«Мифы Нового Света: Трактат о символизме и мифологии красной расы Америки»

Венегас, «История Калифорнии», т. I, стр. 91: Лондон, 1759.

Когольюдо, «История Юкатана», кн. IV, гл. III.

Александр фон Гумбольдт утверждал, что у кечуа были другие, очень обстоятельные термины для обозначения сторон света, основанные на положении солнца («Виды природы», т. II, стр. 368). Но выдающийся натуралист упустил из виду буквальное значение фраз, которые он приводит для севера и юга: intip chaututa chayananpata и intip chaupunchau chayananpata, буквально «солнце, прибывающее к полуночи», «солнце, прибывающее к полудню». Это явно переводы испанских hacia la media noche, hacia el medio dia, ибо они не могли возникнуть у народа, живущего на экваторе или к югу от него.

Кэтлин, «Письма и заметки», т. I, письмо 22; Лаонтан, «Мемуары», т. II, стр. 151; Гумилья, «История Ориноко», стр. 159.

О поклонении кресту в Мексике и на Юкатане и его неизменном значении как символа богов дождя см. Иштлильшочитль, «История чичимеков», стр. 5; Саагун, «Всеобщая история вещей Новой Испании», кн. I, гл. II; Гарсия, «Происхождение индейцев», кн. III, гл. VI, стр. 109; Паласиос, «Описание провинции Гватемала», стр. 29; Когольюдо, «История Юкатана», кн. IV, гл. IX; Вильягутьерре Сотомайор, «История Ицы и Лакандона», кн. III, гл. 8; можно упомянуть и многих других.

Риверо и Чуди, «Перуанские древности», стр. 162, вслед за Х. Акостой.

Лоскиль, «История миссии евангелических братьев», стр. 60.

Хокинс, «Очерк страны криков», стр. 75. Лапхэм и Пиджен упоминают, что в штате Висконсин найдено много невысоких курганов в форме креста, лучи которого направлены по сторонам света. В них нет останков. Не были ли это алтари, воздвигнутые Четырем Ветрам? В мифологии дакота, населявших тот регион, ветры всегда представлялись в виде птиц, и для креста у них есть туземное название, буквально означающее «распростертый москитный ястреб» (Риггс, «Словарь языка дакота», см. соответствующую статью). Его название у майя — vahom che, «дерево воздвигнутое или установленное», причем прилагательное взято из военного лексикона и подразумевает защиту или покровительство, как воин поднимает копье или щит (Ланда, «Сообщение о делах в Юкатане», стр. 65).

Сквайр, «Символ змея в Америке», стр. 98.

ГЛАВА IV.

СИМВОЛЫ ПТИЦЫ И ЗМЕЯ.

Отношения человека к низшим животным. — Два из них, Птица и Змей, выбраны как символы превыше всех остальных. — Птица по всей Америке — символ облаков и ветров. — Значение определенных видов. — Символическое значение змея, производное от способа его передвижения, ядовитого укуса и способности очаровывать. — Обычно символ молнии и вод. — Гремучая змея как символический вид в Америке. — Военный амулет. — Крест Паленке. — Бог богатства. — Оба символа лишены морального значения.

Те истории, которые немцы называют Thierfabeln (басни о животных), где действующими лицами являются различные виды зверей, по-видимому, доставляют особое удовольствие детям и непросвещенным народам. Кто не вспомнит с восторгом, как он питал свою детскую фантазию проделками Лиса Рейнеке или трагическими приключениями Красной Шапочки и Волка? У каждого народа есть совокупность таких сказок, и любопытно отметить, как одно и то же животное с одними и теми же приписываемыми чертами характера появляется во всех них. Лис всегда хитер, волк прожорлив, сова мудра, а осел глуп. Возникал вопрос, были ли такие черты изначально действительно приписаны животным или же их введение в рассказ предназначалось лишь как приятная фигура речи для обозначения классов людей. Мы не можем сомневаться, что имело место первое. Возвращаясь к заре цивилизации, мы находим эти отношения не как забавные вымыслы, а как мифы, воплощающие религиозные догматы, где звери-герои почитаются как предки человечества, даже как законные претенденты на молитвы и хвалу человека.

Человек, венец творения, молящийся зверю — зрелище настолько унизительное, что ради нашего общего человеческого достоинства мы можем искать объяснение, наименее принижающее величие нашего рода. Мы должны помнить, что как охотник первобытный человек всегда был противопоставлен диким существам лесов, столь превосходящим его в своей немой уверенности инстинкта, быстроте движений, мышечной силе, постоянном и достаточном «одеянии». Их пути направлялись разумом, выходящим за пределы его прорицания, и они добывали пропитание без особого труда и хлопот. Они не боялись темноты, столь ужасной для него, но по ночам звали друг друга на языке, смысл которого он не мог постичь, но в котором, он не сомневался, было столько же смысла, сколько в его собственном. Он не узнавал в себе тех богоподобных качеств, которые были призваны наделить его властью над миром, в то время как гораздо яснее, чем мы, он видел хитрые и странные способности своих антагонистов. Поэтому они были для него не низшими, а равными — даже высшими. Он не сомневался, что когда-то обладал их инстинктом, а они — его языком, но что какое-то некромантическое заклятие было наложено на них обоих, чтобы держать их врозь. Никто, кроме могущественного колдуна, не мог разрушить эти чары, но такой человек мог понимать пение птиц и вой диких зверей, а при случае превращаться в то или иное животное и носиться по лесу, воздуху или водам, как ему заблагорассудится. Поэтому он поклонялся не зверю, а той части вездесущего божества, которую, как он думал, он воспринимал под его формой.

