«Повесть о Соджорнер Трут»

Впечатления, производимые Изабеллой на слушателей, когда ее обуревали высокие или глубокие чувства, никогда не могут быть перенесены на бумагу (если воспользоваться словами другого автора), доколе с помощью какого-нибудь дагеротипного искусства мы не окажемся способны запечатлеть взгляд, жест, интонации голоса в сочетании с незатейливыми, но точными выражениями и одухотворенным воодушевлением, что в такие минуты пропитывает все, что она произносит.

Покинув хозяйку, она зашла к миссис Гедни, матери того человека, который продал ее мальчика; та, выслушав ее жалобы — горе Изабеллы смешивалось с возмущением от продажи сына и ее заявлениями о том, что она все равно вернет его, — изрекла: «Боже мой! Какой скандал из-за собственного ребенка! Что же, твой ребенок лучше моего ребенка? Мой ребенок уехал туда, а твой уехал жить к ней, будет иметь все в изобилии и к нему будут относиться как к джентльмену!» И тут она рассмеялась над нелепыми, по ее представлению, страхами Изабель. «Да, — сказала Изабель, — твой ребенок уехал туда, но она замужем, а мой мальчик уехал в качестве раба, и он слишком мал, чтобы уезжать так далеко от матери. О, я должна вернуть своего ребенка». И здесь непрекращающийся смех миссис Г. показался Изабелле в этот час тоски и отчаяния почти демоническим. И как хорошо было миссис Гедни в ту пору не подозревать даже об ужасной судьбе, ожидавшей ее собственную любимую дочь от рук того, кого она сочла достойным сокровищ своей любви и доверия и в чьем обществе ее юное сердце рассчитывало обрести счастье, более чистое и возвышенное, чем то, какое способна даровать царская корона. Но, увы, ей было суждено разочарование, о чем мы расскажем чуть позже. В этот момент Изабелла истово молила Бога явить окружающим, что Он — ее помощник; и добавляет, рассказывая об этом: «И Он явил; а если не явил им, то явил мне».

ЧАЩЕ ВСЕГО ТЕМНЕЕ ВСЕГО ПЕРЕД РАССВЕТОМ.

Эта простая пословица нашла свое подтверждение в судьбе нашей страдалицы; ибо в тот период нашей истории тьма казалась ей осязаемой, и воды скорби затопили ее душу, однако свет уже собирался пробиться к ней.

Вскоре после событий, описанных в нашей прошлой главе и разорвавших ее душу на части от боли, она встретила человека (мы бы хотели назвать его имя, дорогой читатель, но это было бы недобро по отношению к нему даже в наши дни), который явно сочувствовал ей и посоветовал обратиться к квакерам, сказав, что они уже испытывают глубокое возмущение из-за мошеннической продажи ее сына, и заверив, что они с готовностью помогут ей и подскажут, как поступить. Он указал ей на два дома, где жили некоторые из тех людей, которые некогда, пожалуй, сильнее любого другого религиозного течения воплощали в жизнь принципы Христова евангелия. Она направилась к их жилищам, была выслушана с терпением, несмотря на то, что лично они ее не знали, и быстро снискала их сочувствие и активную поддержку.

Ей предоставили ночлег; и очень забавно слушать ее рассказы о том «приятном, высоком, чистом, белом, прекрасном ложе», что было выделено ей для сна и так странно контрастировало с ее прежними подстилками, что она присела и стала разглядывать его, полностью погрузившись в изумление перед тем, что подобная постель могла быть отведена кому-то вроде нее. Какое-то время она думала прилечь прямо под ним, на своем обычном ложе — полу. «Правда думала», — говорит она, сердечно смеясь над собой прошлой. Тем не менее она наконец решила воспользоваться кроватью из опасения, что отказ может задеть чувства ее доброй хозяйки. Утром квакер распорядился отвезть ее и высадить неподалеку от Кингстона, велев отправиться к Зданию суда и подать жалобу Большому жюри.

Немного расспросив прохожих, она отыскала нужное здание, вошла в дверь и, приняв за Большое жюри первого попавшегося на глаза мужчину внушительной внешности, начала излагать свою жалобу. Но он очень вежливо сообщил ей, что никакого Большого жюри здесь нет; ей нужно подняться наверх. С трудом преодолев лестничный пролет сквозь толпу, заполнившую его, она снова обратилась к самому «величественному» на вид человеку, которого смогла выбрать, и заявила, что пришла подать жалобу Большому жюри. Ради собственного развлечения он поинтересовался, в чем суть ее жалобы; но, поняв, что дело серьезное, сказал ей: «Здесь не место подавать жалобы — ступайте вон туда», указав в определенном направлении.

Тогда она вошла внутрь и обнаружила там заседающих членов Большого жюри, после чего снова принялась рассказывать о постигших ее несчастьях. Посовещавшись между собой, один из них встал и, велев ей следовать за собой, привел в боковой кабинет, где выслушал ее историю и спросил, «может ли она поклясться, что ребенок, о котором идет речь, — ее сын». — «Да, — ответила она, — клянусь, это мой сын». — «Стойте, стойте! — сказал адвокат, — вы должны поклясться на этой книге», — протягивая ей книгу, которая, как она полагает, была Библией. Она взяла ее, поднесла к губам и снова принялась клясться, что это ее ребенок. Клерки, не в силах дольше сохранять серьезность, разразились громким смехом; и один из них поинтересовался у адвоката Чипа, какой смысл заставлять ее приносить присягу. «Этого требует закон», — ответил должностное лицо. Затем он заставил ее уразуметь именно то, что от нее требовалось, и она принесла законную кляпсу — во всяком случае, посторонний обряд делал ее таковой. Каждый может судить о том, насколько она понимала ее дух и значение.

Теперь он вручил ей судебный приказ, велев отнести его констеблю в Нью-Палце и заставить того вручить его Соломону Гедни. Она подчинилась, прошагав — или скорее протрусив в спешке — миль восемь или девять.

Но пока констебль по ошибке вручал судебный приказ брату истинного виновника, Соломон Гедни ускользнул в лодку и почти переправился через Норт-Ривер, на берегах которой они стояли, прежде чем непонятливый голландский констебль осознал свою оплошность. Тем временем Соломон Гедни проконсультировался с адвокатом, который посоветовал ему отправиться в Алабаму и вернуть мальчика, иначе это могло обойтись ему в четырнадцать лет тюремного заключения и тысячу долларов наличными. К этому моменту, надо надеяться, до него начало доходить, что незаконная продажа рабов — не столь уж выгодное дело, как ему хотелось бы. Он скрывался до тех пор, пока не были завершены надлежащие приготовления, и вскоре отплыл в Алабаму. Пароходы и железные дороги еще не сокращали расстояния в той мере, в какой делают это теперь, и хотя он уехал осенью, наступила весна, прежде чем он вернулся, приведя с собой мальчика — но продолжая удерживать его как свою собственность. Изабелла всегда молилась не только о том, чтобы ее сын вернулся, но и о том, чтобы он был освобожден из рабства и передан прямо в ее руки, опасаясь, как бы его не наказали просто из злости к ней, столь сильно досаждавшей и раздражавшей ее угнетателей; а если ее иск будет выигран, самый этот триумф многократно усилит их раздражение.

