близлежащем городке. Здесь я вскоре начал страдать (как я полагаю теперь) от дурных последствий неправильного воспитания и неправильного образа жизни (жевания табака, физической инертности, односторонности умственного развития и прочего) долгих предшествующих лет. Я начал сильно страдать от хандры и угнетенного состояния духа. Короткие приступы болезненного веселья и длинные полосы тупости и мрака составляли настоящее, тогда как будущее выглядело почти сплошь черным. Поистине, сколь помню себя, я страдал периодами падения духа, но эта хандра по своей глубине и продолжительности превосходила все, что я испытывал прежде. По праздничным случаям, на которых я часто присутствовал, я имел обыкновение выпивать бокал или полбокала вина вместе со всеми и как все; но помимо этого я не употреблял никаких стимуляторов и никогда не думал держать их у себя на квартире. На самом деле, я был настолько не закален в этом отношении, что полубокала обычного вина было достаточно, чтобы поднять мне настроение на много градусов выше обычного уровня. Я не знаю, почему мне никогда не приходило в голову регулярно использовать то, что я находил столь полезным изредка. Через несколько месяцев после начала занятий в школе я посетил с группой друзей празднование годовщины высадки пилигримов в Плимуте. Оратор был чрезвычайно красноречив, событие было отмечено большим энтузиазмом, и под влиянием моего предшествующего сильного нервного возбуждения, моего незакаленного мозга и всеобщего примера мудрых и хороших людей вокруг меня я выпил за общественным обедом столько вина, что совершенно опьянел и смог присутствовать на Балу пилигримов лишь после трех-четырех часов сна. Мой стыд, раскаяние и ужас по этому случаю оказались настолько спасительными, что без всякого особого решения я еще долгое время оставался абсолютным трезвенником. На самом деле это предостерегающее влияние сохранялось с большей или меньшей силой в течение шести или семи лет. Но упомянутые хандра и угнетенное состояние подошли к критической точке. Примерно через год после окончания колледжа я слег с тяжелым приступом диспепсии. Тяжесть, постоянно давящая на грудь, сердцебиение, бессонница по ночам или сны, лишающие сон всякого покоя, слабость, вялость и усилившаяся хандра — вот лишь некоторые из симптомов, которые угнетающе висели надо мной более года.

В этих обстоятельствах я последовал совету врача. По его приказу я проглотил невесть сколько бутылок горьких настоек. То ли от их действия, то ли благодаря исцеляющей силе природы вопреки им, мои недуги в конце концов по большей части исчезли; но до сего дня я более или менее подвержен той же физической инертности и невозбудимости, упадку сил и многим подобным симптомам. Ни один не испытавший этого человек не может вообразить, каково это — быть вот так полуживым физически. Непрестанно возникает искушение поднять с помощью искусственных средств жизненный тонус, чтобы тем самым обрести активность и энергию ума. Мое единственное удивление заключается в том, что я не прибегнул раньше к тому, что дало бы по крайней мере временное облегчение от депрессии и оцепенения, от которых я так много и так долго страдал.

Проработав в школе три года, причем последний из этих трех лет будучи студентом Кембриджской богословской школы, я провел в ней два года и получил лицензию на проповедничество. Моя жизнь там была такой же фальшивой, неестественной, какой она была в колледже: много учебы и никакой физической активности, немногие способности активны, а подавляющее большинство не задействовано почти вовсе. Все это время, за исключением табака, я не использовал никаких стимуляторов, кроме редких случаев, и тогда всегда в умеренных количествах.