Превыше всех остальных два подраздела животного мира настолько приковали внимание людей своими необычными способностями и так часто входят в мифы каждого народа земного шара, что правильное понимание их символической ценности является необходимым предварительным условием для обсуждения божественных легенд. Это Птица и Змей. Мы не ошибемся, если будем искать причины их превосходства в той легкости, с которой их особенности предлагали чувственные образы, с помощью которых можно было передать идею божественности, всегда присутствующую в душе человека, всегда стремящуюся к членораздельному выражению.

Птица обладает непостижимой силой полета; она парит в атмосфере, она несется на ветрах, она взмывает к небесам, где обитают боги; ее оперение окрашено в цвета радуги и заката; ее песня была первым намеком человека на музыку; она презирает комья земли, которые мешают его шагам, и гордо пролетает над горами и пустошами, где он устало бредет. Он не видит более завидного существа; он полагает, что боги и ангелы тоже должны иметь крылья; и тешит себя фантазией, что и он когда-нибудь сбросит эти оковы глины и поднимется на крыльях к небесным обителям. Все живые существа, говорят эскимосы, обладают душой (tarrak), но особенно птицы. Как посланники из верхнего мира и толкователи его указов, полет и крик птиц всегда тревожно наблюдались как предзнаменования важного значения. «Есть одна птица, в особенности, — отмечает путешественник Кореал о туземцах Бразилии, — которую они считают добрым предзнаменованием. Ее печальное пение слышится скорее ночью, чем днем. Дикари говорят, что она послана их умершими друзьями, чтобы принести им новости из иного мира и ободрить их перед лицом врагов». В Перу и Мексике существовала коллегия авгуров, соответствующая по своему назначению ауспициям Древнего Рима, которые не практиковали иных средств гадания, кроме наблюдения за полетом и попыток истолковать песни птиц. Столь естественным и общим является такое суеверие, и столь широко распространено уважение, которое оно до сих пор вызывает в цивилизованных и христианских странах, что нет смысла призывать свидетелей, чтобы показать, что оно повсеместно преобладало и у красной расы. Что запечатлело его с удвоенной силой в их воображении, так это общее убеждение, что птицы были не только божественными вестниками, но и видимыми духами их усопших друзей. Поухатаны считали, что некая маленькая лесная птица принимает души их князей после смерти, и они религиозно воздерживались от причинения ей вреда; в то время как ацтеки и различные другие народы думали, что все добрые люди в качестве награды за заслуги превращаются в конце жизни в пернатых певцов рощи и в этой форме проводят определенный срок в тенистых беседках Рая.

Но обычное значение птицы как символа указывает на другую аналогию — на ту, которая появляется в таких привычных выражениях, как «крылья ветра», «летящие облака». Подобно ветру, птица проносится через воздушные пространства, поет в лесах и шуршит на своем пути; подобно облаку, она парит в воздухе и отбрасывает тень на землю; подобно молнии, она бросается с небес на землю, чтобы поразить свою ничего не подозревающую добычу. Эти тропы были истинами для диких народов, и, ведомые тем законом языка, который заставлял их воспринимать все как одушевленное или неодушевленное, — сам по себе продукт более глубокого закона мышления, побуждающего нас приписывать жизнь всему, что движется, — они не нашли животного, более подходящего для их целей здесь, чем птица. Поэтому алгонкины говорят, что птицы всегда создают ветры, что они создают водяные смерчи, а облака — это расправление и трепетание их крыльев; навахо — что в каждой стороне света стоит белый лебедь, который является духом порывов, дующих из его жилища; а дакота — что на западе находится дом Вакиньяна, «Летящих», бризов, которые посылают бури. Так же они часто объясняют гром как звук облачной птицы, хлопающей крыльями, а молнию — как огонь, который вспыхивает от ее следов, подобно искрам, которые разбрасывает буйвол, когда он несется по каменистой равнине. Грозовая туча была птицей и для карибов, и они воображали, что она производит молнию в истинно карибской манере, выдувая ее через полый тростник, точно так же, как они по сей день мечут свои отравленные дротики. Тупи, ирокезы, атапаски, безусловно, возможно, все семьи красной расы, были подвержены этому убеждению; у всех них, вероятно, можно было бы обнаружить, что те же фигуры речи использовались при сравнении облаков и ветров с пернатыми видами, что и у нас, однако с тем существенным различием, что если у нас это фигуры и ничего более, то для них они выражали буквальные факты.

