«Новая Германия»

Так мы входим в Галле, минуем заводы и высотные здания, где рабочие живут ярусами, и захватываем станционный двор. Генерал с несколькими офицерами и солдатами марширует прямо через огромный безлюдный вокзал в караульное помещение войск повстанцев. Застигнутый врасплох караул хватается за винтовки, некоторые взводят курки и нацеливают их, выкрикивая угрозы. Маленький генерал отдает приказ резко, словно пулеметная очередь, и спустя долгие полминуты один человек роняет винтовку, остальные следуют его примеру, и все гуськом выходят наружу; один из них с надломленным в голосе отчаянием кричит: «Неужели это все, что мы можем сделать?». Прибывает делегация матросов, прекрасных рослых парней с умными лицами. Это настоящие бойцы, и несколько сотен из них занимают здание в городе. Вероятно, они пришли лишь для того, чтобы выяснить, есть ли хоть какие-то шансы удержать его, и выставленные снаружи пушки служат достаточно убедительным ответом, так что они резко удаляются. Генерал отправляет вслед за ними ультиматум об эвакуации, и они очищают помещение до того, как здание оказывается в окружении. «Эти проклятые синепалые матросики, — говорит молодой офицер. — Чего бы я не отдал за них во время войны, а теперь они привели нас к этому».

Суббота, вторая половина дня. — Генерал с несколькими офицерами и полуротой направляется к ратуше, чтобы договориться с местными властями. Я поздравляю его с тем, что все так удачно закончилось, и добавляю — видя впереди запруженную людьми и неприятного вида хулиганами рыночную площадь, которые улюлюкают нам вслед, — что в Англии все бы только начиналось. Я едва успеваю это произнести, как все действительно начинается. Толпа, разгневанная спуском красного флага и подъемом красно-бело-черного, штурмует ратушу, отбирает у нашей охраны пулеметы и винтовки и разбивает их, захватывает автомобиль и карету скорой помощи, которую затем сталкивает пылающей в реку, и увозит двух офицеров, которых запирает в Красной башне, средневековой крепости. Затем они набрасываются на нашу небольшую группу, которая стремительно отступает к почтамту, но мы сдерживаем их, пока не оказываемся за железными воротами. Снаружи вопит разгневанная толпа, но когда они начинают расшатывать ворота или карабкаться по ним, движения находившихся внутри часовых оказывается достаточно, чтобы остановить их. Наконец прибывают подкрепления, пробиваясь сквозь толпу, которая, однако, набрасывается на замыкающие ряды и пытается их оттащить. Мы выбегаем наружу и втаскиваем их внутрь, крича солдатам, теперь уже столь же злым, как и толпа, чтобы они не стреляли. Но откуда-то с другого поста на улице уже доносится треск винтовок и пулеметная очередь. Стрельба становится всеобщей. Толпа разбегается во все стороны, а пустые улицы вокруг оцепляются пулеметными пикетами. Генерал, не обращая внимания на снайперов на крышах, обходит позиции, похлопывая молодых солдат по спине. «Ну вот, — говорит он мне, — мы здесь, и единственный вопрос заключается в том, мы ли держим Галле или Галле держит нас?»

Суббота, вечер. — Длинный стол в почтамте. На одном конце — маленький генерал, за ним два офицера (один улыбается, другой хмурится). Справа от него — два «независимых» трибуна народа, представляющих рабочие советы, далее — коменданты местных казарм, в торце стола — представители комитета буржуа и маленький демократ; слева от генерала — представители солдатского совета, вероятно, студенты. Патриарх, впрочем, исчез, поскольку ход событий оказался для него слишком стремительным. Генерал держится очень сухо со студентами-солсатами и весьма вежливо с независимыми политиками, которые контролируют или контролировали Галле (один — еще один тип Бисмарка, на сей раз № 3, другой — тип Бернарда Шоу № 2). Сильное сочетание авторитета с дерзостью; но я сомневаюсь, что генерал со своими облаченными в каски войсками и пулеметами окажется сильнее. Их аргумент заключается в том, что они поддерживали порядок до прихода войск, а восстановить его смогут лишь в том случае, если войска уйдут. Генерал и делегаты буржуа обвиняют их в вооружении и подстрекательстве пролетариата, что те с негодованием отрицают. Дискуссия прерывается временами вторжением замарашек, которые докладывают о беспорядках и находках; у меня возникает подозрение, что генерал осознал драматическую ценность вестника в греческой трагедии. Наконец оба трибуна соглашаются вывесить плакаты о том, что войска не имеют никакого отношения к забастовке и их следует оставить в покое. Этот отрицательный результат приводит буржуа в ужас, и генерал, покидая стол, подвергается осаде наушничающих нотаблей, умоляющих его арестовать обоих трибун. «Я видел, как они выходили из дома, откуда был сделан первый выстрел», — шипит обрюзгший тип в сюртуке с багровым от пьянства носом. «Бернард Шоу» слышит его, но лишь поглаживает редкую бородку, а его усы искривляются в циничной улыбке. Он знает, что генерал знает свое дело.

Суббота, полночь. — Я несколько раз выходил за пикеты и возвращался обратно, находясь среди вооруженных отрядов противной стороны, и мы с майором в штатском собираемся пойти в гостиницу. Двое журналистов, которые пробрались внутрь и теперь жалеют об этом, решают следовать за нами. Приближаясь к расчищенной улице, мы сворачиваем в переулок и прямо наталкиваемся на вооруженный отряд. Журналисты, отстав на несколько шагов, бросаются за угол, что приводит к тому, что нас останавливают и допрашивают. Я отвлекаю их внимание изо всех сил, чтобы дать майору шанс ускользнуть, чем он благополучно и пользуется. К сожалению, это дает время собраться толпе большей численности, чем я могу контролировать, и они конвоируют меня на рыночную площадь, где она превращается в толпу зевак. Неприятного вида хулиганы и возбужденные мальчишки продолжают наседать, и некоторые видели меня с генералом. Кольцо вокруг меня становится агрессивным, и мне все труднее удерживать окружающих в спокойствии. Какой-то мужчина кричит мне по-русски, спрашивая, не от Иоффе ли я. Я отрекаюсь от Иоффе, но знание русского языка наживает мне парочку друзей. Один из них зовет вооруженных матросов и уговаривает их отвести меня в свой караульный дом. Отважный маленький буржуа, то появлявшийся, то исчезавший в этой суматохе, прибивается к нашей группе. Толпа следует за нами, пока неподалеку не открывает огонь пулемет и не рассеивает ее. Наш отряд становится все меньше каждый раз, когда мы бежим или прячемся от пулеметов, которые ведут огонь по мародерам. Я обнаруживаю, что буржуа приютит меня, если я отделаюсь от конвоя, поэтому, раздав несколько мелких купюр, я предполагаю, что всем нам будет лучше дома. Некоторые соглашаются, другие возражают, но пулемет закрывает дебаты без голосования, и я провожу ночь на диване дружелюбного буржуа.