В августе 1829 года Бостонской ассоциацией служителей культа мне была выдана лицензия проповедника. В декабре того же года я был рукоположен в сан священника в Линне, штат Массачусетс. В мае 1830 года я женился, а осенью того же года обзавелся собственным хозяйством. Сразу же по рукоположении в духовный сан я приобрел одну-две большие бутыли вина в оплетке в качестве подготовки к приему собратьев-священников и гостей вообще. Таков был всеобщий обычай, и тем или иным образом мне дали понять, что я тоже должен ему следовать. Держа вино дома впервые в жизни, я прикладывался к нему, несомненно, чаще, чем когда-либо прежде, хотя все же не регулярно и без какого-либо намека на излишества. Более того, члену моей семьи, страдавшему слабым здоровьем и диспепсией, семейный врач, один из самых выдающихся представителей бостонской профессуры, предписал принимать бренди с водой за обедом в качестве тонизирующего средства. Поэтому бутыль бренди заняла свое место в шкафу рядом с уже стоявшей там бутылью вина, а на ежедневном обеденном столе появился графин с этой жидкой отравой. Сам же я, как уже было намечено, не до конца оправился от своего давнего приступа диспепсии, да и мой нынешний образ жизни не очень-то способствовал здоровью. Чтобы восполнять эти затраты, требовалось немало физических упражнений, но таких упражнений я почти совсем не делал.

Тогда было обычным делом для священника сидеть по субботним вечерам с кружкой зеленого чая, крепкого как щелок, или черного как чернила кофе и коробкой сигар перед ним — потягивая первое и покуривая второе всю ночь напролет или большую ее часть — и под воздействием этих раздражающих нервы веществ быстро выводить на бумаге слова, которые на следующий день должны были потрясти или растрогать его слушателей. Финальная чашка чая или кофе особой крепости и последняя сигара перед входом на кафедру придавали ему то рвение и пламенность манеры, которые так необходимы для красноречия. Его темой, возможно, было невоздержание; и с нервами, трепещущими от действия жидкостей, которые не станет пить ни одна свинья, и растения, которое не станет есть ни одна свинья, он живописует ужасную гибель, причиняемую опьяняющим питьем. Не верьте, однако, что во всем этом он был нечестен или лицемерен; он просто не знал самого себя — был слеп к тому факту, что, осуждая пьяницу, он каждым словом осуждал и себя тоже. Это невежество, однако, не могло предотвратить последствия столь чудовищного надругательства над физическими законами. Я остановился на этих моментах отчасти из-за их непреложной правдивости и важности, а отчасти потому, что они имеют отношение к моему собственному случаю и объясняют его. Находясь в дурном здоровье, будучи вялым и беспокойным из-за причин, свойственных моему тогдашнему состоянию, я находил в бренди или вине временное облегчение от этой вялости и успокоительное для этого беспокойства. Когда возникала необходимость писать, а ум был туп из-за вялости тела, вместо того чтобы искать нужную жизненную силу в чае, кофе и курении табака, я находил ее быстрее в бренди или вине. Короче говоря, я начал в некоторой степени зависеть от этих стимуляторов ради возбуждения, необходимого для работы. Едва ли нужно говорить, что я не помышлял ни о каком зле или опасности, поступая так, и прошло еще немало времени, прежде чем случай опьянения вывел меня из этой ложной уверенности. Так прошло три года, по окончании которых я переехал в Бруклин ради здоровья друга, у которого, судя по всему, развивалась чахотка. Незадолго до отъезда я бросил табак, которым усиленно пользовался в течение десяти или одиннадцати лет. Борьба была тяжелой, и дурнота и томительная тяга, которые долго меня мучили, послужили, полагаю, искушением заменить утраченный стимулятор повышенными дозами алкогольного стимулятора. В этих обстоятельствах я прибыл в Бруклин в начале февраля 1833 года и в течение трех-четырех месяцев заперся в качестве единственного сиделки и няньки умирающего, судя по всему, больного друга. У меня не было никаких внешних занятий, требовавших моего внимания; не было внешних предметов, которые могли бы отвлечь меня от моих немощей и болезненных ощущений. Я был один со всем этим — один с болезнью и приближающейся смертью — один с мрачным настоящим и туманным будущим — а бутыль стояла рядом, обещая облегчение. Неудивительно, что я прибегал к ее вероломному утешению чаще, чем прежде, и привык полагаться на него сильнее, чем когда-либо. Я считаю, однако, что лишь единожды за эти месяцы я окончательно сломался под ее воздействием и был весьма склонен обманывать себя верой в то, что виноваты иные причины, причем в такой же мере, как и алкоголь. Наступающее лето я провел частью в Кембридже, частью в поездках с выжившим больным; и со значительно улучшившимся здоровьем я продолжал принимать стимуляторы, хотя, думаю, в несколько меньших количествах, чем предшествующей зимой. Тем не менее, однажды я сильно напился портвейном и был так болен, что это сильно встревожило моих друзей и заставило их пригласить врача, который дал мне сильное рвотное средство. Понимал ли он природу моего недуга, я так и не узнал. Мои друзья, полагаю, не понимали, и я был весьма склонен обманывать себя верой в то, что вино подействовало на меня таким образом, потому что я болел по другим причинам.