Каким важным символом они стали! Ибо ветры, облака, производящие гром и изменения, происходящие в постоянно меняющейся панораме неба, приносящие дождь, повелители времен года, и не только это, но и первичный тип души, жизни, дыхания человека и мира — все это в их роли в мифологии не уступает ничему. Поэтому как символ этих величественных сил, как посланник богов и как воплощение усопших духов, никого не удивит, если они обнаружат, что образ птицы наиболее заметно фигурирует в мифах красной расы.

Иногда какой-то конкретный вид, по-видимому, был выбран как наиболее подобающий этим достойным атрибутам. Ни один гражданин Соединенных Штатов не станет утверждать, что инстинкт ввел в заблуждение туземцев нашей территории, когда они с почти единодушного согласия выбрали великого американского орла как ту птицу, которая превыше всех остальных подходит для олицетворения верховного контроля и самых восхитительных качеств. Его перья составляли военный флаг криков, а его изображения, вырезанные из дерева, или его чучело венчали их советные ложи (Бартрам); никто, кроме признанного воина, не смел носить их у чероки (Тимберлейк); а дакота позволяли такую честь только тому, кто первым коснулся трупа общего врага (Де Смет). Натчезы и аканзасы, по-видимому, воздавали ему даже религиозные почести и устанавливали его в своих самых священных святилищах (Сьер де Тонти, Дю Прац); и совершенно ясно, что его перья так высоко ценились не столько для украшения, сколько как знак достоинства и признанный символ ценности. Туземцы Зуни в Нью-Мексико использовали четыре его пера, чтобы представить четыре ветра в своих призывах о дожде (Уиппл), и, вероятно, именно орлу поклонялось племя в Верхней Калифорнии (акагчемем) под именем Панес. Отец Джеронимо Боскана описывает его как вид стервятника и рассказывает, что один из них приносился в жертву ежегодно, с торжественной церемонией, в храме каждой деревни. Ни капли крови не проливалось, а тело сжигалось. И все же с такой верой, которая поразила даже католика, туземцы утверждали и верили, что это была та же самая птица, которую они приносили в жертву каждый год; более того, что та же самая птица была убита каждой из деревень!

Сова считалась ацтеками, киче, майя, перуанцами, арауканами и алгонкинами священной для владыки мертвых. «Сова» была одним из имен мексиканского Плутона, чье царство находилось на севере, и ветер с той стороны, как полагали чиппева, создавался совой, как южный — бабочкой. Как птица ночи, она была подходящим посланником того, кто правит тьмой могилы. Что-то во взгляде этого существа, когда оно мудро таращится и моргает на свету, или, возможно, то, что оно работает, пока другие спят, снискало ему характер мудрости. Так, жрецы криков носили с собой в качестве знака своей ученой профессии чучело одной из этих птиц, тем самым скромно намекая на свой эрудированный склад ума, а культурный герой монки из Калифорнии был изображен, подобно Палладе Афине, имеющим сову в качестве своего неразлучного спутника (Венегас).

Как спутника бога света и воздуха и, следовательно, как антитезу сове, ацтеки почитали птицу под названием кетцаль, которая, как я полагаю, является видом попугая. Ее оперение имеет ярко-зеленый оттенок и ценилось необычайно высоко как украшение. Она была одним из символов и частью имени Кетцалькоатля, их мифического цивилизатора, и принцем всех видов певчих птиц, мириады которых, согласно легендам, сопровождали его в его странствиях.

Нежные и священные ассоциации, которые так широко защищали голубя от вреда, о чем, например, упоминает Ксенофонт у древних персов, были не совсем чужды племенам Нового Света. Ни гуроны, ни манданы не убивали их, ибо верили, что в них обитают души усопших, и говорят, хотя и на менее достоверных основаниях, что они пользовались подобной неприкосновенностью у мексиканцев. Их мягкое и жалобное воркование и скромный рыжеватый оттенок широко завоевали симпатию человека и связали их с его более нежными чувствами.

«Мудры, как змеи, и кротки, как голуби» — это антитеза, которая могла бы иметь хождение на любом человеческом языке. Они являются эмблемами взаимодополняющих, часто противопоставляемых качеств. Из всех животных змей — самый загадочный. Неудивительно, что он завладел воображением наблюдательного дитя природы. Единственный из существ, он быстро передвигается без ног, плавников или крыльев. «Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не знаю», — сказал мудрый царь Соломон; и главными из них были «путь орла на небе, путь змея на скале».

Его извилистый путь ни на что так не похож, как на путь извилистой реки, которую поэтому мы часто называем змеевидной. Так же поступали и индейцы. Кеннебек, река в штате Мэн, на языке алгонкинов означает «змея», а Антитем, ручей в Мэриленде трагической известности, на ирокезском диалекте имеет то же значение. Как легко дикари, толкуя образ буквально, могли сделать змея речным или водяным богом! Многие виды, будучи земноводными, подтверждали бы эту идею. Озеро, питаемое бесчисленными извилистыми ручейками, втекающими в него, вполне подходит для сказочного жилища короля змей. Так, несомненно, случилось, что и у алгонкинов, и у ирокезов существовал миф о том, что в великих озерах обитает змей-монстр вспыльчивого нрава, который, если его не задобрить подобающими подношениями, поднимал бурю или ломал лед под ногами тех, кто осмеливался ступить на его владения, и проглатывал их.