Воскресенье, утро. — От буржуа я узнаю, что адъютант генерала, пойманный толпой в штатском с приказами генерала в кармане вскоре после моего побега, был брошен в реку и застрелен во время плавания. Город все еще находится в руках революционеров, но вполне спокоен, за исключением окрестностей зданий, удерживаемых войсками. Изменив внешность и одолжив шляпу буржуа, я прогуливаюсь среди толпы воскресных зевак, разглядывающих разграбленные магазины и иссеченные пулями дома. Возле почтамта ведется снайперский огонь с крыш, а прямо нам под ноги бросают ручную гранату. На улицах среди битого стекла виднеются неприятные красные пятна. Проскочив сквозь заслон пикетов, я обнаруживаю, что генерал очень рад меня видеть. Хмурый офицер показывает мне снайпера за дымовой трубой, который только что застрелил улыбающегося офицера. Ситуация в военном и политическом отношении временно зашла в тупик, и единственный интерес от пребывания здесь — это риск получить пулю снайпера на почтамте или быть линчеванным толпой в городе. Генерал предлагает мне проезд в Веймар с «летучей почтой».

Воскресенье, вторая половина дня. — Летное поле Галле. Пока один из уцелевших самолетов латают, офицер рассказывает мне о своих трудностях. Он не смеет оставить людей одних ни на час. Самолет с почтой для Веймара, на котором лечу я, приходится представлять летящим в Магдебург, иначе люди могут помешать его отправке. Он держится потому, что самолеты незаменимы для правительства, но когда он вернулся с фронта, а с его мундира сорвали знаки различия и приказы, «в нем что-то надломилось». Его семья всегда была военной, но теперь с этим покончено, и он собирается в Аргентину. Зато мой пилот — человек куда более крепкого замеса. Представитель среднего класса, пилот с 1912 года, летчик-истребитель всю войну, друг великих авиаторов и Фоккера, он имел хорошие перспективы за рубежом. «Но нет, — говорит он. — Германия идет ко дну неуправляемой, но если она рухнет, я рухну вместе с ней».

Поэтому после тщательного осмотра на предмет того, не было ли что-то наполовину перепилено, как несколькими днями ранее, мы забрасываемся внутрь. Рев мотора заглушает отдаленный треск пулеметов, и Галле исчезает внизу в сумерках, пока мы мчимся навстречу багровому зареву заходящего солнца.

Германия в то время напоминала кипящий котел. Вспышки вроде той, что произошла в Галле, были лишь пузырями, лопающимися на поверхности. В любой момент можно было ожидать, что вся эта бурлящая, кипящая масса перельется через край. Но где бы ни обозначался очаг кипения, правительство гасило волнения душем из фрайкоров.

Таким очагом с первых дней революции был Брауншвейг. Собственно говоря, Брауншвейг был таким очагом смуты с самых ранних дней германской истории. Хроники Брауншвейга показывают рабочих этого города всегда в авангарде не только германских, но и европейских движений. Они действительно были большевиками уже в 1292 году; и во многом именно благодаря улучшению положения рабочих, которого они добились для немецких городов в следующем столетии, всеобщие восстания пролетариата, приведшие к гражданской войне в Англии и Франции, в Саксонии обошлись сравнительно бескровно.

И как только революция вспыхнула в городах Северноморского побережья, Брауншвейг оказал ей первый привет по прибытии во внутренние районы. Отряды матросов, шедшие с побережья в качестве авангарда революции, утвердили ее в Брауншвейге на следующий день после первого выступления в Вильгельмсхафене; и с тех пор Брауншвейг со всей душой погрузился в настоящий революционный режим.

Маленькое государство Брауншвейг состоит из средневекового города и кольца промышленных пригородов, отделенных от города, с пригородными сельскими городками и деревнями. Политическая жизнь и жизненный пульс Брауншвейга сосредоточены ныне в этом грибном кольце фабрик, где старый бунтарский характер государства воспроизводится более правдиво, нежели среди бюргеров и бауэров мертвого города и дремотных деревень. Под натиском рабочих этих фабрик Брауншвейг установил правительство, которое, в отличие от берлинского, оказалось достаточно революционным, чтобы попытаться осуществить социальную революцию. Когда произошел неизбежный раскол между находящимися у власти социал-демократами и находящимися в оппозиции независимыми, Брауншвейг высказался за независимых. Свободная республика Брауншвейг превратилась в цитадель независимых экстремистов, центр революционной пропаганды и полигон для применения революционных принципов. И было весьма прискорбно, что в первых двух качествах он стал настолько одиозен своему крупному соседу — Берлину, что его заслуги в третьем качестве были преданы забвению. Ибо Брауншвейг вырабатывал режим, который фактически являлся компромиссом между революционными институтами советского правления и устоявшейся парламентской системой его конституционного правительства. Подлинные парламентские институты под руководством таких экстремистов, как Мергес, были отодвинуты скорее на задний план. Но они не были упразднены и оставались готовыми функционировать по мере необходимости в качестве некоего второго палаты и консервативного противовеса радикальному режиму Советов рабочих и солдатских депутатов. Насколько я мог выяснить, этот режим также не причинил никакого непоправимого материального вреда, в то время как несомненно сослужил реальную моральную службу. Имущие и профессиональные классы, конечно, были встревожены, но научились весьма эффективно защищаться с помощью забастовок и отказов от уплаты налогов, добившись тем самым признания своих прав в качестве численного меньшинства. Настроения, разумеется, были накалены, но свобода слова бюргеров никогда не урезалась, пока у власти находилась партия рабочих. Разумеется, рабочий лидер, горбатый портной Мергес, изображался этаким людоедом по всей Германии, но брауншвейгские бюргеры скорее презирали его, чем боялись. Их мнение о правлении «Арбайтер Рат», то есть рабочего совета, выражено в этих строках, наклеенных на пьедестал конной статуи, изображающей герцога Вильгельма вечно благочестивой и поныне бессмертной памяти (скончался в 1884 г.).

"Good Old Bill, if you'll get down,

Merges shall give up your crown.

We'll put you on the Board, of course,

And put the tailor on your horse."