В конце августа того же года я отправился в Бруклин, штат Нью-Йорк, чтобы проповедовать в течение нескольких воскресений горстке людей, которые только что объединились, пытаясь сформировать новое религиозное общество. Я оставался там всю следующую зиму. Общество было собрано; меня возложили пастором в нем, и я оставался там до лета 1837 года. Эти четыре года были для меня страшными годами. Вспоминания их, они кажутся мне долгим, больным, лихорадочным сном. Даже сейчас я едва могу не содрогнуться при воспоминании о мраке полуночной черноты и страданиях, которые не поддаются никаким попыткам описания: ибо мне поистине кажется при пересмотре, что ни в одну из недель этих четырех лет я не был свободным, здоровым, трезвым человеком; не было ни единой недели, когда бы меня не терзала жестокая борьба между «законом членов и законом ума». Как так вышло, что я выполнил тот объем интеллектуального труда — как так вышло, что я достиг тех результатов, каких достиг, — для меня непроницаемая загадка. Я начал обращаться в арендованном школьном здании к горстке людей, большинство из которых едва знали друг друга, а в своей прощальной речи я обращался к довольно большой, сплоченной пастве, собравшейся в собственной просторной и удобной церкви, со своей организацией и всеми обычными атрибутами старейших религиозных общин. Ни в одно воскресенье за все это время мои роковые привычки не лишали меня возможности исполнять обычные обязанности; но я не осознавал своего положения во всей его реальности, какой оно представляется мне теперь, когда я оглядываюсь назад. Мое истинное состояние было известно лишь очень немногим во всей его полноте — можно сказать, абсолютно никому из тех, с кем я ежедневно общался, — и в конце этого периода я действительно получил почетную отставку по собственному желанию, желанию, вызванному совершенно иными причинами; и между мной и прихожанами, или кем-либо из них, с первого до последнего дня никогда не было сказано ни слова на этот счет. «Истина странна, страннее вымысла».

Я не буду пытаться подробно описывать эти годы. Я отправился в Бруклин с привычкой в значительной степени полагаться на алкоголь для поддержания физического тонуса и умственного возбуждения, хотя и без привычки терять при этом самообладание.

Прошло некоторое время после моего обоснования в Нью-Йорке, прежде чем я вообще осознал свое состояние. С большими промежутками у меня было два или три приступа конвульсивных припадков. Мой врач дал им какое-то название — я едва помню какое, — но причину он не уточнил. Теперь я понимаю, что это были приступы алкогольного отравления. Тогда я подозревал, что алкоголь имеет к ним некоторое отношение, и был настолько встревожен этим и другими пороками своего образа жизни, что попытался полностью отказаться от спиртного. Но помимо множества болезненных ощущений я тотчас ощутил такой недостаток физических сил, жизненной энергии и умственной активности, что думать, писать или вообще заниматься своими делами оказалось просто невозможно.