Она снова обратилась за советом к эсквайру Чипу, чей совет заключался в том, чтобы упомянутый констебль вручил вышеупомянутый судебный приказ правильному человеку. Когда это было сделано, это вскоре привело Соломона Гедни в Кингстон, где он внес залог за свою явку в суд в размере 600 долларов.

Затем эсквайр Чип сообщил своей клиентке, что ее дело должно быть отложено до следующей сессии суда, которая состоится через несколько месяцев. «Закон должен идти своим чередом», — заявил он.

«Как! Ждать другого суда! Ждать месяцы?» — воскликнула упорная мать. — «Да задолго до этого срока он может убраться куда угодно и увезти моего ребенка — никто не знает куда. Я не могу ждать; он нужен мне сейчас, пока его можно заполучить». — «Ну, — очень хладнокровно произнес адвокат, — если он спрячет мальчика, ему придется выплатить 600 долларов, половина из которых достанется вам», — полагая, пожалуй, что 300 долларов — это цена за «кучу детей» в глазах рабыни, которая за всю свою жизнь ни разу не назвала доллара своим собственным. Но в данном случае он просчитался. Она заверила его, что вовсе не добивалась денег, и деньги ее не удовлетворят; ей нужен сын, ее сын и никто больше, и она должна получить своего сына. И ждать суда она тоже не могла, нет. Адвокат привел все свои аргументы, чтобы убедить ее, что она должна быть премного благодарна за то, что они для нее сделали; что это огромная сумма и вполне разумно с ее стороны теперь терпеливо дожидаться решения суда.

И все же она ни на мгновение не поддалась влиянию этих уговоров. Она была уверена, что получит полный и буквальный ответ на свою молитву, суть которой сводилась к следующему: «О Господь, отдай моего сына в мои руки, и сделай это скорее! Не позволяй похитителям удерживать его дольше». Несмотря на это, она очень отчетливо видела, что те, кто до сих пор так любезно помогал ей, устали от нее, и она боялась, что Бог тоже устал. Незадолго до этого она узнала, что Иисус — Спаситель и заступник; и она подумала, что если удастся побудить Иисуса заступиться за нее в нынешнем испытании, Бог услышит Его, даже если Он и утомлен ее неотступными мольбами. К Нему она, разумеется, и обратилась. Когда она бродила вокруг, едва зная, куда идет, и спрашивая себя про себя: «Кто покажет мне хоть что-то доброе и протянет руку помощи в этом деле», к ней обратился совершенно незнакомый человек, чьего имени она так и не узнала, со следующими словами: «Эй, слышишь! Как у тебя дела с мальчиком? Отдают они его тебе?» Она рассказала ему все, добавив, что теперь все устали и ей некому помочь. Он сказал: «Послушай-ка! Я скажу тебе, как лучше поступить. Видишь вон тот каменный дом?» — указав в определенном направлении. — «Ну так вот, там живет адвокат Демен, иди к нему и изложи свое дело; я думаю, он тебе поможет. Держись за него. Не давай ему покоя, пока он не поможет. Я уверен, если ты надавишь на него, он сделает это для тебя». Ей не потребовалось дополнительных уговоров, и она затрусила своей особой походкой в направлении его дома так быстро, как только могла — а ведь она не была обременена чулками, туфлями или какой-либо другой тяжелой одеждой. Когда она изложила ему свою историю в своей страстной манере, он несколько мгновений смотрел на нее, словно пытаясь понять, не наблюдает ли он новый вид рода человеческого, а затем сказал, что если она заплатит ему пять долларов, он вернет ей сына в течение двадцати четырех часов. «Как же, — ответила она, — у меня нет денег, и отроду не было ни доллара!» На это он заявил: «Если ты отправишься к тем квакерам в Попплтаун, которые возили тебя в суд, они без сомнения помогут тебе набрать пять долларов наличными; и ты получишь своего сына через двадцать четыре часа с того момента, как принесешь мне эту сумму». Она стремглав совершила поездку в Попплтаун, расстояние до которого составляло миль десять; собрала сумму, значительно превосходящую названную барристером; затем, крепко зажав деньги в кулаке, притрусила обратно и выплатила адвокату гонорар, превышавший требуемый. Когда люди спрашивали ее, что она сделала с остатком, она отвечала: «О, я добыла их для адвоката Демена и отдала ему». Ей говорили, что она глупа поступив так; что ей следовало оставить все, что выше пяти долларов, и купить себе на них туфли. «О, мне сейчас не нужны ни деньги, ни одежда, мне нужен только сын; и если пять долларов могут вернуть его, то за большие деньги его точно вернут». И если бы адвокат вернул их ей, она уверяла, что ни за что бы не приняла их. Она была абсолютно согласна отдать ему каждую монету, какую только могла раздобыть, лишь бы он вернул ей потерянного сына. Более того, те пять долларов, что он потребовал, предназначались в награду тому, кто отправится за ее сыном и его хозяином, а не за его собственные услуги.

Адвокат снова подтвердил свое обещание, что она получит сына через двадцать четыре часа. Но Изабелла, не имея никакого представления об этом промежутке времени, по несколько раз на дню заходила узнать, не прибыл ли ее сын. Однажды, когда служанка открыла дверь и увидела ее, она с удивлением воскликнула: «Надо же, эта женщина опять пришла!» Тогда та задумалась, не слишком ли часто она ходит. Когда появился адвокат, он сказал ей, что двадцать четыре часа истекут лишь на следующее утро; если она зайдет тогда, то увидит сына. На следующее утро Изабель была у дверей адвоката еще в постели. Теперь он уверял ее, что утром считается время до полудня; и что до полудня ее сын будет здесь, ибо он послал за ним знаменитого «Мэтти Стайлза», который непременно доставит мальчика и его хозяина в назначенный час, живыми или мертвыми — в этом он был уверен. И велел ей больше не приходить; он сам сообщит ей об их прибытии.

После обеда он появился у мистера Рутцера (место это адвокат подыскал для нее, пока она ожидала прибытия мальчика) и заверил ее, что сын приехал; но что тот наотрез отказывается признавать мать или каких-либо родственников в этом месте и заявляет, «что она должна пойти и опознать его». Она отправилась в контору, но при виде ее мальчик громко зарыдал и стал воспринимать ее как некое страшное существо, которое собирается увезти его от доброго и любящего друга. Он даже опустился на колени и со слезами умолял их не забирать его от его дорогого хозяина, который привез его с ужасного Юга и был так добр к нему.

Когда его расспросили насчет страшного шрама на лбу, он ответил: «Фаулеровская лошадь сбросила». А про шрам на щеке: «Это оттого, что налетел на повозку». Отвечая на эти вопросы, он умоляюще смотрел на своего хозяина, словно говоря: «Если это ложь, ты сам велел мне ее сказать; пусть по крайней мере вы останетесь довольны».