По мере того как в Берлине развивалась реакция, а в Брауншвейге — революция, становилось очевидным, что в очередной раз в своей истории задиристый Берлин разобьет чванливый Брауншвейг. Это простое решение между двумя центрами главного конфликта, расколовшего Германию, затягивалось из-за перекрестных осложнений, порожденных конфликтами, принадлежащими к иной плоскости и к более старой главе. Город Брауншвейг, в отличие от Галле или Гамбурга, был свободной республикой — более того, полусуверенным государством. Полусуверенные права меньших германских государств были одним из древних бастионов, используемых реакционным правительством в качестве защиты против выравнивающей революции. Они были особенно дороги сторонникам Центра в правительстве как временные окопы клерикальных позиций. И поэтому свободные и независимые республиканцы Брауншвейга имели больший запас времени у власти, чем можно было ожидать.

В конце концов политические и личные соображения объединились, преодолев нежелание берлинского правительства предпринимать военные действия против Свободного государства. Как обычно, личный фактор, вероятно, форсировал решение, и этот инцидент проливает свет на германскую политику того периода.

Магдебург, промышленный город на главной линии между Берлином и Брауншвейгом и на границе Брауншвейгского государства, был политическим оплотом большинствующей социал-демократии. Но на него настолько повлиял дрейф рабочих влево, что к концу апреля независимые уверили себя в наличии у них большинства в этом избирательном округе. Представителем этого округа был движущий дух, Макиавелли министерства — Ландсберг. Об этом польском евреи уже упоминалось как об «мозге» правительства. Он, как представитель большинствующей социал-демократии, и Эрцбергер, как представитель буржуазного клерикализма, составляли цемент коалиции между социал-демократией и Центром — коалиции, основанной на любви к должностям и страхе перед оппозицией. И вот Ландсберг, обнаружив угрозу перехода своего собственного мандата к оппозиции и присоединения к всеобщей забастовке саксонских городов, отправился в Магдебург. Однако по прибытии он был схвачен революционерами, посажен в машину и отправлен в Брауншвейг для содержания под выкуп. Это похищение реакционного министра юстиции, уступающего по значимости лишь самому Носке, стало очком в пользу революции. Но красный еврей — штучка сложная в управлении. Ландсберг сбежал от своих похитителей, и спустя несколько дней генерала Меркера и его веселых ребят маршировали на Магдебург из Галле. Магдебург был занят после слабого сопротивления и стал плацдармом для операций против Брауншвейга. Требовался лишь казус белли, и он был предоставлен, когда Брауншвейг, ободренный мюнхенской революцией, провозгласил «рэте республик» и призвал саксонские города сплотиться вокруг революции и «советской системы». На это немедленно последовал ответ чиновников и служащих Брауншвейга, организовавших забастовку, парализовавшую прусскую железную дорогу и германскую почтово-телеграфную систему. После чего Берлин объявил о наличии у него оснований для вмешательства в дела Брауншвейга: государственная граница была закрыта, а экспедиции фрайкоров выдвинулись из Магдебурга и Ганновера. В Хельмштедте, Борсуме и Вольфенбюттеле произошли стычки, обе стороны понесли потери. Брауншвейг отменил всеобщую забастовку, выразил протест против нарушения государственных прав и попытался заключить соглашение. За этим последовала пауза в боевых действиях, во время которой умеренные с обеих сторон пытались уладить дело. Между тем коммунисты и советские революционеры Брауншвейга готовили сопротивление, будучи уверены, что революционеры саксонских городов поднимутся в тылу войск; в то время как реакционеры стремительно мобилизовали танки и гаубицы с намерением нанести революции coup de grâce. Именно в этот момент я решил отправиться в Брауншвейг — отчасти для того, чтобы изучить его революционные институты до их уничтожения, отчасти для того, чтобы по возможности предотвратить кровопролитие, проинформировав революционных лидеров о малых шансах Брауншвейга на получение какой-либо поддержки от Саксонии или Пруссии в случае оказания сопротивления. Путешествие оказалось непростым, и следующий отчет о нем из моего дневника может послужить иллюстрацией Германии того времени.

Понедельник, вечер. — Печально известный отель «Эден», штаб-квартира берлинского гарнизона и военной полиции. Я жду пропуска для поездки с экспедицией против Брауншвейга. Когда я отправлялся с этими же войсками против Галле месяц назад, я получил пропуск у самого Носке, но отвечающий за порядок капитан в отеле «Эден» уступает по реальной важности разве что военному министру. Должно быть, по-прежнему существуют военное министерство и генеральный штаб с генералами и полковниками, но правительство опирается на добровольческие корпуса, а управляются они из отеля «Эден». И вот Брауншвейг, не впервые в своей истории, встал на защиту дела немецкой революции и бросил вызов Берлину, который стал, не впервые, центром немецкой реакции. И Берлин решил размозжить голову революции в Брауншвейге, как он сломал ей хребет в Галле. Правда, Брауншвейг — свободное государство со своей собственной конституцией, которая отличается от прусской лишь сохранением принципов ноябрьской революции; но он превратился в центр революционной оппозиции, соединяющий промышленные районы Вестфалии с районами Саксонии. Существовал план совместных действий. Брауншвейг подал сигнал слишком рано и осознал свою ошибку слишком поздно. Брауншвейг, утверждает отель «Эден», будет сражаться в надежде на поддержку со стороны саксонских городов, не зная, что те не поднимутся, ибо он уже неделю как изолирован.

Вторник, утро. — Вагон четвертого класса в «парламентском» поезде на Магдебург. Там есть вагоны третьего класса, но вещмешок на полу удобнее прямоспинной деревянной скамьи. Только представьте себе сообщение между Лондоном и Дерби, сокращенное до трех поездов в день, два из которых останавливаются у каждой станции. Крестьянка, сидящая на мешке, жалуется: «Мы встаем в четыре утра и работаем до темноты. Капуста и картофель валяются на станциях сутками; солнце светит на них, дождь идет на них, и они гниют — поездов нет, — так что мы голодаем в полях, а вы голодаете в городах». Женщина-бюргерша рассказывает, как в ее город прибыл барж с американской пшеницей — «но какая от нее польза по такой цене?» Мужчина объясняет, что высокая цена установлена только для дополнительного пайка и что большая часть его идет на восполнение старого пайка по старой ставке. «Но, — возражает другой, — платить-то за все равно придется нам, а мы не можем». «Эмиграция — вот что это значит», — говорит солдат. «Зачем эмигрировать?» — возражает молодой человек. «Нужны социализация и советская власть, тогда рабочие будут работать, и мы сможем платить». Сейчас в вагонах четвертого класса можно услышать больше здравой политики и экономики, чем в Веймаре, ибо голод — лучшее политическое образование. Но: «О, политика, вечно теперь эта политика», — протестует хорошенькая девушка. Солдат галантно отвечает, и дебаты превращаются в дуэль Бенедикта и Беатриче, слишком шекспировскую, чтобы ее описывать.