Сделав несколько безуспешных попыток такого рода, я в конце концов попробовал заменить алкоголь лауданумом. Это был роковой шаг! Ибо конечным результатом стало такое рабство, о котором прежде я даже не имел понятия. Сначала, однако, мне показалось, будто меня извлекли из бездны и перенесли в рай. Вместо лихорадочного, мятежного возбуждения от алкоголя я испытал спокойное, ровное, трепещущее наслаждение. Все мое существо поднялось из прежней сумятицы, потрясений и жара в обитель безмятежности, мира и тихого блаженства. Но увы обратной стороне этой медали! Полная истощенность, глубина депрессии, более чем младенческая немощь, следующие за реакцией на это возбуждение, — множество болезненных, неприятных, часто сбивающих с толку ощущений, сопутствующих этой привычке, таковы, что их невозможно передать человеку, не имеющему в этом опыта. Но любой может решить, что присутствие и внедрение в организм в больших количествах яда, столь смертоносного для жизни и всех ее проявлений, не может пройти без очень заметных и пагубных последствий. Дело в том, что нет ни одной из тысячи различных функций организма, которая не была бы нарушена и искажена этой причиной, а движения разума и сердца в силу сочувствия едва ли менее болезненны. Всякий может судить, не должно ли подобное состояние быть чередой множества, и зачастую ужасных, страданий.

Но последовало нечто еще худшее. Прошло совсем немного времени, и опиум почти утратил способность возбуждать и оживлять, хотя он по-прежнему держал в неумолимой хватке каждую фибру моего тела, и я был вынужден принимать его ежедневно, чтобы поддерживать само течение жизни.

Чтобы сделать мое положение еще хуже, будучи вынужден ежедневно принимать опиум для поддержания даже такого существования — мрачного и апатичного, каким оно было, — я обнаружил, что для того, чтобы мыслить или работать с хоть какой-то энергией, мне абсолютно необходимо время от времени некое возбуждение, которое опиум давать перестал. Поэтому я попробовал крепкий чай, кофе и курение табака. Но все это оказалось недостаточным, и я понял, что мне не остается ничего другого, кроме как снова испытать алкоголь; так что итогом моего эксперимента по замене алкоголя опиумом стало то, что я привязал к себе опиум, алкоголь, чай, кофе и курение табака одновременно и в чрезмерных количествах; а следствием употребления алкоголя было то, что никакая осторожность не могла уберечь меня от случайных запоев. Мое физическое расстройство зашло так далеко, что я никогда не мог заранее быть уверен в степени воздействия, которое окажет алкогольный стимулятор, и то же количество, которое в один раз производило лишь искомое возбуждение, при иных физических условиях полностью меня сокрушало.

В течение моих последних двух лет в Бруклине я предпринял несколько попыток порвать с опиумом и другими стимуляторами и каждый раз добивался значительного прогресса. Но по-прежнему существовали те же обстоятельства, которые первоначально привели к этому злу, и, по сути, добавились другие из того же ряда, причем все это действовало с усугубленной силой, так что я нашел или посчитал невозможным обрести свободу, не раскрыв своего состояния и тем самым, как я полагал, поставив крест на своем земном благополучии. Поэтому снова и снова я возвращался в свое подземелье.

Здесь следует заметить, что человеку умственного труда приходится преодолевать необычайные трудности в подобных обстоятельствах. Поскольку его занятие носит уединенный характер и не требует физических усилий, у него остается мало или совсем не остается средств, чтобы принудительно отвлечь свое внимание от бесчисленных болей и мучительных ощущений, которые осаждают его, порой месяцами без перерыва, в ходе процесса освобождения. Сидеть неподвижно и терпеть долго не прекращающиеся муки требует такой решимости, по сравнению с которой мужество, ведущее человека на поле боя, — пустяк.