Гремучая змея была видом, почти исключительно почитаемым красной расой. Она медленно нападает, но чрезвычайно ядовита и обладает силой василиска привлекать в пределах досягаемости своего прыжка мелких птиц и белок. Вероятно, это много обсуждаемое очарование — не что иное, как провоцирование их своим присутствием возле гнезд к нападению и к рискованным все более близким подходам к врагу в надежде заставить его отступить, пока, оказавшись в пределах его смертоносного броска, они не становятся жертвами своей опрометчивости. Я часто наблюдал, как кошка ведет себя подобным образом. Какое бы объяснение ни было принято, факт не подлежит сомнению и всегда приписывается неразмышляющими людям какому-то дьявольскому заклятию, наложенному на них животным. Они обладают такой же странной восприимчивостью к влиянию определенных звуков, как и гадюки, в чем и заключается секрет заклинателей змей. Большинство индейских магов были знакомы с этой особенностью. Они использовали ее с поразительным эффектом, чтобы поставить вне сомнения свое общение с невидимыми силами и доказать могущество своих собственных духов-хранителей, которые таким образом позволяли им безнаказанно обращаться с самыми ядовитыми из рептилий. Хорошо известная антипатия этих змей к определенным растениям, например, к лещине, которая, будучи обвязанной вокруг лодыжек, является эффективной защитой от их нападений, и, возможно, какое-то противоядие от их яда, используемое магами, привели к их частому включению в религиозные церемонии. Такие представления должны были производить глубокое впечатление на зрителей и в соответствующей степени способствовать славе исполнителя. «Кто такой маниту?» — спрашивает мистический гимн меда алгонкинов. «Тот, — следует ответ, — кто ходит со змеем, ступая по земле, он — маниту». И тесная связь этого символа с самыми священными тайнами религии, самыми темными загадками Непознанного, отражена в их языке, а также в языке их соседей дакота, в обоих из которых одни и те же слова — маниту, вакан, — выражающие божественность в самом широком смысле, также используются как родовые термины, обозначающие этот вид животных! Этот странный факт не лишен параллелей, ибо как в арабском, так и в иврите слово «змея» имеет много производных, означающих общение с демоническими силами, занятие магией и обращение к духам-помощникам.

Благочестивый основатель Моравской братии, граф Цинцендорф, однажды обязан был своей жизнью этому глубоко укоренившемуся суеверию. Он посещал миссионерскую станцию среди шауни в долине Вайоминг. Недавние ссоры с белыми необычайно раздражили этот неукротимый народ, и они решили сделать его своей первой жертвой. После того как он удалился в свою уединенную хижину, несколько их воинов подкрались к нему и, осторожно приподняв угол ложи, заглянули внутрь. Почтенный муж сидел перед небольшим огнем, с томом Священного Писания на коленях, погруженный в чтение священных слов. Пока они смотрели, огромная гремучая змея, не замеченная им, проползла через его ноги и свернулась в кольцо в приятном тепле огня. Немедленно несостоявшиеся убийцы оставили свое намерение и бесшумно удалились, убежденные, что это действительно человек Божий.

Более уникальной чертой, чем любая из этих, является привычка сбрасывать кожу каждую весну, тем самым как бы обновляя свою жизнь. В умеренных широтах гремучая змея, подобно листьям и цветам, скрывается с глаз в холодное время года, а с возвращением ласкового тепла облачается в новую и блестящую шкуру. Ее сброшенную кожу тщательно собирали дикари и хранили в «медицинской сумке» как обладающую целебными свойствами высокого достоинства. Сама по себе таким образом бессмертная, они думали, что она может передать свою жизненную силу им. Поэтому, когда мать мучилась в сильной боли и приближалась опасность, что ребенок родится бездыханным, присутствующие женщины спешили поймать какую-нибудь змею и дать ей выпить ее крови.

Хорошо известно, что в античном искусстве это животное было символом Эскулапа, и по сей день профессор Агассис обнаружил, что индейцы мауэ, живущие между верховьями рек Тапажос и Мадейра в Бразилии, всякий раз, когда они придают форму какому-либо «remedio» (лекарству), придают ему форму змеи.

Вероятно, это представление о том, что она ежегодно омолаживается, привело к ее принятию в качестве символа Времени у ацтеков; или, возможно, поскольку они вели счет по солнцам, а фигура солнца, круг, не соответствует ничему одушевленному, кроме змеи с хвостом во рту, как бы пожирающей саму себя, это могло быть его происхождением. Любое из них более вероятно, чем то, что символ возник из глубокомысленного размышления о том, что время «никогда не кончается, все начинается, все создает, все разрушает», как было предположено.