Судья, заметив его поведение, велел мальчику забыть о хозяине и слушать только его. Но мальчик продолжал отрекаться от матери и цепляться за хозяина, повторяя, что его мать не живет в таком месте. Тем не менее матери позволили опознать сына, а эсквайр Демен заявил, что требует мальчика для нее на том основании, что тот был продан за пределы штата вопреки законам, в таких случаях изданным и приличествующим — упомянул о наказаниях, полагающихся за указанное преступление, и о сумме денег, которую провинившийся должен выплатить, если кто-то пожелает преследовать его в судебном порядке за совершенное правонарушение. Изабелла, сидевшая в углу и едва смевшая дышать, думала про себя: «Если я только смогу забрать мальчика, эти 200 долларов могут остаться тому, кто еще захочет судиться — я уже сделала достаточно, чтобы нажить себе врагов» — и она трепетала при мысли о тех грозных врагах, которых, вероятно, настроила против себя, будучи такой беспомощной и презренной. Когда прения завершились, Изабелла поняла слова судьи, объявившего в качестве решения суда, что «мальчик должен быть передан в руки матери — не имея иного хозяина, иного распорядителя, иного проводника, кроме матери». Это постановление было исполнено; его передали в ее руки, в то время как мальчик жалобно умолял не отбирать его у дорогого хозяина, твердя, что она не его мать и что его мать не живет в таком месте. И прошло немало времени, прежде чем адвокат Демен, клерки и Изабелла совместными усилиями смогли успокоить страхи ребенка и убедить его, что Изабелла вовсе не ужасное чудовище, каким его, судя по всему, приучили считать в последние месяцы, и которое, уводя его от хозяина, уводит от всего доброго и обрекает на всякое зло.

Когда добрые слова и сладости наконец утихомирили его страхи, и он смог прислушаться к их объяснениям, он сказал Изабелле: «Ну да, ты и впрямь похожа на мою маму»; и она вскоре сумела дать ему понять кое-что об обязательствах, которые на нем лежат, и о тех отношениях, в которых он состоит как с ней самой, так и со своим хозяином. Не теряя времени, она принялась осматривать мальчика и к своему величайшему изумлению обнаружила, что от макушки до пят мозоли и затвердения на всем его теле страшнее всего было лицезреть. Свою спину он описал как похожую на ее пальцы, если сложить их вместе.

«Небеса! Что это все такое?» — воскликнула Изабель. Он ответил: «Это там, где Фаулер порол, пинал и бил меня». Она воскликнула: «О, Господи Иисусе, взгляни! Посмотри на моего бедного ребенка! О Господи, „воздай им вдвойне“ за все это! О мой Бог, Пит, как же ты это вытерпел?»

«О, это пустяки, маменька — если бы вы увидели Филлис, я полагаю, вы бы испугались! У нее был маленький ребенок, и Фаулер полосовал ее так, что молоко вместе с кровью текло по ее телу. Вы бы испугались при виде Филлис, маменька».

Когда Изабелла спросила: «Что же сказала мисс Элиза*, Пит, когда с тобой так скверно обошлись?» — он ответил: «О, маменька, она говорила, что хотела бы, чтобы я был с Белл. Иногда я заползал под крыльцо, маменька, кровь текла со всех сторон, и моя спина прилипала к доскам; а иногда мисс Элиза приходила и смазывала мои раны мазью, когда все уже ложились в постель и спали».

Примечание: *Имеется в виду миссис Элиза Фаулер.

СМЕРТЬ МИССИС ЭЛИЗЫ ФАУЛЕР.

Как можно скорее она нашла для Питера место сторожа замков в местечке под названием Вахендалл, неподалеку от Гринкиллса. Устроив его дела, она навестила свою сестру Софию, жившую в Ньюберге, и провела зиму в нескольких разных семьях, где была знакома. Какое-то время она оставалась в семействе мистера Латина, который приходился родственником Соломону Гедни; а последний, обнаружив Изабель у своего кузины, пустил в ход все свое влияние, чтобы убедить того, будто она великая смутьянка и крайне докучливая особа, что она ввела его в расходы на несколько сотен долларов, сочиняя ложь о нем и особенно о его сестре и ее семье по поводу ее мальчика, в то время как последний жил у них в таком довольстве, как джентльмен, — и со своей стороны он не стал бы советовать друзьям давать ей приют или поощрять ее. Тем не менее его кузены Латины смотрели на вещи иначе, чем его собственные чувства, и потому его слова не возымели на них никакого действия, и они держали ее у себя до тех пор, пока у них находилась для нее хоть какая-то работа.

Затем она отправилась навестить своего бывшего хозяина Дюмона. Едва она прибыла туда, как вошел мистер Фред. Уорин и, увидев Изабель, приветливо обратился к ней с вопросом, «чем она промышляет нынче». Получив ответ, что «ничем особенным», он попросил ее зайти к нему в хозяйство и помочь его домашним, поскольку кое-кто из них болел и им требовались лишние рабочие руки. Она с радостью согласилась. Когда мистер У. удалился, хозяин захотел узнать, почему она желает помогать людям, которые называли ее «худшим из дьяволов», как выразился мистер Уорин в зале суда — ведь он был дядей Соломона Гедни и присутствовал на описанном нами судебном процессе, — и заявлял, «что она просто дура, а он бы на ее месте не стал этого делать». — «О, — ответила она ему, — я не стану обращать на это внимания и очень рада, что люди забывают свой гнев на меня». Она перешла к ним, слишком счастливая от осознания того, что их обида прошла, и принялась за работу с легким сердцем и твердой волей. Не успела она поработать в таком настроении и часа, как младшая дочь мистера Уорина вбежала в комнаты, восклицая с воздетыми руками: «Небеса и земля, Изабелла! Фаулер убил кузину Элизу!» — «Тьфу, — сказала Изабель, — эка невидаль — он чуть было не прикончил моего ребенка; его спас только Бог». Имея в виду, что она вовсе не удивлена случившемуся, ибо человек, чье сердце достаточно ожесточено, чтобы обращаться с простым ребенком так, как обошлись с ее сыном, по ее мнению, больше похож на демона, чем на человека, и готов на совершение любого преступления, к которому его подтолкнут страсти. Девочка добавила, что об этом пришло известие в письме по почте.

Сразу после этого известия Соломон Гедни и его мать вошли прямо в комнату миссис Уорин, где вскоре она услышала звуки чьего-то чтения. Ей показалось, будто внутренний голос нашептывает ей: «Поднимись наверх и послушай». Сначала она засомневалась, но голос стал настойчивее: «Поднимись и послушай!» Она поднялась наверх, несмотря на всю необычность того, чтобы рабы оставляли работу и входили без спросу в комнату хозяйки с единственной целью увидеть или услышать то, что там можно увидеть или услышать. Но в этот раз, говорит Изабелла, она вошла в дверь, закрыла ее, прислонилась к ней спиной и стала слушать. Она увидела их и услышала чтение: «Он сбил ее с ног кулаком, прыгнул на нее коленями, сломал ключицу и вырвал трахею! Затем он попытался бежать, но был пойман, арестован и заперт в железный застенок для надежности!» А родственников просили спуститься вниз и забрать бедных невинных детей, которые в один короткий день стали сиротами при живых родителях.

Если это повествование когда-нибудь попадется на глаза тем невинным жертвам чужой вины, пусть они не слишком глубоко переживают этот рассказ; но, уповая на Того, кто видит конец от начала и управляет исходами, пребудут в уверенности, что хотя они физически и могут пострадать за чужие грехи, оставаясь верными самим себе, их высшие и более прочные интересы никогда не пострадают по такой причине. Этот рассказ следовало бы замолчать ради их же блага, если бы сейчас столь часто не отрицали тот факт, что рабство стремительно подрывает всякое подлинное уважение к человеческой жизни. Мы знаем, что этот единый случай не служит доказательством обратного; но, добавляя его к перечню трагедий, еженедельно приходящих к нам с почтой с Юга, разве не можем мы признать их неопровержимыми доказательствами? Газеты подтвердили это сообщение о страшном происшествии.