Вторник, вечер. — Штаб-квартира генерала. Я вручаю моему другу генералу верительные грамоты из правого кармана, в левом же у меня лежат письма к брауншвейгским лидерам. Общественный беспорядок способствует порядку личному, а путаница с пропусками в карманах стоила жизни одному моему знакомому офицеру на днях. Генерал сообщает мне, что завтра вечером он выступает против Брауншвейга — конно, пеше и с артиллерией. Я могу отправиться вперед в бронепоезде или броневике. Но я объясняю, что на этот раз хочу увидеть оккупацию с другой стороны и потому должен пробраться в Брауншвейг заранее. Однако генерал не откликается на мою просьбу высадить меня за пределами Брауншвейга с одного из самолетов, используемых для распространения прокламаций. Брауншвейг уже несколько дней отрезан дорогами и железными дорогами, и он, судя по всему, предпочитает, чтобы так оно и оставалось. Брауншвейг, говорит он, намерен сражаться и должен получить суровый урок. Во всяком случае, проникнуть туда сейчас кому бы то ни было невозможно. И на первый взгляд можно сказать, что он прав. Брауншвейг находится в шестидесяти милях от Магдебурга по железной дороге, поезда ходят только в других направлениях, и даже для них необходим пропуск. Все самолеты и автомобили находятся под контролем войск. Так что мне придется воспользоваться «метро». Ибо, когда революцию загоняют в подполье, вскоре появляется и подземная дорога. Отыскать к ней лифты и проходы довольно легко даже для иностранца без местных знакомых, если только удастся найти вход. И хорошее место для поисков входа — редакция газеты.

Среда, утро. — Задняя комната пивной в переулке на окраине Магдебурга. Мне оформляют проезд до Брауншвейга по подполью. «Билеты» выписываются среди помоев, а мой проводник получает инструкции. Ибо все поездки в подполье совершаются с проводником.

Среда, вечер. — Пивная в тихой улочке Брауншвейга. Мы успешно преодолели блокаду и ждем, пока за нами пришлют посланцев от революционного правительства. Мы прибыли в Брауншвейг вскоре после наступления темноты, пропутешествовав весь день. Сначала, покинув Магдебург на поезде и направившись на север, мы сошли на полустанке, где нас ожидали параконная экипаж. Он домчал нас с огромной скоростью через холмистые возвышенности к окраине деревни. Чей он был, я не расслышал, но у него была лучшая пара лошадей, которую я видел в Германии. Затем последовал стремительный бросок по пересеченной местности до остановки местного парового трамвая, который доставил нас до узловой станции, где мы сели на поезд. Поезд пришлось покинуть незаметно в пути. К счастью, немецкие поезда нынче ходят не очень быстро; но стоя на концевой площадке платформы и ожидая прыжка, пока мой проводник-коммунист делал сальто на насыпи, я предпочел бы даже свой однокрылый самолет из Галле брауншвейгскому «метро». Еще одна пешая прогулка до местной станции, откуда поезд ходил туда и обратно в Брауншвейг. Когда мы прибыли, он подошел нагруженный беженцами, которые удалялись на деревенские фермы, чтобы избежать неминуемого вторжения прусских войск.

Среда, полночь. — Дом правительства, Брауншвейг. Город погружен во мрак, но правительственное здание ярко освещено и кишит фигурами, снующими туда-сюда мимо светящихся окон. Внутри ощущается странное кошмарное чувство стесненной спешки и неминуемой угрозы. Вокруг длинного стола в верхней комнате заседает нечто вроде военного совета, лихорадочно обсуждая, должен ли Брауншвейг оказывать сопротивление прусским войскам, которые должны прибыть на рассвете. В примыкающей гостиной другие члены независимого правительства безучастно сидят в креслах, привезенных из дворца, или беспокойно расхаживают по комнате. Коммунист пытается подтолкнуть совет к борьбе, уверяя их, что солдаты и матросы готовы противостоять танкам и траншейным мортирам — что является правдой, и что рабочие поддержат их — что неправдой. В зале заседаний внезапно появляется матрос, возбужденно размахивающий в руке предметом, который, судя по всему, является бомбой, только что обнаруженной спрятанной в подвалах — однако неясно, была ли она предназначена для подрыва революционеров или для того, чтобы впоследствии ее обнаружили реакционеры и использовали как «зверство». Во всяком случае, никто не обращает на него внимания, и, раздосадованный этим, он приступает к ее разборке, чтобы доказать, что это настоящая бомба. Я уговариваю его уйти и утопить ее.

Вскоре после этого Совет принимает решение прекратить сопротивление. Это окончательное решение пробуждает всех нас от кошмара. По телефону немедленно отдаются приказы аванпостам, каждый спешит выполнить какое-нибудь поручение, и по дороге домой темные переулки заполняются тусклыми спешащими группами, татящими тяжелые предметы — пулеметы и винтовки, чтобы бросить их в реку или закопать.

Четверг, утро. — Отель с окном на главную площадь. Я записываю историю революционного Брауншвейга под диктовку одного из ведущих революционеров, в то время как внизу маршируют прусские войска. Организация независимого правительства блестяще справилась в свой последний кризис, и не было сделано ни единого выстрела, к открыто выраженному разочарованию интервентов. Отель, как назло, был реквизирован под вспомогательный штаб, и мне приходится провожать информатора мимо групп офицеров и обеспечивать его безопасный уход в «подпольную железную дорогу». Он один из немногих разыскиваемых людей, которым удается скрыться. Мергес и другие, сбегающие на аэропланах и в автомобилях, за редким исключением попадаются. Сам Мергес впоследствии освобождается дружественными тюремщиками.

Обыватели на улицах ликуют по случаю своего избавления, а некоторые девушки бросают цветы в войска. Молодой доброволец в броневике изящно ловит букет, и я узнаю в нем отпрыска княжеского рода Рейссов. В задних рядах толпы дюжие мужчины в плохо сидевшей штатской одежде мрачно хмурятся. Девушка у мансардного окна в боковой улице пронзительно бранит «стальные каски», и один парень в шутку наставляет на нее винтовку. Она стреляет, пуля оставляет скол на штукатурке, и парень выглядит таким же испуганным, как и девушка. Это единственный выстрел, сделанный при падении Свободной Республики Брауншвейг.