Но это столь тягостное рабство, это во всех отношениях фальшивое положение, столь сурово осуждаемое как совестью, так и честью, заставили меня наконец попытаться обрести свободу ценой даже самой жизни, если потребуется. Я распустил хозяйство, отправил семью прочь и начал борьбу. В то время у меня была сильная простуда, вдобавок к целому комплексу различных забот и невзгод, которые, вероятно, усилили тяжесть испытания. Началось бурное воспаление мозга, сопровождавшееся всеобщим воспалением и множеством ощущений, для которых я никогда не мог подобрать название. Казалось, будто в моих артериях и венах вместо крови течет кипяток, и когда поток циркулировал по мозгу, мне казалось, что он буквально вскипает о черепную коробку на макушке и подбрасывает ее крышку, как вы видели воду в чайнике, стучащую крышкой. Мой слух страдал тысячей странных способов: я слышал монотонный шум прибоя, не умолкавший неделями. Океан со всем разнообразием его звуков вечно звучал в моих ушах. Иногда я слышал долгий валообразный подъем моря после сильного шторма; временами я слышал резкое, бурлящее столкновение волн во время бури; а затем часами слушал торжественный, непрерывный гул, перемежающийся с громовым, плещущим шумом бушующего на пляже прибоя. Почти непрерывно я также слышал шепот, резкий и шипящий, со всех сторон — снаружи и внутри моей комнаты, — и шептавшие, как мне казалось, говорили обо мне всякие гадости.

Между тем мой ум находился в состоянии сильнейшего возбуждения, и все его способности, особенно воображение, были сверхъестественно активны, ярки и работали с невероятной скоростью. Таким было мое умственное возбуждение и физическое раздражение, что в течение десяти дней и ночей я почти совсем не спал и не испытывал ни минуты избавления от боли. То, что я относился к предпринятому предельно серьезно, видно из того факта, что все это время у меня в ящике стола под рукой находился флакон с лауданумом, который, как я знал, через несколько минут принес бы мне облегчение и сон. И все же, терзаемый такой агонией и полуделирием, я тем не менее не притронулся к нему. Я был в основном привязан к дому около четырех недель. Воспаление постепенно стихало, оставив меня слабым как ребенок — настолько болезненно чувствительным, что слезы лились по малейшему поводу, а все тело пронизывало тупое, не прекращающееся нытье. К этим симптомам добавились похолодание конечностей, упорный прилив крови к голове, раздувавший сосуды лица и мозга почти до разрыва, восприимчивость к усталости при малейшем усилии, физическом или умственном, и такое сильное замешательство и блуждание мыслей, что только огромным усилием воли мой ум удавалось заставить действовать непрерывно или с малейшей долей энергии.

Как только я смог выходить на улицу, я присоединился к своей семье в окрестностях Бостона в надежде поправить здоровье от смены обстановки. Пробыв здесь несколько месяцев без особого улучшения здоровья, я счел себя обязанным по разным причинам сложить с себя обязанности пастора в Нью-Йорке. Таким образом, оставшись с семьей и крайне скудными средствами, я был вынужден, при всей своей слабости, хлопотать о пропитании для них и для себя. Никакой другой работы, кроме как по моей профессии, не предлагалось, и чувствуя себя столь неспособным к ней душой и телом, я не видел иного выхода, кроме как проповедовать по мере возможности. Это была жесточайшая необходимость, ибо без какой-либо искусственной помощи я был не в состоянии даже выстоять богослужение. Из двух зол я выбирал вино и бренди, так как ужасы опиума были еще слишком свежи.