Когда Изабелла дослушала письмо, и все были слишком поглощены собственными чувствами, чтобы обратить на нее внимание, она вернулась к работе, а ее сердце переполняли противоречивые эмоции. Она была потрясена ужасным злодеянием; она оплакивала судьбу любимой Элизы, которую столь незаслуженно и варварски оторвали от ее трудов и забот нежной матери; и, «последнее по порядку, но не по значению» в развитии ее характера и духа, ее сердце обливалось кровью за пострадавших родственников — даже тех из них, что «смеялись над ее бедой и издевались, когда приходил ее страх». Ее мысли долго и сосредоточенно вились вокруг этой темы и удивительной цепи событий, сговорившихся привести ее в тот день в тот дом, чтобы выслушать эту новость — в тот дом, где она никогда в жизни не была ни до, ни после, и куда ее пригласили люди, еще так недавно пылавшие к ней гневом. Все это казалось ей необычайным, и она расценивала это как проявление особого Божьего провидения. Ему отчетливо виделось, что их неестественная утрата была ударом возмездного правосудия; но ее сердце не находило в себе сил торжествовать или ликовать над ними. Она чувствовала, что Бог превзошел ожидания в ответе на ее молитву, когда она в душевном муках воскликнула: «О Господи, воздай им вдвойне!» Она говорила: «Я не смела прямо-таки порицать Бога; но язык моего сердца был таков: „О мой Бог! Это чересчур — я не совсем это имела в виду, Боже!“» Это был страшный удар для близких покойной; а ее эгоистичная мать (которая, по словам Изабеллы, подняла такой «шум из-за своего мальчика не от привязанности, а чтобы настоять на своем») помешалась рассудком и, бросая из стороны в сторону в бреду, громко звала свою бедную убитую дочь: «Элиза! Элиза!»

Помешательство миссис Г. было делом понаслышке, поскольку Изабелла больше не видела ее после суда; но у нее нет причин сомневаться в правдивости услышанного. Изабель так и не смогла узнать о дальнейшей судьбе Фаулера, однако весной 49-го до нее дошли слухи, будто его детей видели в Кингстоне — причем об одном из них отзывались как о милой, интересной девочке, хотя ореол печали опускался подобно вуали вокруг нее.

ДУХОВНЫЙ ОПЫТ ИЗАБЕЛЛЫ.

Теперь мы обратимся от внешней и временной жизни нашей героини к ее внутренней и духовной жизни. Всегда интересно и поучительно прослеживать работу человеческого ума сквозь испытания и тайны бытия; особенно ума от природы мощного, оставленного, как в ее случае, почти целиком на произвол собственного разума и случайных влияний, встреченных на пути; и в особенности подмечать восприятие им того божественного «света, который просвещает всякого человека, приходящего в мир».

Мы видим, как по мере рассвета знаний истина и заблуждение странным образом переплетаются; здесь — светлое пятно, озаренное правдой, а там — омраченное и искаженное ложью; и состояние такой души можно сравнить с пейзажем на ранней заре, где солнце великолепно золотит одни предметы и заставляет другие отбрасывать удлиненные, искаженные, а порой и безобразные тени.

Ее мать, как мы уже говорили, рассказывала ей о Боге. Из этих бесед ее зарождающийся ум вывел заключение, что Бог — это «великий человек», неизмеримо превосходящий других людей своей силой; а поскольку Он пребывает «высоко в небе», то способен видеть все, что происходит на земле. Она верила, что Он не только видит, но и записывает все ее поступки в огромную книгу, подобно тому как ее хозяин вел учет всему, что не хотел забывать. Но у нее не было мысли, что Бог знает хоть одну ее мысль до тех пор, пока она не произнесет ее вслух.

Как мы уже упоминали, она всегда помнила наставления своей матери, во всех подробностях выкладывая перед Богом свои беды, моля Его о спасении и твердо уповая на то, что Он пошлет ей избавление. Будучи еще ребенком, она услышала историю об оставленном в одиночестве в тылу отступающей армии раненом солдате, беспомощном и голодающем, который уплотнил саму землю вокруг себя непрестанными коленопреклоненными молитвами к Богу о помощи, пока та не подоспела. Этот рассказ глубоко запечатлелся в ее сознании идеей о том, что если она тоже будет возносить свои прошения под открытым небом, говоря очень громко, то будет услышана куда быстрее; следовательно, она стала искать подходящее место для этого своего уединенного убежища. Местом, выбранным ею для ежедневных молитв, был небольшой островок на небольшой речушке, заросший крупными кустами ивы, под которыми овцы проложили свои извилистые уютные тропки; укрываясь там от палящих лучей полуденного солнца, они предавались неге в прохладной тени изящных ив под журчание крошечных водопадов серебристых вод. Это было уединенное место, выбранное ею за красоту, укромность и потому, что она полагала, будто там, под шум воды, сможет говорить с Богу громче, не будучи услышанной никем из случайных прохожих. Избрав свое святилище на оконечности островка, где после разделения вновь сходился поток, она обустроила его, раздвинув ветки кустарника из центра и переплетя их снаружи наподобие стены, создавая круглую арочную нишу, целиком состоящую из изящной ивы. Сюда она приходила ежедневно, а в трудные времена — значительно чаще.

В ту пору ее молитвы, или, точнее говоря, «беседы с Богом», были совершенно самобытными и уникальными, и их стоило бы сохранить, если бы можно было передать интонации и манеру вместе со словами; однако адекватного представления о них записать невозможно, пока интонации и манера остаются невыразимыми.

Иногда она повторяла «Отче наш» на своем нижненемецком наречии, которому ее научила мать; все остальное проистекало из побуждений ее собственного незатейливого ума. Она в мельчайших деталях пересказывала Богу все свои беды и страдания, вопрошая по ходу дела: «Ты считаешь это правильным, Боже?» — и завершала мольбой об избавлении от зла, какова бы ни была его природа.

Она разговаривала с Богом так непринужденно, словно Он был таким же созданием, как она сама, и в тысячу раз более свободно, чем если бы она находилась перед каким-нибудь земным владыкой. С малейшей долей благоговения или страха она требовала удовлетворения всех своих самых насущных нужд, и порой ее требования граничили с приказами. Она чувствовала, что Бог обязан ей куда больше, чем она Ему. В ее омраченном видении Он казался ей в каком-то смысле обязанным исполнять ее волю.

Теперь ее сердце сжимается от ужаса, когда она вспоминает те шокирующие, почти богохульные разговоры с великим Иеговой. И она считала большим счастьем для себя, что, в отличие от земных владык, Его бесконечная природа сочетала в себе нежного отца с всеведущим и всемогущим Создателем вселенной.