Четверг, вечер. — Генерал сместил правительство независимых и учредил другое из большинствующих, арестовал всех лидеров, каких смог обнаружить, и провозгласил самую суровую форму военного положения. Многие обыватели уже сожалеют о революционном режиме. Улицы почти пусты, так как уже сумерки и никому не разрешается находиться на улице после захода солнца. В тени под нависающими фронтонами средневековой рыночной площади мерцает стальной шлем прусского пикета. Другие закутанные в плащи и в шлемах фигуры собираются вокруг костра в боковой улице. Брауншвейг возвращается в Средневековье, и эти люди вполне могли бы сойти за солдат Тилли. Толстый обыватель осторожно крадется мимо отеля. Годами каждый вечер он семенил в уютный пивной подвал за углом. Неужели эти проклятые пруссы помешают свободному брауншвейгцу пить его пиво? После нескольких неудачных попыток он решительно шагает через рынок. Раздается хлопок холостого выстрела прусского часового, и обыватель стремительно скрывается обратно в темноте. Свободе Брауншвейга пришел конец.

Установление системы советов в Мюнхене привлекло больше внимания, чем попытка в Брауншвейге, но на самом деле было менее интересным, поскольку являлось менее автохтонным. Относительную важность этих двух событий более точно оценили в Берлине. Берлину всегда было трудно воспринимать мюнхенскую политику всерьез. Ему приходилось признавать ее превосходство в искусстве и литературе, но в политических вопросах он компенсировал это высокомерным задором, весьма напоминающим отношение Лондона к Дублину. Но Мюнхен — это не Бавария. Если бы это было так, прусцы и вюртембергцы никогда не осмелились бы вмешаться; ибо баварец — слишком яростный боец и слишком ревностно оберегает свою свободу, чтобы вся остальная Германия могла подчинить его как нацию. Тем не менее вскоре стало очевидно, что мюнхенский коммунизм представляет лишь часть мюнхенских рабочих и вызывает неприязнь в Баварии в целом, за исключением пролетариата в крупных промышленных городах. Даже в этом случае берлинское правительство действовало осторожно. Оно действительно находилось в сложном положении; ведь политика, которую отстаивал социализм Шейдемана, была политикой компромисса с политическим клерикализмом и провинциальным партикуляризмом. Его министр Пройс, занимавшийся тогда разработкой конституции, был вынужден вопреки воле отвергнуть концепцию более радикальных реформаторов, надеявшихся основать полностью единообразное и единое централизованное германское социалистическое государство. Правительство было вынуждено использовать политическую ревность германских государств и клерикальные предрассудки партии Центра в качестве оружия против социальной революции. Было бы не преувеличением сказать применительно к этому периоду германской политики, что только революционные сторонники движения советов оставались немцами; в то время как высшие и средние классы снова стали пруссами, саксонцами или баварцами. И теперь возникла необходимость принудить столицу Баварии, центр римского католицизма и наиболее чувствительное и важное из малых королевств. И все это в тот самый момент, когда предпринималось все возможное, чтобы побудить немецкую Австрию, соседку Баварии, принять такое же положение в империи, какое занимала Бавария. Это было крайне неловкое затруднение, и германское правительство проявило меньшую, чем обычно, бестактность при его разрешении. Оно договорилось с баварским буржуазным правительством, когда в Мюнхене наступил кризис, о том, что оно найдет убежище в Бамберге, где его смогут защитить правительственные войска с центром в Веймаре. Затем оно договорилось с Вюртембергом и Баденом о предоставлении войск для восстановления этого бамбергского старого режима, подкрепляя их саксонцами и поначалу оставляя прусский корпус на заднем плане. Затем начались операции, сначала против франконских городов Северной Баварии, где баварские настроения были слабы. Любые действия против Мюнхена откладывались до тех пор, пока бурная газетная пропаганда против правления мюнхенских большевиков в Виттельсбахском дворце и подавление этого движения повсюду не взбудоражили классовые чувства имущих крестьян и обывателей и временно изгнали баварскую ревность к Пруссии. Все это, однако, не обеспечило бы успех Берлину, если бы не присущая мюнхенским революционерам слабость. Движение за систему советов и всеобщий коммунизм утратило всякий шанс на успех, когда оно было вынуждено политикой своих врагов или завистью своих сторонников попасть в руки таких людей, как русские экстремисты Левинэ и Левиен.

Мне довелось немало повидать обоих во время моего пребывания в Мюнхене за несколько дней до их падения, и оба были весьма откровенны насчет безнадежности своего положения. Они были очень разными. Левинэ был смуглым евреем распространенного и довольно криминального типа, с дурной репутацией, но обладающим определенными большими способностями. Левиен был космополитом и богемером — по внешности и способностям представлявшим собой распутную и деморализованную версию, карикатуру богемщика и большевика на чиновника Казначейства, который ныне представляет нас и правит Германией в Репарационной комиссии.

Это была любопытная картина — эта коммунистическая диктатура в Виттельсбахском дворце. Снаружи — толпы рабочих, ожидающих вывешивания бюллетеней, в которых провозглашались декреты. Внутри — непрерывное движение оборванного вида революционеров, бешеное стучание на пишущих машинках, на которых печатали непричесанные девушки, спешные совещания по углам, остатки еды на мраморных столах — сомнительная атмосфера мансарды Латинского квартала, высокий накал штаба большевиков и меланхолическое безумие павильона Виттельсбахов.

Политическая ситуация в Баварии после революции целиком базировалась на личной власти еврея-идеалиста Курта Эйснера. Его влияние как на революционеров, так и на реформаторов создало в Мюнхене коалицию социалистов, в которой преобладающим элементом были прогрессивные силы; тогда как в Берлине из-за отсутствия подобной личности коалиция распалась на реакционеров и революционеров. За убийством Эйснера и выбытием из строя Ауэра 21 февраля последовало несколько недель правления правительства Хоффмана, в течение которых вопрос об отношениях между парламентаризмом и советами обретал четкие очертания. Соотношение сил в то время явствует из голосования в Собрании советов, где провозглашение советской республики (Räte-Republik) было отклонено 230 голосами против 70; сам Левиен, большевик, высказался против этого шага как преждевременного. Но в течение марта мощное движение влево и к советской конституции, заметное на Берлинском съезде советов, добилось, по-видимому, еще больших успехов в баварских промышленных городах. Большинствующие социалисты, социал-демократы, обнаружили, что их сторонники массами переходят к независимым, в то время как последние несли столь же тяжелые потери в пользу коммунистов. В Пруссии большинствующие компенсировали эту потерю поддержки масс созданием военной силы, достаточно мощной для сопротивления любой попытке свергнуть их неконституционными методами. Но в Баварии партия большинства оказалась повисшей в воздухе. Похоже, после этого она приняла тактику перебивания ставок своих оппонентов. В Аугсбурге в конце марта Некиш, видный большинствующий, высказался за Советскую республику без участия парламента и добился ее одобрения голосованием. Позже это голосование было отменено под влиянием независимых и коммунистов, но восстановлено под давлением большинства. Такая же любопытная смена ролей последовала и в Мюнхене, где большинствующий Томас настаивал на создании Советской республики. 4 апреля была назначена комиссия из левых большинствующих и правых независимых, которая приняла программу, включавшую диктатуру рабочего класса, организацию системы советов на производственной и профессиональной основе, социализацию промышленности, банков и земли, революционизирование административной, судебной и образовательной систем, отделение церкви от государства, всеобщую трудовую повинность для всех классов, формирование Красной армии и союз с Венгрией и Россией.