В конце декабря 1837 года я отправился в город Вашингтон, чтобы проповедовать в течение шести или семи воскресений. Та же необходимость стимулировать себя — реальная или мнимая — преследовала меня на протяжении всех шести недель моего пребывания там. Однажды в конце этого периода, чувствуя себя необычайно больным и вялым, я послал слугу за бутылкой бренди. Я помню, как налил и выпил один бокал, и это последнее и единственное, что я помню за два дня. Я очнулся, и мне сказали, что я был очень болен. Должно быть, я ужасно напился, хотя как и почему это произошло, я не знаю по сей день. Как только я смог держать голову, я по приглашению отправился в Балтимор и пробыл там около трех недель у друга по колледжу. Находясь там, я узнал из различных источников, что меня наконец явно и повсеместно разоблачили и опозорили. Я немедленно оставил свою профессию как на деле, так и на словах, посчитав это меньшим из того, что мог сделать в сложившихся обстоятельствах. Около середины марта 1838 года, с подорванным, отвратительным здоровьем, охваченный сожалением, стыдом и расколом совести, а будущее заволокло погребальной чернотой, я отправился к родственникам в Вермонт. Здесь я пробыл два с четвертью года, изучая право у мужа моей сестры, который был адвокатом и консультирующим юристом. Несколько месяцев я не употреблял никаких стимуляторов, кроме табака, который в отчаянном беспокойстве предыдущего лета снова начал жевать после четырехлетнего перерыва. Я, конечно, был слаб и вял от столь резкого прекращения приема стимуляторов в сочетании с последствиями перенесенной тяжелой болезни. Эта слабость усугубляла перенесение прочих невзгод моего состояния. Неудивительно, что при таком износе моя нервная система была подорвана. Меня сразила невралгия лица. Несмотря на сильные страдания, старые воспоминания внушали мне такой страх перед болеутоляющими и тонизирующими средствами, которые, как я полагал, скорее всего будут назначены, что я некоторое время медлил с обращением за медицинской помощью. Боль, однако, в конце концов заставила меня сделать это, и от двух врачей я получил рецепт на морфин и хинин. Я знал, что морфин — это препарат опиума, но полагая, что это препарат, лишенный стимулирующих и сохраняющий лишь седативные свойства наркотика, я воображал его менее опасным, чем сырой опиум. При таком мнении — с невыносимой болью с одной стороны и облегчением по рецепту врачей с другой — неудивительно, что я выбрал облегчение. Я принимал морфин до тех пор, пока невралгическое заболевание, по-видимому, не излечилось. Пытаясь затем отказаться от него, я обнаружил, что привычка к стимуляторам снова завладела мной. В очередной раз я обнаружил себя не кем иной, как бессловесным рабом опиума во всех мыслимых смыслах. Имея налицо физическую немощь, массу давящих трудностей и невзгод, а также ужасающие воспоминания о прежней борьбе, я не смог собрать достаточно решимости и упорства, чтобы совершить второе освобождение. Отрегулировав дозу как можно лучше, я стал ждать более благоприятного времени для этой попытки.

Во второй половине июня 1840 года я отправился в Нью-Йорк, чтобы завершить третий год изучения права. В то время я был слаб физически и пал духом, а моя слабость усугублялась необычной жарой. К тому же меня постигло разочарование в нескольких договоренностях, на которые я рассчитывал. Результатом всего этого стало отсутствие физической и моральной энергии, что исключило попытку избавления от опиума, которую я собирался предпринять по прибытии; и хуже того, я обнаружил, что стремительно возвращаюсь к привычке добавлять к опиуму бренди для достижения желаемой степени возбуждения, как это бывало прежде. Я пришел к выводу, что не смогу обрести свободу в одиночку, мне нужна помощь. У меня не было дома, и после долгих поисков я не придумал ничего лучше, чем лечь в психиатрическую больницу в Блумингдейле. Соответственно, я отправился туда и провел там тринадцать недель. Прибыв туда, я обнаружил, что ни я сам, ни друзья, с которыми я советовался, не понимали условий пребывания в этом заведении; ибо, к их и моему разочарованию, меня заперли в палатке для умалишенных, и при полном отказе от стимуляторов, в состоянии сильнейшего нервного возбуждения, я в течение нескольких дней, особенно по ночам, находился на самом краю безумия из-за бормотания и бессвязной болтовни, завываний и ужасных проклятий сумасшедших созданий, моих соседей. Без всяких занятий для ума или тела — среди всеобщей давящей обстановки — с глубоко гнетущими воспоминаниями и черным как полночь будущим — я оставался здесь три месяца, и удивительно, что одни эти причины не уничтожили меня окончательно. Но в довершение всего меня сразила малярийная лихорадка, из-за которой я несколько недель то горел, то замерзал, трясся и мучился от болей, и которая довела меня до такой степени слабости, что большую часть времени я лежал в постели. Таким образом, я покинул заведение еще более разбитым физически, чем когда поступал туда — настолько разбитым, что мне понадобилось полных два года, чтобы вернуть свой обычный уровень физической силы.