Однако только в последние несколько лет значение символа змея во всей его полноте было удовлетворительно объяснено, а его частое повторение обосновано. Путем тщательного анализа греческой и немецкой мифологии д-р Шварц из Берлина показал, что значением, которое является первостепенным по отношению ко всем остальным в этой эмблеме, является молния; значение, извлеченное из тесной аналогии, которую змея в своем движении, быстром прыжке и смертельном укусе имеет с зигзагообразным курсом, быстрой вспышкой и внезапным ударом электрического разряда. Он даже заходит так далеко, что предполагает, что именно благодаря этому сходству змея впервые приобрела почитание людей. Но это экстравагантность, не подтвержденная более тщательными исследованиями. Он далее показал с большой меткостью иллюстраций, как из-за своих грозных эффектов молния, небесный змей, стала богом ужаса и противником таких героев, как Беовульф, Св. Георгий, Тор, Персей и другие, мифические представления страшной войны стихий во время грозы; как из-за своей связи с наступающим летом и оплодотворяющими ливнями она несла противоположный характер божества плодородия, богатства и изобилия; как, иногда поджигая леса, куда она ударяет, она ассоциировалась с мифами о нисхождении огня с небес, и как в народном воображении, где она падает, она разбрасывает перуны во все стороны, кремни, которые вспыхивают при ударе, считались этими осколками и породили поклонение камням, столь частое в старом мире; и как, наконец, распространенный миф о короле змей, увенчанном сверкающим камнем или носящем рог, является лишь еще одним типом молнии. Не принимая безоговорочно все эти выводы, я покажу, насколько они верны в основном при применении к мифам Нового Света, и тем самым проиллюстрирую, как красная раса — одной крови и одной веры с нашими собственными далекими предками в языческой Европе и Центральной Азии.

Не требуется больших усилий воображения, чтобы уподобить молнию змее. Не требуется никакой особой остроты, чтобы разгадать загадку Шиллера:—

“Unter allen Schlangen ist eine

Auf Erden nicht gezeugt,

Mit der an Schnelle keine,

An Wuth sich keine vergleicht.”

Когда отец Бютё был миссионером среди алгонкинов в 1637 году, он спросил их мнение о природе молнии. «Это огромный змей, — ответили они, — которого извергает Маниту; вы можете видеть изгибы и складки, которые он оставляет на деревьях, в которые ударяет; и под такими деревьями мы часто находили огромных змей». «Вот вам новая философия!» — восклицает отец. Так шауни называли гром «шипением великого змея»; а Тлалок, тольтекский бог грома, держал в руке змея из золота, чтобы олицетворять молнию. По этой причине карибы говорили о боге грозы как о великом змее, обитающем во фруктовых лесах, а в легендах киче другие имена для Хуракана, урагана или грозы, — это Сильный Змей, Тот, кто мечет вниз, ссылаясь на молнию.

Среди гуронов в 1648 году иезуиты обнаружили ходячую легенду о том, что где-то существует змей-монстр по имени Оннионт, который носил на голове рог, пронзавший скалы, деревья, холмы, короче, все, с чем он сталкивался. Тот, кто мог достать кусок этого рога, был удачливым человеком, ибо это был верный амулет и приноситель удачи. Гуроны признавались, что никому из них не посчастливилось найти монстра и сломать его рог, да и вообще они не имели представления о его местонахождении; но их соседи, алгонкины, время от времени поставляли им небольшие фрагменты за большую плату. Ясно, что миф был внушен им в корыстных целях их торгующими посетителями. Теперь среди алгонкинов племя шауни сделало больше, чем все остальные вместе взятые, для внедрения и распространения религиозных легенд и церемоний. С самых ранних времен они, по-видимому, имели особую склонность к экстазам, обманам и фантазиям, которые составляли духовную жизнь их соратников. Их постоянно кочевой образ жизни приводил их в контакт с мифами многих народов. И крайне вероятно, что они первыми принесли рассказ о рогатом змее от криков и чероки. Он широко фигурировал в легендах обоих этих племен.

Последние рассказывали, что однажды в ущельях их гор обитал принц гремучих змей. Послушные подданные охраняли его дворец, и на его голове вместо короны сверкал драгоценный камень с чудесными магическими свойствами. Многие воины и маги пытались завладеть этим драгоценным талисманом, но были уничтожены ядовитыми клыками его защитников. Наконец, один, более изобретательный, чем остальные, пришел к блестящей идее облачиться в кожу, и благодаря этому устройству прошел невредимым через шипящий и щелкающий двор, сорвал сияющую драгоценность и с триумфом принес ее своему народу. Они хранили ее с религиозной заботой, выносили по государственным праздникам с торжественной церемонией, и около середины прошлого века, когда капитан Тимберлейк проник в их города, рассказали ему о ее происхождении.