Сначала она начала обещать Богу, что если Он поможет ей выбраться из всех невзгод, она отблагодарит Его тем, что станет очень хорошей; и эту добродетель она замыслила как плату Богу. Она не могла придумать никакой пользы, которая досталась бы ей или ее ближним от того, что она ведет праведную жизнь и совершает щедрые самопожертвования ради блага других; если не считать Бога, она видела во всем этом лишь изнурительное, требующее суровых усилий покаяние, которое, как она вскоре обнаружила, было куда легче пообещать, чем исполнить.

Дни шли за днями — возникали новые испытания, призывалась на помощь божественная сила, и те же обещания повторялись; и каждую следующую ночь обнаруживалось, что ее часть договора осталась невыполненной. Теперь она начала оправдываться перед Богом, говоря Ему, что не может быть хорошей в нынешних обстоятельствах; но если Он даст ей новое место и хороших хозяина и хозяйку, она сможет быть хорошей и непременно станет ею; и она прямо оговаривала, что будет хорошей один день, чтобы показать Богу, какой хорошей она будет все остальное время, когда Он окружит ее правильными влияниями и избавит от искушений, которые так жестоко одолевали ее тогда. Но увы! Когда наступала ночь, и она сознавала, что поддалась всем своим искушениям и полностью не сдержала данное Богу слово, пробыв час в молитвах и обещаниях, а в следующий впав в грехи гнева и сквернословия, это отупляющее рефлексию раздумье отягощало ее душу и омрачало ее радость. И все же она не принимала это близко к сердцу, а продолжала повторять свои требования о помощи и обещания платы, будучи каждый раз твердо намерена в сердце своем не нарушить в этот день своего данного слова.

Так погибала внутренняя искра, подобно только разгорающемуся пламени, когда ждешь, будет ли оно гореть дальше или погаснет, пока не наступила долгожданная перемена, и она не оказалась на новом месте, у доброй хозяйки, которая никогда не подстрекала и без того доброго хозяина быть с ней суровым; короче говоря, в месте, где ей буквально не на что было жаловаться и где какое-то время она была счастлива больше, чем могла выразить словами. «О, все там было таким приятным, и добрым, и хорошим, и таким уютным; всего вдоволь; поистине, это было прекрасно!» — восклицала она.

Здесь, у мистера Ван Вагенера, — как читатель без труда догадается, она у него и была, — она чувствовала себя настолько счастливой и довольной, что Бога совершенно забыли. Зачем ее мыслям было обращаться к Тому, кто был знаком ей лишь как помощник в беде? Теперь у нее не было никаких бед; каждая ее молитва получила ответ в мельчайших подробностях. Она была избавлена от своих гонителей и искушений, ей отдали ее младшего ребенка, а остальных, как она знала, у нее не было средств содержать, если бы они были при ней, и она смирилась с тем, что оставила их позади. Их отец, который был намного старше Изабеллы и который предпочитал отбыть свой срок в рабстве, чем терпеть хлопоты и опасности избранного ею пути, остался с ними и мог приглядывать за ними — хотя они могут сделать друг для друга сравнительно немного, пока остаются в рабстве; и эту малость раб, подобно людям в любом другом положении жизни, не всегда расположен исполнять. Есть рабы, которые, копируя эгоизм стоящих у власти в своем поведении по отношению к ближним, попавшим в силу немощи или болезни в зависимость от их милосердия, позволяют им страдать из-за нехватки той доброты и заботы, оказать которые они вполне в силах.

Рабам в этой стране всегда разрешалось отмечать главные, если не некоторые из меньших праздников, соблюдаемых католиками и Англиканской церковью; от многих из них не требовалось никакой работы в течение нескольких дней, а на Рождество им почти повсеместно предоставлялась целая неделя отдыха, за исключением, пожалуй, выполнения нескольких обязанностей, которые абсолютно необходимы для комфорта семей, которым они принадлежат. Если требуется много работы, их нанимают для ее выполнения и платят за нее так, как если бы они были свободны. Более трезвая часть из них тратит эти праздники на то, чтобы заработать немного денег. Большинство навещает знакомых, ходит на вечеринки и балы, и немалая часть тратит их на низменное распутство. Эта передышка от тяжелого труда предоставляется им всеми верующими независимо от вероисповедания и, вероятно, проистекает из того факта, что многие из первых рабовладельцев были членами Англиканской церкви.

Фредерик Дуглас, отдавший свое великое сердце и благородные таланты целиком делу продвижения своей попранной расы, говорил: «Судя по тому, что я знаю о влиянии праздников на раба, я считаю их одним из самых эффективных средств в руках рабовладельца для подавления духа бунта. Если бы рабовладельцы разом отказались от этой практики, я не сомневаюсь ни малейшего мига, что это привело бы к немедленному восстанию среди рабов. Эти праздники служат проводниками, или предохранительными клапанами, для выпуска бунтующего духа порабощенного человечества. Если бы не они, раб был бы доведен до дичайшего отчаяния, и горе рабовладельцу в тот день, когда он отважится убрать или затруднить работу этих проводников! Предупреждаю его, что в таком случае среди них высвободится дух, бояться которого следует сильнее, чем самого ужасного землетрясения».

Когда Изабелла пробыла у мистера Ван Вагенера несколько месяцев, она увидела приближение одного из праздников. Она знает его только под голландским названием Пингстер, как она его называет, но я думаю, что по-английски это была Троица. Она говорит, что «оглянулась назад в Египет», и все там выглядело «так приятно», когда она мысленно увидела, как все ее прежние товарищи наслаждаются своей свободой хотя бы недолгое время, а также своими привычными застольями, и в сердце своем она страстно захотела быть с ними. Перед ее мысленным взором эта картина контрастировала с тихой, мирной жизнью, которую она вела с прекрасными людьми из Вакендала, и она казалась настолько унылой и лишенной событий, что самый этот контракт служил лишь усилению ее желания вернуться, чтобы хотя бы еще раз разделить с ними грядущие празднества. Эти чувства уже некоторое время занимали тайный уголок ее груди, когда однажды утром она сказала миссис Ван Вагенера, что ее старый хозяин Дюмон придет в этот день и что она вернется с ним домой на обратном пути. Те выразили некоторое удивление и спросили ее, откуда она почерпнула эти сведения. Она ответила, что никто ей ничего не говорил, но она чувствует, что он придет.

Это казалось одним из тех «событий, которые отбрасывают свою тень вперед»; ибо еще до наступления ночи мистер Дюмон появился. Она сообщила ему о своем намерении поехать с ним домой. Он с улыбкой ответил: «Я не возьму тебя обратно; ты сбежала от меня». Подумав, что его манера противоречит его словам, она не почувствовала отпора, но приготовила себя и ребенка; и когда ее бывший хозяин уселся в открытую повозку дирборн, она направилась к ней, намереваясь поместить себя и ребенка сзади и поехать с ним. Но прежде чем она достигла экипажа, рассказывает она, Бог явил Себя ей с внезапностью удара молнии, показав ей «в мгновение ока, что Он везде» — что Он пронизывает вселенную — «и что нет такого места, где не было бы Бога». Она мгновенно осознала свой великий грех — то, что она забыла своего всемогущего Друга и «всегдашнего помощника в беде». Все ее невыполненные обещания встали перед ней, как взволнованное море, чьи волны достигают высоты гор; и ее душа, казавшаяся сплошной массой лжи, содрогнулась в ужасе от «грозного взгляда» Того, с кем она прежде разговаривала так, словно Он был таким же существом, как она сама; и теперь она с радостью спряталась бы в недрах земли, чтобы избежать Его устрашающего присутствия. Но она ясно видела, что нет такого места, даже в аду, где бы Его не было; и куда же ей бежать? Еще один такой «взгляд», как она выразилась, — и она почувствовала, что будет уничтожена навсегда, подобно тому как человек дыханием своих уст «задувает лампу», так что не остается ни единой искры.