Эту программу должен был претворять в жизнь Центральный совет и комиссары, в равной мере состоявшие из независимых, коммунистов и социал-демократов. Сначала коммунисты отказались войти в состав и резко нападали на новое правительство как на обманку; но позже, после провозглашения Советской республики и советской конституции, согласились сотрудничать в Центральном совете на консультативных началах. Советская республика была провозглашена 7 апреля. Правительство Хоффмана ушло; но вскоре появилось вновь — сначала в Нюрнберге, а затем в Бамберге, где оно обосновалось в качестве некоего баварского Веймара. Берлинское правительство сразу же отказалось признать новый режим, в то же время оказывая всяческое содействие и поддержку бамбергскому правительству.

Несколько дней спустя, в воскресенье 13-го числа, «путч» под руководством бывшего дворянина фон Зейфертица и большинствующего Лёвенфельда при поддержке республиканских охранных войск (Schutztruppe) сверг это правительство и арестовал членов Центрального совета от независимых, а также Мюзама, беспартийного идеалиста. Тогда коммунисты предприняли немедленные действия, и около сотни вооруженных рабочих под предводительством Толлера, молодого офицера из независимых, выбили из вокзала такое же количество солдат ценой двух убитых, нескольких раненых и нескольких разбитых стекол — стычка, которая преподносилась в Берлине как отчаянная битва, в которой вокзал и окрестные дома были полностью разрушены. Затем коммунисты сформировали «большевистское» правительство во главе с комиссарами, среди которых были русские Левиен и Левинэ, и Исполнительным советом, в который вошли два независимых и умеренный Меннер — способный человек, ведавший финансами.

Разумеется, в этой странной чехарде каждый волен рассматривать большинствующих как простых правительственных провокаторов, работающих на преждевременное провозглашение Советской республики с теми побуждениями, которые критик сочтет нужным им приписать. Такой точки зрения придерживалась газета «Таймс»; но лично я склонен видеть здесь лишь маневрирование демагогов, жаждущих власти, в среде народа с небольшим политическим опытом. Чтобы удержать власть, социал-демократы большинства в Пруссии были готовы вновь ввести милитаризм; в то время как баварские социал-демократы с той же целью были готовы ввести «большевизм».

Как ход, так и крах мюнхенского коммунизма дают ответ на вопрос, может ли русский большевизм пустить корни в Германии. Если бы большевизм означал советизм и был лишь конституционным конфликтом между парламентским строем и системой советов, это было бы возможно. В Германии нет столь традиционной веры в парламентскую систему, которая делала бы ее непременным фундаментом конституционного правления. Ни старый берлинский рейхстаг, ни Веймарское собрание не снискали доверия народа. Но если под большевизмом мы понимаем экономический классовый конфликт, касающийся диктатуры пролетариата, ответ, судя по всему, заключается в том, что при нормальных условиях он не может быть установлен в Германии.

Короткая жизнь Мюнхенской коммуны, казалось, подтверждала это. Правительство состояло из комиссаров — своего рода внутреннего кабинета, Исполнительного совета — своего рода министерства, и Собрания советов — законодательного органа. Первые были большевистскими по общему настрою, второй — независимым социалистическим и умеренно-коммунистическим, третий — преимущественно умеренно-социалистическим. Комиссары, особенно русские, не пользовались доверием Собрания, и тем более гарнизона. Я полагаю, что они вскоре были бы заменены социалистическим режимом, если бы не военные действия Пруссии и Вюртемберга.

Да и меры, принимавшиеся этим режимом, нельзя было назвать большевистскими. Нелепые газетные россказни, воспроизводившие все старые клеветнические измышления против российской советской власти, включая обобществление женщин, производили совершенно ложное впечатление. У меня есть полный список коммунистических мер, и в них нет ничего особо сенсационного, к тому же бо́льшая их часть в любом случае существовала лишь на бумаге. Я приведу два примера, которые слышал в обсуждении перед Собранием. Кафе-шансоны, бывшие важной достопримечательностью Мюнхене, были закрыты по моральным соображениям, не без оснований, как признают те, кто знает Мюнхен. Делегаты служащих подали апелляцию против этого, поскольку три тысячи человек остались без работы. Дебаты показали, что эта мера была в значительной степени протестом рабочих против аморального образа жизни самих коммунистических лидеров, и кафе было разрешено вновь открыться под контролем комитета Собрания. Кроме того, буржуазные газеты были приостановлены комиссарами. Тогда представители коммунистических и независимых газет поднялись, чтобы заявить, что они прекратят публикацию до тех пор, пока этот запрет не будет снят. Эта угроза была выполнена, и к моменту моего отъезда запрет собирались отменить.

Что касается практических результатов большевистского режима, о них было трудно судить по тем двум-трем неделям его функционирования; тем более что половина этого времени прошла во всеобщей забастовке, объявленной коммунистами, которую они не смогли предотвратить после своего прихода к власти. Но после возобновления работы стало ясно, что условия были нормальными. Порядок не нарушался, а революционный трибунал, о котором ходили дикие слухи, был мягким учреждением. Его даже признала местная адвокатура, и когда агент Антибольшевистской лиги был пойман с поддельными коммунистическими документами и крупными денежными средствами, его лишь оштрафовали на сумму, находившуюся при нем. Телеграфные чиновники, соучастники шпиона в организации секретной телеграфной связи с Нюрнбергом, были оправданы как простые безответственные агенты. Русский большевизм обошелся бы с ними без долгих разговоров. Единственная практическая разница между коммунистическим Мюнхеном и независимым Брауншвейгом заключалась в том, что мюнхенские революционеры, не имея горячей поддержки гарнизона, были вынуждены формировать добровольческие отряды Красной гвардии. Последние, подобно правительственным добровольцам, щедро оплачивались и снабжались продовольствием: средства поступали частично из денег, конфискованных как незаконные денежные переводы за границу, частично за счет печатания новых банкнот. О масштабах попыток вывоза денег можно судить по тому, что тысячемарковая банкнота, служившая единственным удобным средством вывоза, стоила четырнадцатьсот марок. Вывоз печатных станков для банкнот в Бамберг на время затруднил деятельность коммунистов, но во время моего пребывания там они преуспели в печатании двадцатимарковых купюр, которые, разумеется, были объявлены германским правительством недействительными.