Амулет, который крики дарили своим молодым людям, когда те отправлялись на тропу войны, был очень похожего характера. Он состоял из костей пантеры и рога сказочного рогатого змея. Согласно легенде, записанной неоспоримым авторитетом к концу прошлого века, великий змей обитал в водах; старики подходили к берегу и пели священные песни. Монстр поднимался на поверхность. Мудрецы возобновляли мистические песнопения. Он поднимался немного из воды. Снова они повторяли песни. На этот раз он показал свои рога, и они отрезали один. Еще в четвертый раз они пели, и когда он поднялся, чтобы послушать, отрезали оставшийся рог. Фрагмент этих рогов в «военном снадобье» защищал от вражеских стрел и приносил успех в конфликте.

В этих мифах, которые приписывают удачу рогу змея, тому рогу, который пронзает деревья и скалы, который поднимается из вод, который сверкает как драгоценный камень, который спускается с горных ущелий, мы не выйдем за рамки разумных рассуждений, если увидим в нем перун, знак оплодотворяющего дождя, символ силы молнии, рог небесного змея. Они строго метеорологичны по своему значению. И когда в более поздней алгонкинской традиции герой Мичабо появляется в конфликте с сияющим принцем змей, который живет в озере и затопляет землю своими водами, и уничтожает рептилию дротиком, и далее, когда победитель облачается в кожу своего врага и гонит остальных змей на юг, где в той широте молнии в последний раз видны осенью; или когда в традиционной истории ирокезов мы слышим о другом великом рогатом змее, поднимающемся из озера и охотящемся на людей, пока подобный бог-герой не уничтожает его перуном, мы не можем ошибиться, отвергая любую историческую или этическую интерпретацию и толкуя их как аллегории, которые сначала представляли атмосферные изменения, сопровождающие смену времен года и созревание урожая. Это повествования, передающие под приятными олицетворениями вести о той бесконечной борьбе, которую, как говорили дакота, вел с переменным успехом Унктахе против Ваукеона, Бог Вод против Громовой Птицы. Это те же истории, которые в старом мире были разработаны в борьбу Ормузда и Аримана, Тора и Мидгарда, Св. Георгия и Дракона и тысячи других.

Тем не менее, это была бы узкая теория естественной религии, которая не допускала бы иного значения для этих мифов. Множество других стихийных войн ведется вокруг нас, и применения, столь же разнообразные, как сама природа, лежат в этих примитивных творениях человеческой фантазии. Пусть только помнят, что в них никогда не было никакой морали, никогда не было никакого исторического смысла в младенчестве религиозной жизни.

В заклинании змей как доказательстве мастерства в магии и в символе молнии, которая приносит и огонь, и воду, которая в своем могуществе контролирует победу на войне, а в своей частоте — обильные урожаи дома, кроется секрет символа змея. Поскольку «военное снадобье» у племен Соединенных Штатов было фрагментом змея, и, таким образом, означая его несравненное мастерство в войне, ирокезы представляют своего мифического короля Ататархо облаченным только в черных змей; так что когда он хотел надеть новый костюм, он просто прогонял один набор и приказывал другому занять их места, так, по точно такому же мыслительному процессу, миф нахуа назначает матерью их бога войны Уицилопочтли Коатликуэ, «одеяние из змей»; ее местопребывание Коатепек, «холм змей»; и при ее родах говорят, что она произвела на свет змея. Статуя ее сына была окружена змеями, его скипетр был в форме змеи, его великий барабан был из змеиных шкур, а его статуя покоилась на четырех червеобразных кариатидах.

Будучи символом оплодотворяющих летних ливней, змея-молния была богом плодородия. Рожденная в атмосферных водах, она была подходящим атрибутом повелителя ветров. Но мы уже видели, что о ветрах часто говорили как о великих птицах. Отсюда и соединение этих двух эмблем в таких именах, как Кетцалькоатль, Гукумац, Кукулькан — все это титулы бога воздуха в языках Центральной Америки, означающие «Птица-змея». Здесь мы также видим разгадку того памятника, который так озадачивал американских антикваров, — креста в Паленке. Это плита на стене алтаря, изображающая крест, увенчанный птицей и поддерживаемый головой змеи. Последняя не очень четко определена на гравюре в книге «Путешествия» мистера Стивенса, но весьма отчетлива на фотографиях, сделанных господином Шарне, которые этот джентльмен был любезен мне показать. Крест, как я уже показывал ранее, был символом четырех ветров, а птица и змея — просто ребус бога воздуха, их повелителя. Кетцалькоатль, называемый также Йолькуатль, гремучая змея, был не менее тесно связан со змеями, чем с птицами. Вход в его храм в Мексике изображал пасть одной из этих рептилий, и в конце концов он исчез в провинции Коатцакоалько, месте сокрытия змеи, уплыв на восток в лодке из змеиных шкур. Все это относится к его власти над змеей-молнией.