Жуткий страх перед уничтожением охватил ее теперь, и она ждала, не будет ли она «другим взглядом» стерта с лица земли — поглощена, подобно тому как огонь лижет масло, с которым он соприкасается.

Когда же второй взгляд наконец не последовал и ее внимание снова обратилось к внешним вещам, она заметила, что ее хозяин уехал, и, громко воскликнув: «О, Боже, я и не знала, что Ты такой огромный», вошла в дом и попыталась возобновить свою работу. Но движения внутреннего человека были слишком поглощающими, чтобы уделять много внимания своим делам. Она хотела поговорить с Богом, но ее мерзость решительно запрещала это, и она не была способна вознести прошение. «Что! — сказала она. — Неужели я снова совру Богу? Я говорила Ему одну лишь ложь; и неужели я заговорю снова и скажу Богу еще одну ложь?» Она не могла; и теперь она начала желать, чтобы кто-нибудь заговорил с Богом за нее. Тогда между ней и Богом словно открылось пространство, и она почувствовала, что если бы кто-нибудь, достойный в глазах небес, заступился за нее от собственного имени и не дал Богу узнать, что это исходило от нее, столь недостойной, Бог мог бы даровать это. Наконец некий друг словно предстал между ней и оскорбленным Божеством; и она почувствовала себя освеженной столь же ощутимо, как если бы в жаркий день зонт был помещен между ее палящей головой и палящим солнцем. Но кем был этот друг? — стал следующим вопросом. Была ли это Диенсия, которая так часто оказывала ей помощь? Она посмотрела на нее своим новым зрением — и о! та тоже казалась вся «в ранах и гноящихся язвах», как и она сама. Нет, это был кто-то совершенно отличный от Диенсии.

«Кто ты?» — воскликнула она, когда видение прояснилось в отчетливый образ, лучащийся красотой святости и сияющий любовью. Затем она произнесла, обращаясь вслух к таинственному гостю: «Я»

знаю тебя, и я не знаю тебя». Что означало: «Ты кажешься мне совершенно знакомым; я чувствую, что ты не только любишь меня, но что ты всегда любил меня, — но я не знаю тебя — я не могу назвать тебя по имени». Когда она произносила: «Я знаю тебя», субъект видения оставался отчетливым и спокойным. Когда она говорила: «Я не знаю тебя», он беспокойно двигался из стороны в сторону, словно взволнованные воды. Поэтому, пока она без перерыва повторяла: «Я знаю тебя, я знаю тебя», чтобы видение могло сохраниться — «Кто ты?» — было криком ее сердца, и вся ее душа слилась в одной глубокой молитве о том, чтобы это небесное лицо открылось ей и осталось с ней. Наконец, после того как она согнула и душу, и тело от напряженности этого желания, пока дыхание и силы не стали покидать ее и она не могла больше удерживать свое положение,

пришел ответ, отчетливо гласящий: «Это Иисус». «Да, — ответила она, — это Иисус».

До этих душевных переживаний она слышала упоминания об Иисусе в чтении или в речах, но из услышанного у нее не сложилось впечатления, что он кем-то иным, кроме выдающегося человека, подобного Вашингтону или Лафайету. Теперь же он предстал перед ее восхищенным мысленным взором столь мягким, столь добрым и во всех отношениях прекрасным, и он так сильно любил ее! И как странно, что он всегда любил ее, а она и не знала об этом! И какое великое благодеяние он оказал тем, что встал между ней и Богом! И Бог больше не был для нее ужасом и страхом.

Она не стала спорить о сути даже в собственных мыслях — примирил ли он ее с Богом или Бога с ней (хотя теперь она считает первое), будучи лишь

слишком счастливой оттого, что Бог больше не казался ей поящим огнем, а Иисус был «прекраснее всех тысяч». Ее сердце теперь было полно радости и ликования, какими оно прежде было полно ужаса и в какой-то момент отчаяния. В свете ее великого счастья мир облачился в новую красоту, самый воздух искрился, словно усыпанный алмазами, и был благоуханным от небес. Она созерцала неприступные барьеры, существовавшие между ней и великими мира сего, как мир называет величие, и проводила удивительные сравнения между ними и союзом, существовавшим между ней и Иисусом — Иисусом, превосходяще прекрасным, а также великим и могущественным; ибо таким он ей казался, хотя выглядел лишь человеком; и она высматривала его телесное появление, чувствуя, что узнает его, если увидит; и когда он придет, она пойдет и поселится с ним, как с дорогим другом.

Ей не было дано увидеть, что он любит кого-то еще; и она думала, что если другие узнают и полюбят его так же, как она, ее оттолкнут и забудут, поскольку сама она лишь бедная невежественная рабыня, в которой мало что может привлечь к ней его внимание. И когда при ней отзывались о нем, она мысленно говорила: «Как! Другие знают Иисуса? Я думала, что никто не знает Иисуса, кроме меня!» — и она испытывала некоторое ревнивое чувство, как бы ее не обокрали в ее вновь обретенном сокровище.

Однажды, слушая чтение, она вообразила, будто услышала намек на то, что Иисус был женат, и поспешно спросила, была ли у Иисуса жена. «Что! — сказал читатель. — У Бога есть жена?» — «Разве Иисус — это Бог?» — спросила Изабелла. — «Да, конечно же он», — последовал ответ. С этого времени ее представления об Иисусе стали более возвышенными и духовными; и она иногда говорила о нем как о Боге в соответствии с полученным ею учением.

Но когда ей просто сказали, что христианский мир сильно разделен во мнениях относительно природы Христа — одни верят, что он равен Отцу, что он есть Бог сам по себе и в себе, «истинный Бог от истинного Бога»; другие — что он «возлюбленный», «единородный Сын Божий»; а третьи — что он есть или, вернее, был лишь простым человеком, — она ответила: «Об этом я знаю только то, что сама видела. Я не видела его Богом; иначе как бы он мог стоять между мной и Богом? Я видела его как друга, стоящего между мной и Богом, через которого любовь струилась, как из источника». Теперь же, вместо того чтобы выражать свои взгляды на характер и служение Христа в соответствии с какой-либо существующей богословской системой, она говорит, что верит: Иисус — это тот же дух, который был в наших прародителях, Адаме и Еве, в самом начале, когда они вышли из рук своего Создателя. Когда они согрешили через непослушание, этот чистый дух покинул их и улетел на небеса; что он оставался там, пока снова не вернулся в образе Иисуса; и что до личного союза с ним человек — лишь животное, обладающее исключительно животным духом.