К моменту моего отъезда из Мюнхена гарнизон высказался за переговоры с экспедиционными силами, угрожавшими Мюнхену со стороны Аугсбурга и Ингольштадта, и рабочие, хотя и выступали против переговоров с войсками, явно приветствовали бы мирное решение даже ценой изгнания русских. Об этом я смог сообщить премьеру Хоффману в Бамберге, которого застал под впечатлением того, что переговоры безнадежны. Спустя три дня по его приглашению они начались в Нюрнберге, но ни к чему не привели, так как рабочие не соглашались разоружаться. Соответственно, войска вошли в город, гоня перед собой «красную армию», и Мюнхен, менее удачливый в своих лидерах, чем Брауншвейг, стал ареной привычных для мятежников перестрелок и стычек, сопровождавшихся пулеметным огнем и артиллерийскими обстрелами со стороны войск. Влияние русских, вероятно, стало причиной одного особенно неприглядного инцидента — хладнокровного убийства нескольких «заложников» в качестве возмездия за массовые расстрелы пленных войсками. Левинэ, ведущий член русской клики, был схвачен и расстрелян, а несколько менее опасных и даже совершенно безобидных революционных или радикальных лидеров также погибли, некоторые «случайно». Левиен был арестован несколько месяцев спустя, но бежал в Виену. Новое баварское министерство или, вернее, восстановленное старое бамбергское правительство приобрело тот же характер, что и министерство в Берлине; то есть правительство опирающееся на военную силу за умеренно-социалистическим фасадом.

Поражение революции в Мюнхене стало ее последним усилием в этом первом томе немецкой революции. В дальнейшем движение сделало своим центром Лейпциг — оплот независимых; но когда позднее правительство затеяло ссору с Лейпцигом, оккупировало его войсками и упразднило его режим независимых, сопротивления не последовало.

Осенью 1919 года немецкая революция кажется затравленной насмерть. Однако она лишь ушла в подполье.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] «Брауншвейг более тщательно, чем любой другой немецкий город, преуспел в достижении цели всего развития средневековой гражданской жизни — а именно эмансипации и возвышения рабочего класса...

«Цехи необычайно рано развили в Брауншвейге ту деятельность, которая повсюду превращала их в школы политического просвещения и очаги революции. Именно в Брауншвейге рабочие первыми выступили против бюргеров. И если верить старым хроникам, какие неумеренные амбиции проявляются уже в их первом восстании 1292 года. Они восстали не просто против злоупотреблений или ради некоторого умеренного участия в управлении, а не помышляли ни о чем меньшем, чем упразднение старой Конституции и превращение себя в абсолютных хозяев города». Хроники немецких городов. Брауншвейг. Т. I, стр. xxvi.

ГЛАВА IV Оглавление

РАЗРУХА И РЕКОНСТРУКЦИЯ

Ошибка, которую мы все здесь совершаем в отношении Германии, и весьма естественная ошибка, заключается в том, что мы не можем осознать, какова Германия сегодня. В то время как мы стремительно возвращаемся к материальным и ментальным условиям довоенных дней, Германия день за днем уходит от нас все дальше и дальше. Эту разницу трудно выразить словами. Все мы знаем странную психологическую перемену, которая происходит в нашей жизни, когда врач говорит нам, что мы должны «сдаться»; как тогда в одно мгновение, по мере того как мы погружаемся в постель, мы превращаемся из ответственных личностей, управляющих своей жизнью и жизнью других, в беспомощных обременительных людей, которыми руководят врачи и медсестры; и как мы обретаем свои права вновь лишь благодаря долгому выздоровлению. Германия сдалась. Она держалась до тех пор, пока не рухнула, и теперь лежит в полукоторозном состоянии; а мы, все еще поглощенные нашей враждой, продолжаем донимать ее судебными исками и взысканиями долгов, вместо того чтобы латать ее врачами и продовольствием. Описания экономических условий в Германии поэтому следует читать с пониманием того, что они являются болезненными симптомами. Германия возможно — и вне всякого сомнения — прокладывает себе путь через революцию к более здравому, надежному состоянию, но в настоящее время она так же ненормальна и беспомощна, как змея, меняющая кожу. Тем временем мы, используя полный контроль над Европой, который война дала нам в руки, так вмешались в этот процесс, что рискуем превратить Германию в столь же большую опасность для существующего порядка в Европе, какой мы сделали из России.

И эта опасность грозит не только сегодняшним днем. Через десять лет, когда блокада останется лишь воспоминанием, но когда выжившее поколение немецких детей, физически истощенное и психически изуродованное, достигнет зрелости, Европа поплатится за это. Отцы к тому времени уже съедят свой кислый виноград, но оскомина останется на зубах у детей.

«Я не жалуюсь на вашу блокаду, она положила конец войне», — сказал мне бывший министр и лидер политической мысли. «Да, я сбросил четыре стоуна с тех пор, как ушел из окопов» — он действительно представлял собой лишь скелет некогда крупного и дородного человека с тихим голосом и вялыми манерами недоедающего. «Я держусь на том, что получаю, дело в детях — я мог бы привести статистику, но вы ей не поверите; я и сам не верю. Ступайте и посмотрите на них сами».

И я пошел. Сначала — тур по подвалам больших многоквартирных домов Берлина; подвалам, прежде закрытым как непригодные для жилья, но теперь, в условиях жилищного кризиса, заселенным большими семьями немецкого рабочего класса. В одном я нахожу солдатскую вдову, содержащую пятерых детей на скудный паек: 5 фунтов картофеля, 5 фунтов хлеба на человека в неделю, полфунта муки и фунт повидла, когда они могут себе это позволить и удается достать. Старшие дети также получают по кварте снятого молока в неделю, слишком кислого для всего, кроме супа — младшие около двух кварт цельного молока. Они ужинают — капустой и картошкой. Младшие дети с подозрением надкусывают дареный шоколад. Они не знают, что это такое, и подозревают очередной «эрзац». Младшие дети выглядят лучше старших. Старший мальчик потерял работу, потому что «не держится на ногах». Мать истощена. По соседству живет другая семья — отец, маляр, имеет работу, но постоянно пропускает дни из-за «желудочного заболевания». Они потеряли одного ребенка от чахотки.

И так далее, повсюду те же истории борьбы против истощения из-за нехватки жиров или сахара (так как поставки сахара прекратились, когда поляки оккупировали Позен), против грязи из-за отсутствия мыла, против темноты и холода, поскольку газ и уголь выдаются все в меньших количествах.

Затем я отправился в общественную столовую, где длинная очередь представителей всех классов ждала своей тарелки картофельного супа — просто картофеля, абсолютно ничего больше, и к тому же вычитаемого из недельного пайка. «Великолепный, великолепный суп, — говорит восторженный человечек, возможно, мелкий лавочник, — ни одной гнилой картофелины во всей тарелке».