Его также называли богом богатства и, следовательно, покровителем торговцев. Ибо с летними молниями приходят урожай и созревающие плоды, приходят богатство и торговля. Более того, «золотой цвет жидкого огня», как выразился Лукреций, естественно приводил там, где этот металл был известен, к тому, что его считали продуктом молнии. Так возникло множество тех сказаний о драконе, который сторожит сокровище в земле, и о змее, которая является подателем богатств, подобных тем, что были найдены у греков и древних германцев. Так было и в Перу, где богу богатства поклонялись в образе гремучей змеи, рогатой и волосатой, с хвостом из золота. Говорили, что она спустилась с небес на глазах у всего народа и что ее видела вся армия Инки. Неясно, в связи ли с этим, или как эмблемы своей доблести сами Инки выбрали своим гербом двух змей с переплетенными хвостами; возможно, одно для каждого из этих значений.

Поскольку гремучая змея, змея-молния, таким образом связана с пищей человека и сама, кажется, никогда не умирает, а ежегодно обновляет свою молодость, алгонкины называли ее «дедушкой» и «королем змей»; они боялись причинить ей вред; они верили, что она может даровать попутные ветры или вызвать губительные бури; увенчанная лунным серпом, она была постоянным символом жизни в их пиктографическом письме; а в знаках меда мифическая бабушка человечества ме сук кум ме го ква безразлично изображалась то старухой, то змеей. По тем же причинам Сиуакоатль, Змеиная Женщина, в мифах науа также называлась Тонанцин, наша мать.

Однако символу змеи в Америке было придано чрезмерное значение. Он имел такое зловещее значение в христианском искусстве, которое так хорошо сочеталось с любимой пословицей ранних миссионеров — «боги язычников суть дьяволы», — что, где бы они ни видели резьбу или изображение змеи, они сразу же узнавали в этом знак Князя Тьмы и записывали этот факт в свои записные книжки как неопровержимое доказательство своей заветной теории. Изучив весь вопрос, я убежден, что ни одно из племен красной расы не придавало этому символу какого-либо этического значения вообще, и что, будучи использованным для выражения атмосферных явлений и признания божественности в природных явлениях, он гораздо чаще олицетворял то, что было благоприятным и приятным, нежели обратное.

О том, что таковы были подлинные взгляды индейцев в отношении животного мира, см. Heckewelder, Acc. of the Ind. Nations, стр. 247; Schoolcraft, Ind. Tribes, iii. стр. 520.

Egede, Nachrichten von Grönland, стр. 156.

Voiages aux Indes Occidentales, часть ii. стр. 203: Амстердам, 1722.

Beverly, Hist. de la Virginie, книга iii. глава viii.

Schoolcraft, Ind. Tribes, v. стр. 420.

Mrs. Eastman, Legends of the Sioux, стр. 191: Нью-Йорк, 1849. Это заслуживающая доверия и достойная книга, что можно сказать о немногих сборниках индейских преданий. Они были собраны во время семилетнего проживания на наших северо-западных территориях и обычно словесно верны туземным рассказам.

Müller, Amer. Urreligionen, стр. 222, по De la Borde.

Acc. of the Inds. of California, гл. ix. Англ. пер. Робинсона: Нью-Йорк, 1847. Акагчемем были ветвью племени нетела, обитавшего близ миссии Сан-Хуан-Капистрано (см. Buschmann, Spuren der Aztek. Sprache и др., стр. 548).

На ацтекском языке называется Tecolotl, ночная сова; буквально — каменный скорпион. Перенос был мифологическим. Христиане добавили к этому слову tlaca, человек, и таким образом образовали имя для Сатаны, которое Прескотт и другие перевели как «разумная сова». Никакого подобного божества в древнем Анауаке не существовало (см. Buschmann, Die Voelker und Sprachen Neu Mexico’s, стр. 262).

Schoolcraft, Ind. Tribes, v. стр. 420.

William Bartram, Travels, стр. 504. Колумб обнаружил, что туземцы Антильских островов носили туники с вышитыми на них фигурами этих птиц. Prescott, Conq. of Mexico, i. стр. 58, примечание.

Rel. de la Nouv. France, An 1636, гл. ix. Catlin, Letters and notes, Lett. 22.

Rel. de la Nouv. France, An 1648, стр. 75; Cusic, Trad. Hist. of the Six Nations, часть iii. Последняя является работой туземного вождя тускарора. Она переиздана в «Индейских племенах» Скулкрафта, но представляет мало ценности.

Например, в Бразилии, Müller, Amer. Urrelig., стр. 277; на Юкатане, Cogolludo, Hist. de Yucathan, lib. iv. cap. 4; среди западных алгонкинов, Hennepin, Decouverte dans l’Amer. Septen. глава 33. Д-р Хэммонд высказал мнение, что североамериканские индейцы обладают таким же иммунитетом к яду гремучей змеи, какой некоторые африканские племена имеют к некоторым растительным ядам (Hygiene, стр. 73). Но его наблюдение должно быть ошибочным, ибо многие путешественники упоминают ужас, который внушали эти змеи, и частоту смертельных исходов от их укусов, напр. Rel. Nouv. France. 1667, стр. 22.

Narrative of the Captivity and Adventures of John Tanner, стр. 356.