Она уверяет, что в самые темные часы у нее не было страха перед каким-либо худшим адом, чем тот, который она тогда носила в своей груди; хотя он всегда рисовался ей в самых мрачных красках и угрожал ей в качестве возмездия за все ее проступки. Ее греховность, а также святость Бога и Его вездесущее присутствие, наполнявшее бескрайность и грозившее ей постоянным уничтожением, составляли бремя ее видения ужаса. Ее вера в молитву равна ее вере в любовь Иисуса. Ее слова таковы: «Пусть другие говорят что угодно об эффективности молитвы, я верю в нее и буду молиться. Слава Богу! Да, я всегда буду молиться», — восклицает она, с величайшим энтузиазмом складывая руки вместе.

Некоторое время после счастливой перемены, о которой мы упоминали, молитвы Изабеллы во многом сохраняли свой прежний характер; и пока она в глубокой скорби трудилась ради возвращения своего сына, она молилась с неизменностью и усердием; и в качестве образца можно привести следующее: «О, Боже, Ты знаешь, как сильно я страдаю, ибо я говорила Тебе об этом снова и снова. Теперь, Боже, помоги мне вернуть моего сына. Если бы Ты был в беде, как я, и я могла бы помочь Тебе, как Ты можешь мне, думаешь, я бы не сделала этого? Да, Боже, Ты знаешь, я бы сделала это». «О, Боже, Ты знаешь, у меня нет денег, но Ты можешь заставить людей сделать это для меня, и Ты должен заставить людей сделать это для меня. Я никогда не дам Тебе покоя, пока Ты не сделаешь этого, Боже». «О, Боже, сделай так, чтобы люди услышали меня — не позволяй им прогнать меня, не выслушав и не помогла мне». И она ни на йоту не сомневалась, что Бог услышал ее и особым образом расположил сердца бездумных клерков, выдающихся адвокатов, суровых судьей и других — между которыми и ею легла, казалось ей, почти бесконечная пропасть — выслушать ее жалобу с терпеливым и уважительным вниманием, подкрепив ее всей необходимой помощью. Ощущение собственной ничтожности в глазах тех, с кем она боролась за свои права, порой падало на нее тяжелым грузом, сбросить который с ее угасающего духа не могло ничто, кроме ее непоколебимой уверенности в руке, которая, как она верила, была сильнее всех остальных, вместе взятых. «О! как ничтожно я себя чувствовала», — повторяла она с мощным ударением. «И вы бы не удивились, если бы могли видеть меня в моем невежестве и нищете, семенящую по улицам, бедно одетую, с непокрытой головой и босиком! О, только Бог мог заставить таких людей выслушать меня; и Он сделал это в ответ на мои молитвы». И это совершенное доверие, основанное на скале Божества, было защищающей душу крепостью, которая, вознеся ее над бастионами страха и оградив от козней врага, влекла ее вперед в борьбе, пока враг не был повержен и победа не была одержана.

Теперь мы увидели Изабеллу, ее младшую дочь и ее единственного сына владеющими по крайней мере своей номинальной свободой. Было сказано, что свобода самых свободных из цветных людей этой страны — лишь номинальная; но как бы ни была она урезана и ограничена в лучшем случае, она представляет собой колоссальный отход от рабства живой собственности. Этот факт оспаривается, я знаю; но я не испытываю доверия к честности подобных сомнений. Если они высказываются искренно, я не уважаю суждение, которое выносит такое решение.

Ее муж, уже весьма преклонных лет и немощного здоровья, был эмансипирован вместе с остальными взрослыми рабами штата по закону следующим летом, 4 июля 1828 года.

В течение нескольких лет после этого события он был способен зарабатывать скудные средства к существованию, а когда не мог сделать и этого, то зависел от «холодной милости мира» и умер в богадельне. Изабелле приходилось обеспечивать себя и двоих детей; ее заработок был мизерным, поскольку в то время плата женщинам лишь ненамного превышала ноль; и ей, несомненно, приходилось постигать азы экономии — ибо какие рабы, которым никогда не позволялось делать никаких оговорок или расчетов для себя, когда-либо обладали адекватным представлением об истинной ценности времени или, по сути, любой материальной вещи во вселенной? Для таких людей «бережное использование» — это мелочность, а «электричество» — слово, вызывающее насмешку. Конечно, она была не в состоянии создать для себя дом, у священного очага которого она могла бы собрать свою семью, по мере того как та постепенно выбиралась из тюрьмы рабства; дом, где она могла бы взращивать их привязанность, заботиться об их нуждах и прививать развивающимся умам своих детей те принципы добродетели и ту любовь к чистоте, правде и благожелательности, которые навсегда должны составлять основу жизни, полной пользы и счастья. Нет — все это было далеко за пределами ее возможностей и средств в большем чем одном смысле; и это следует принимать во внимание всякий раз, когда проводится сравнение между успехами, достигнутыми ее детьми в добродетели и благочестии, и успехами тех, кто воспитывался в мягком тепле солнечного очага, где скапливаются добрые влияния, а дурные тщательно исключаются — где «правило за правилом и заповедь за заповедью» ежедневно привносятся в их повседневные дела — и где, короче говоря, задействовано каждое средство, которое самоотверженные родители могут пустить в ход ради одной из самых дорогих целей родительской жизни, — содействия благополучию своих детей. Но упаси Бог, чтобы это предположение было вырвано из своего первоначального намерения и использовано для того, чтобы оградить кого-либо от заслуженного упрека! Дети Изабеллы уже в том возрасте, когда отличат добро от зла, и могут легко получить справку по любому вопросу, в котором они все еще сомневаются; и если они теперь позволяют увлечь себя искушениями на пути разрушителя или забывают о том, что причитается матери, которая так много сделала и выстрадала ради них и которая теперь, когда она спускается в долину лет и чувствует, что ее здоровье и силы угасают, будет обращать свои полные ожиданий глаза к ним за помощью и утешением столь же инстинктивно, сколь ребенок обращает свой полный доверия взор к нежно любящему родителю, когда ищет подспорья или сочувствия (ибо теперь их очередь делать работу и нести бремена жизни, так все должны нести их по очереди, по мере того как катится колесо жизни) — если, говорю я, они забудут это, свой долг и свое счастье, и последуют противоположным путем греха и безумия, они неизбежно утратят уважение мудрых и добрых и обнаружат, когда уже слишком поздно, что «дорога нарушителя трудна».

НОВЫЕ ИСПЫТАНИЯ.

Читатель простит эту мимолетную проповедь, пока мы возвращаемся к нашему повествованию.

Мы говорили, что мечты Изабеллы и ее мужа наяву — тот план, который они вынашивали относительно того, что они сделают и какими удобствами будут обладать, когда обретут свободу и собственный небольшой дом, — все они обратились в «тонкий воздух» из-за отсрочки их свободы до столь позднего дня. Эти обманчивые надежды так и не суждено было осуществить, и перед ней постепенно открывался новый ряд испытаний. Это были истощающие душу испытания заботой о ее детях, разбросанных повсюду и подвергающихся неизбежной опасности со стороны искушений врага, притом что у них почти не было твердых принципов, которые могли бы их поддержать.

«О, — говорит она, — как мало я сама знала о том, как лучше всего наставлять их и давать им советы! И все же я делала все, что знала тогда, когда была с ними. Я водила их на религиозные собрания; я разговаривала с ними, молилась за них и вместе с ними; когда они поступали плохо, я ругала их и секла».