Оттуда — в ясли и детские больницы организации, основанной императрицей Фридрих и много лет управлявшейся английскими дамами. В этих больших, светлых комнатах царила та же зловещая тишина, что и в темных подвалах. «Мы можем поддерживать в них жизнь, когда получаем их вовремя, но мы не можем сделать большего. Мы можем наполнить их, но мы не можем накормить их этим», — говорила сестра милосердия, раскладывая картофель и капусту старшим детям и овсяную кашу младшим. Всюду вздутые животы и высохшие конечности — трехлетние дети, у которых не было ничего дурного со здоровьем, но которые все еще не могли стоять, дети с «английской болезнью», как называют рахит, дети школьного возраста, которых нельзя было отправить в школу, потому что они так отставали в умственном и физическом развитии. Кое-где попадался крепкий младенец, который был обязан лучшим стартом какой-нибудь более сильной матери, но большинство из них лежали молча или слабо всхлипывая. «Мы могли бы спасти даже этого», — говорит сестра, разворачивая младенца, настолько сморщенного, что он казался едва человеческим существом, — «но мы ничего не можем достать, хотя нам дают здесь все, что есть. Они знают, что сейчас больше всего важны дети».

Дети всегда много значили для немцев, и в те дни растущего отвращения к прошлому и нарастающего отчаяния относительно будущего они значили так много, что для женщин во всяком случае ничто другое, казалось, уже не имело значения. Я слышал, как видная деятельница политических кругов говорила, что рада услышать о намерении союзников оккупировать Эссен, Дюссельдорф и промышленный район, потому что тогда они воочию увидят, что там происходит с детьми из-за блокады и прекращения поставок молока из-за Рейна.

Вскоре я увидел достаточно, чтобы убедиться: хотя в ресторанах Берлина все еще можно было раздобыть еду по определенной цене, частные домохозяйства всего рабочего класса и низшего среднего класса испытывали такую нужду в продовольствии, что некоторые члены каждой семьи голодали — либо потому, что были слишком больны, чтобы переваривать ту пищу, которую удавалось раздобыть, либо потому, что отдавали ее детям. К такому же выводу приходили многочисленные комиссии, направлявшиеся с отчетами, даже несмотря на то, что они обычно состояли из молодых офицеров, а не из опытных медицинских работников и экспертов по продовольствию, какими им следовало бы быть. Эти комиссии были обеспечены всеми возможностями для оценки того, насколько недоедание ухудшило работоспособность бедняков и отбивало у них охоту к труду. А также в какой степени низкое развитие и высокая смертность детей были обусловлены этим. И их отчеты показывают, какую страшную ответственность мы взяли на себя, поддерживая блокаду после перемирия в качестве средства политического давления и метода карательной процедуры. Эти отчеты легко доступны английским читателям, поэтому я приведу здесь лишь для сведения выводы, к которым пришли один авторитетный нейтральный и один местный эксперт. Копенгагенская ассоциация по изучению экономических последствий войны подсчитала, что население Германии, составлявшее в начале войны около 67,8 миллиона человек, если бы не война, возросло бы к настоящему времени примерно до 70 миллионов, а сократилось примерно до 65 миллионов. Из этого уменьшения 3,5 миллиона приходилось на долю снижения рождаемости и 2,1 миллиона — на рост смертности. В последние годы войны рождаемость упала вдвое. Из общего числа дополнительных смертей 700 000 были отнесены на счет недостаточного питания, главным образом в последние два года войны. В 1918 году смертность лиц обоих полов старше 60 лет увеличилась в полтора раза и удвоилась для детей в возрасте от 4 до 14 лет. Мои наблюдения также позволяют предположить, что именно дети этого возраста больше всего пострадали от блокады. Потеря около двух миллионов мужчин в расцвете сил, сниженная жизнеспособность женщин и детей, пострадавших в особенности от блокады, и общие экономические условия страны делают любое скорое восстановление прежней производительности невозможным.

В свою очередь, в «Deutsche Medizinische Wochenschrift» некий тайный советник (Geheimrat) Рюбнер сравнивает потери от войны и блокады следующим образом:—

Military losses by Civil losses

Wounds. Disease. by blockade.

1st year of war 481,506 24,394 88,235

2nd year of war 330,332 30,329 121,174

3rd year of war 294,743 30,190 259,627

4th year of war 317,954 38,167 293,700[2]

5th year of war 62,417 10,902 ——

1,486,952 133,982 762,736

Согласно этой оценке, блокада к третьему году причиняла почти столь же тяжелые потери, как и сама война; а расчеты на этой основе позволяют предположить, что сохранение блокады после перемирия в течение шести месяцев должно было стоить Германии по меньшей мере 100 000 жизней.

По-видимому, мы рассчитывали, что давление нашей блокады обеспечит быстрое принятие наших условий мира. Если таковой была наша политика, это было опасной ошибкой. Народ, столь покладистый и дисциплинированный, как немцы, принял бы любые условия, продиктованные ему пока он все еще находился под впечатлением своего военного поражения и морального крушения, вызванного революцией. Они приветствовали бы наши армии как союзников, несмотря на все усилия шовинистических или большевистских экстремистов сплотить их. И ничто из того, что могло совершить иностранное государство, не было столь способно увенчать такие усилия успехом, как блокада и бойкотирование. Ни в Германии, ни в России мы не усвоили, что лучше накормить идеалиста, чем воевать с ним. Видения видят только те, кто постится.

Продовольственный дефицит, от которого Германия страдала в течение шести месяцев моего пребывания там, представлял собой нечто среднее между нехваткой продовольствия, из которой мы тогда выбирались, и голодом, который мы навязывали России. Немцы не падали замертво на улицах, как это было в России; но, с другой стороны, немцы не просто ограничивались достаточным пайком простой пищи, как мы в Англии. Германские пайки были недостаточны как по количеству, так и по качеству. Особенно это касалось основных элементов питания — хлебных продуктов, жиров и сахара. Хлеб был исключительно плох; и я понял, как никогда раньше, что если нельзя жить единым хлебом, то хлеб — это как раз то, без чего жить невозможно. Блокадный хлеб был до того отвратительно плох, что опора жизни превратилась не более чем в удар под дымку. Это наказание прусского Прометея не следует упускать из виду, когда мы подводим итоги. Но как мы можем осознать это? Я помню, на следующий день после возвращения из Германии я видел, как девочка в беркширской деревне вышла из булочной с большим куском белого хлеба и отдала его своему ослику. За три дня до этого я бы протащил ее вместе с тележкой по всему городу за этот хлеб.

В течение моих первых недель в Берлине я обнаружил, что мне постоянно вспоминаются строки американского поэта:—