Шло первое декабря 1840 года, когда я поступил в адвокатскую контору на Уолл-стрит, где оставался до следующего июля. Несколько месяцев я наслаждался проблеском света и надеялся, что мой работодатель поможет мне утвердиться в бизнесе. Но весной 1841 года его дела настолько ухудшились, что он уволил трех клерков, работавших там к моменту моего прихода, и посоветовал мне поискать более перспективную сферу деятельности. Таким образом, я снова оказался в подвешенном состоянии, не зная, куда податься, и настолько пал духом, что мне было почти все равно, что со мной станет. Лишь одно казалось стабильным и неизменным — искушение искать временного подъема в своей депрессии и краткого забвения своих проблем в алкоголе.

В результате очередной перемены в начале июля 1841 года я поступил в контору судьи Аллена в Вустере, штат Массачусетс, и, пробыв там до марта 1842 года, был официально принят в коллегию адвокатов и назначен мировым судьей округа Эссекс. Моя жизнь в Вустере была довольно размеренной, хотя я не был полностью воздержан, и меня не миновало разок-другой сорваться. В марте 1842 года я отправился в Линн, штат Массачусетс, в качестве редактора газеты «Эссекс Каунти Вашингтониан». Это было место, где, технически говоря, я впервые вступил в самостоятельную жизнь, и оно кипело тысячей воспоминаний, теперь крайне болезненных и печальных. Сколько бы я ни знал прежде душевных страданий, я не помню более сильных, чем те, что я испытал в первые несколько месяцев после возвращения в Линн. Порой мне казалось, что все что угодно предпочтительнее того, что я терплю, и что добиться облегчения любыми средствами совершенно оправданно на основании той необходимости, которая выше всех законов. Поэтому я употреблял морфин — сначала изредка, а в конце концов систематически, а иногда, хотя и редко, бренди. Около шести месяцев спустя после поселения в Линн, будучи однажды по делам в Бостоне, я был охвачен смертельной тошнотой, от которой, попробовав в качестве средства два-три стакана обычной газированной воды, я испробовал стакан бренди с содовой. От этого я сильно опьянел, причем весьма тяжело. Я был в растерянности относительно того, как мне следует поступить в сложившихся обстоятельствах, но по совету двух вашингтонианцев, один из которых был генеральным агентом моей газеты, я все же остался на своем посту редактора.

Следующей зимой я выдвигался в качестве одного из трех кандидатов в Конгресс от округа Эссекс. В дополнение к обычной травле, которой подвергается кандидат в таких случаях — будучи третьим, чьи голоса помешали избранию любого из двух других кандидатов, — я подвергся перекрестному огню со стороны двух великих политических партий. Из старых истин, перекрученных и преувеличенных до неузнаваемости, и новой лжи, состряпанной для этого случая, вокруг моего характера и привычек было сфабриковано множество фальшивок; и хотя кокус, заседавничный в течение двух долгих вечеров подряд, признал обвинения против меня клеветническими и зловредными и опубликовал по этому поводу листовку, владелец моей газеты, движимый силой, стоявшей за кулисами, предпочел прервать мою связь с газетой. Некоторое время до этого я увлекся фурьеристскими идеями ассоциационизма. Теперь я стал одним из редакторов ежемесячного журнала, отчасти посвященного пропаганде этих идей, который после выпуска трех номеров был вынужден прекратить существование из-за отсутствия поддержки. Затем, в сентябре 1843 года, я отправился в турне по Массачусетсу с лекциями на эту тему. Так я провел пять месяцев, посетив двадцать городов и прочитав около девяноста бесплатных лекций. За это время я систематически употреблял морфин, а время от времени, хотя и редко, принимал бренди. Последнего я все же принимал столько, что три-четыре раза слегка опьянял себя, и достаточно часто, чтобы репутация невоздержанного человека никогда не угасала.