Изабелла и ее сын были свободны около года, когда они отправились жить в город Нью-Йорк — место, которого она, несомненно, избежала бы, если бы могла предвидеть, что там для нее уготовано; ибо этот взгляд в будущее научил бы ее тому, чему она научилась лишь на горьком опыте: пагубные влияния, исходящие из такого города, вовсе не были лучшим подспорьем для воспитания, начатого так, как начиналось воспитание ее детей.

Ее сын Питер в то время, о котором мы говорим, находился как раз в том возрасте, когда ни один юноша не должен подвергаться искушениям подобного места, оставаясь беззащитным, если не считать хрупкой руки матери, которая сама была там служанкой. Он рос высоким, ладно сложенным, живым подростком с быстрым соображением, мягким и жизнерадостным нравом, во многом открытым, щедрым и располагающим к себе, но со слабой способностью противостоять искушениям и готовой изобретательностью в поиске путей и средств для осуществления своих планов и сокрытия от матери и ее друзей всего того, что, как он знал, не встретит их одобрения. Как нетрудно догадаться, он вскоре оказался втянут в круг приятелей, которые вовсе не улучшили ни его привычки, ни его нравственность.

Прошло два года, прежде чем Изабелла узнала, какую репутацию Питер завоевывает среди своих низких и никчемных сотоварищей — выступая под вымышленным именем Питера Уильямса; и она начала испытывать родительскую гордость за многообещающий вид своего единственного сына. Но увы! Эта гордость и радость вскоре рассеялись, когда удручающие факты, касающиеся его, один за другим дошли до ее изумленного слуха. Подруга Изабеллы, дама, которая была весьма очарована хорошим нравом, находчивостью и чистосердечными признаниями Питера, когда его загоняли в угол, и которая говорила, что «он так толково соображает, что он должен получить образование, если кто-либо вообще должен», — заплатила десять долларов в качестве платы за обучение, чтобы он посещал школу мореплавания. Но Питер, мало склонный тратить часы досуга на учебу, когда он мог развлекаться танцами или иным образом со своими закадычными приятелями, исправно ходил и делал правдоподобные отговорки учителю, который принимал их за чистую монету вместе с десятью долларами миссис —, и в то время как его мать и ее подруга верили, что он совершенствуется в школе, он, к их скрытой скорби, совершенствовался в совершенно другом месте или местах и на совершенно противоположных принципах. Они также подыскали ему прекрасное место кучера. Но, нуждаясь в деньгах, он продал свою ливрею и другие вещи, принадлежавшие его хозяину; тот же, проникшись к нему добрым расположением, принял во внимание его юность и не позволил закону обрушиться на его голову со всей строгостью. Тем не менее он продолжал злоупотреблять своими привилегиями и ввязываться в новые неприятности, из которых мать неизменно его выручала. Каждый раз она много разговаривала с ним, убеждала его и увещевала; и он с таким совершенным простодушием раскрывал перед ней всю свою душу, рассказывая, что никогда не собирался делать зла, — как его увлекали дальше, мало-помалу, пока прежде, чем он успел осознать это, он не оказался в беде, — как он пытался быть хорошим и как, когда он хотел им быть, «зло присутствовало при нем», — поистине, он и сам не знал, как это получалось.

Его мать, начиная чувствовать, что город — не место для него, настаивала на том, чтобы он отправился в море, и отправила бы его на военный корабль, но Питер был не расположен соглашаться на это предложение, пока город и его радости были ему доступны. Изабелла теперь стала жертвой мучительных страхов, опасаясь, что следующий день или час принесут весть о каком-то ужасном преступлении, совершенном или совершенном при пособничестве ее сына. Она благодарила Господа за то, что избавил ее от этой гигантской скорби, поскольку все его дурные поступки никогда не расценивались в глазах закона выше чем мелкие правонарушения. Но поскольку она не видела никаких улучшений в Питере, в качестве последней меры она решила оставить его на время без помощи, чтобы он сам понес наказание за свое поведение и посмотрел, какой эффект это на него произведет. В час испытания она осталась тверда в своем решении. Питер снова попал в руки полиции и послал за матерью, как обычно; но она не пришла ему на помощь. В крайности он послал за Питером Уильямсом, уважаемым цветным цирюльником, чье имя он носил и который иногда помогал молодым преступникам выпутаться из неприятностей и увозил их от городских опасностей, нанимая на китобойные суда.

Любопытство этого человека было пробуждено тем фактом, что преступник носил его собственное имя. Он отправился в Томбс и расспросил о его деле, но не мог поверить тому, что Питер рассказывал ему о своей матери и семье. Тем не менее он выкупил его, и Питер пообещал покинуть Нью-Йорк на судне, которое должно было отплыть в течение недели. Он пошел навестить мать и сообщил ей о том, что с ним произошло. Она выслушала его с недоверием, как пустую сказку. Он попросил ее пойти с ней и убедиться во всем самой. Она пошла, не веря его рассказу до тех пор, пока не оказалась перед мистером Уильямсом и не услышала, как он говорит ей: «Я очень рад, что помог вашему сыну; он очень нуждался в сочувствии и помощи; но я и подумать не мог, что у него здесь такая мать, хотя он и уверял меня в этом».

Главной бедой Изабеллы теперь был страх, как бы ее сын не обманул своего благодетеля и не пропал к моменту отплытия судна; но он горячо умолял ее доверять ему, ибо говорил, что решил исправиться и намерен сдержать свое слово. Сердце Изабеллы не знало покоя до самого времени отплытия, когда Питер прислал мистера Уильямса и другого знакомого ей гонца сказать ей, что он уплыл. Но целый месяц после этого она ждала, что он появится из какого-нибудь укромного уголка города и предстанет перед ней; так сильно она боялась, что он все еще ненадежен и поступает дурно. Но он не появлялся, и в конце концов она поверила, что он действительно уехал. Он уплыл летом 1839 года, и его друзья ничего о нем не слышали, пока его мать не получила следующее письмо, датированное «17 октября 1840 года»:

МОЯ ДОРОГАЯ И ЛЮБИМАЯ МАТЬ:

«Пользуюсь этой возможностью, чтобы написать вам и сообщить, что я здоров и надеюсь застать вас в том же здравии. Я попал на борт того же злополучного судна „Дон“ с Нантакета. С сожалением должен сообщить, что меня однажды сурово наказали, засунув голову в огонь из-за других людей. У нас были неудачи, но надеемся на лучшие времена. На борту около 230 человек, но мы надеемся, что, если удача нам не улыбнется, родители встретят меня с благодарностью. Я хотел бы узнать, как поживают мои сестры. Живут ли мои кузены еще в Нью-Йорке? Получили ли вы мое письмо? Если нет, наведите справки у мистера Пирса Уайтинга. Хотел бы, чтобы вы ответили мне как можно скорее. Я ваш единственный сын, находящийся так далеко от вашего дома, на просторах соленого океана. Я повидал мир больше, чем когда-либо ожидал, и если я когда-нибудь благополучно вернусь домой, я расскажу вам обо всех своих бедах и невзгодах. Мама, я надеюсь, ты не забыла меня, твоего дорогого и единственного сына. Я хотел бы узнать, как поживают София, Бетси и Ханна. Надеюсь, вы все простите мне все, что я сделал. Ваш сын, ПЕТР ВАН ВАГЕНЕР».