Больной и уставший от столь фальшивого и жалкого существования, я решил снова добиться освобождения любой ценой и с помощью Провидения и доброго содействия бесценных друзей преуспел в этом. Я тяжело страдал, но гораздо меньше, чем можно было предположить. Холодная вода, с божьей помощью, стала главным инструментом моего исцеления. Обильно выпивая ее и проводя по несколько часов в день, завернутый в смоченную ею простыню, в течение примерно одного месяца, я обнаружил, что болезненные симптомы в основном ушли; а три-четыре месяца отдыха завершили восстановление моих сил.

И вот теперь, после лет боли и страданий всякого рода, многих и великих ошибок, я обнаруживаю себя, по благословению Божьему, свободным и здоровым, с юношеской жизнеспособностью и чувством, сама память о которых почти угасла.

Спустя несколько месяцев после завершения этой автобиографии писатель снова сорвался на употребление опиума и был принят в качестве пациента в Нью-Йоркскую больницу. Находясь там, он предоставил редактору журнала «Медикал таймс», дежурившему в то время в больнице, краткую историю своей болезни, в целом совпадающую с тем, что уже было изложено. Часть этой статьи посвящена сравнению воздействия опиума и алкоголя на организм и представляет ценность как опыт человека, который был исключительно хорошо знаком с тем и с другим:

Разница между опиумом и алкоголем в их воздействии на тело и разум (судя по моему собственному опыту) очень велика. Алкоголь, доведенный до определенной степени, разрушает баланс способностей и выдвигает одну или несколько из них на передний план, выводя в чрезмерную активность; и (как это ни печально) чаще всего это наши низшие и, пожалуй, самые примитивные способности. Человек, трезвый как полубог, в состоянии опьянения падает ниже зверя. С опиумом (по моему мнению) все обстоит наоборот. Опиум застает человеческий разум там, где он есть, и поднимает его целиком на гораздо более высокую ступень существования, причем все способности сохраняют свои прежние относительные положения — то есть, беря разум в его текущем состоянии, опиум усиливает и возвышает все его способности к мышлению и восприимчивость к эмоциям. Даже это, однако, как бы экстравагантно ни звучало, не передает всей истины. Опиум ослабляет или полностью парализует низшие склонности, одновременно укрепляя и возвышая высшие способности, как интеллектуальные, так и эмоциональные. У потребителя опиума отсутствует половое влечение; гнев, зависть, злоба и весь этот адский выводок, родственный им, кажутся мертвыми внутри него или по крайней мере спящими; в то время как мягкость, доброта, благожелательность наряду с некоторой сентиментальной религиозностью составляют его привычный склад ума. Если у человека есть поэтический дар, опиум почти непреодолимо побуждает его выразить его в слове. Если его призвание — писать, то неважно, насколько глубока, сложна или корява тема, с которой предстоит иметь дело, опиум дарует доселе неведомую способность справляться с такой темой; и, завершив работу, человек читает собственное сочинение с полным изумлением перед его глубиной, охватом, красотой и силой выражения и удивляется, откуда взялись те мысли, что лежат перед ним на странице. Если его призывают выступать публично, опиум дает ему богатство мысли, беглость речи, плодотворность иллюстраций и проникающее, трепещущее красноречие, которое часто поражает и подавляет его самого не меньше, чем зажигает, растапливает и увлекает аудиторию, к которой он обращается. Я мог бы пространно распространяться на эту тему, но на это не хватает ни места, ни сил.