См. словари Галлатина во втором томе Trans. Am. Antiq. Soc. под словом Snake. В арабском dzann — змея; dzanan — дух, душа или сердце. Так и в иврите nachas, змея, имеет много производных, означающих общение с демонами, колдовство, маг и т. д. См. Noldeke в Zeitschrift für Voelkerpsychologie und Sprachwissenschaft, i. стр. 413.

Alexander Henry, Travels, стр. 117.

Bost. Med. and Surg. Journal, том 76, стр. 21.

Schwarz, Der Ursprung der Mythologie dargelegt an Griechischer und Deutscher Sage: Берлин, 1860, passim.

Rel. de la Nouv. France: An 1637, стр. 53.

Sagen der Nord-Amer. Indianer, стр. 21. Это немецкий перевод части Legends of the N. Am. Inds. Джонса: Лондон, 1820. Их ценность как мифологического материала очень мала.

Torquemada, Monarquia Indiana, lib. vi. cap. 37.

Müller, Amer. Urrelig., 221, по De la Borde.

Le Livre Sacré des Quichés, стр. 3.

Rel. de la Nouv. France, 1648, стр. 75.

Memoirs of Lieut. Henry Timberlake, стр. 48: Лондон, 1765. Эта небольшая книга дает описание чероки более раннего периода, чем где-либо еще.

Hawkins, Sketch of the Creek Country, стр. 80.

Schoolcraft, Algic Researches, i. стр. 179 сл.; сравните ii. стр. 117.

Morgan, League of the Iroquois, стр. 159; Cusic, Trad. Hist. of the Six Nations, часть ii.

Mrs. Eastman, Legends of the Sioux, стр. 161, 212. В этом объяснении я отхожу от проф. Шварца, который собрал различные легенды, почти идентичные этим индейским (с которыми он не был знаком), и истолковал драгоценную корону или рог как летнее солнце, порожденное ранней весенней молнией. Ursprung der Mythologie, стр. 27, примечание.

Cusic, u. s., часть ii.

Эта замечательная реликвия была предметом длинной и содержательной статьи в Revue Américaine (том ii. стр. 69), написанной почтенным путешественником Де Вальдеком. Подобно мне — а я не видел его мнения до тех пор, пока вышеизложенное не было написано, — он объясняет крестообразный дизайн как указание на четыре стороны света, но предлагает это объяснение лишь как предположение, не ссылаясь на эти символы в том виде, в каком они появляются во многих других связях.

Schwarz, Ursprung der Mythologie, стр. 62 сл.

«Я допросил многих индейцев относительно этих деталей», — говорит рассказчик, монах-августинец, писавший в 1554 году, — «и все они подтвердили их как очевидцы» (Lettre sur les Superstitions du Pérou, стр. 106, изд. Ternaux-Compans. Этот документ очень ценен).

Narrative of John Tanner, стр. 355; Henry, Travels, стр. 176.

Torquemada, Monarquia Indiana, lib. vi. cap. 31.

ГЛАВА V.

МИФЫ О ВОДЕ, ОГНЕ И ГРОЗЕ.

Вода — древнейший элемент. — Ее использование в очищении. — Святая вода. — Обряд крещения. — Вода жизни. — Ее символы. — Ваза. — Луна. — Последняя — богиня любви и земледелия, но также болезней, ночи и боли. — Часто изображается в виде собаки. — Поклонение огню в форме поклонения Солнцу. — Вечный огонь. — Новый огонь. — Сожжение мертвых. — Поклонение страстям, но никакого полового дуализма в мифах, равно как и никакого фаллического культа в Америке. — Синтез поклонения Огню, Воде и Ветрам в Грозе, олицетворенной как Хаока, Тупа, Катекиль, Контиси, Эно, Тлалок, Мишкоатль и другие божества, многие из которых триедины.

Первобытный человек был животным во всем, кроме восприимчивости к культуре; главной заботой его времени было спать, сражаться и питаться; лишь его телесный комфорт имел значение в его глазах; и его боги были ничем, если они не касались его в этом. Холод, голод, жажда — вот гончие, которые всегда шли по его следу; вот те злые силы, которые, как он видел, постоянно похищали его соплеменников, постоянно направляя свои невидимые стрелы на него самого. Огонь, пища и вода были богами, которые сражались на его стороне; они были главными фигурами в его пантеоне, его самыми добрыми, возможно, самыми ранними божествами.

Почти единодушно мифологии отводят первенство воде. Она была первым из всего, родителем всего сущего. Даже сами боги были рождены водой, говорили греки и ацтеки. Космогонии не уходят дальше первобытного океана, который катил свои безбрежные волны сквозь безвременную ночь.

«Omnia pontus erant, deerant quoque litora ponto».

Земля, солнце, звезды — все лежало скрытым в ее бездонных пучинах. «Все мы», — гласила мексиканская крестильная формула, — «дети Чалчиутликуэ, Богини Воды», и то же самое говорили перуанцы о Мама Коча, ботокуды о Тару, туземцы Дарьена о Добайбе, ирокезы об Атаэнсик — все они матери человечества, все олицетворения воды.

Как объяснить такое единодушие? Не предположением о каких-то древних контактах между отдаленными племенами, а использованием воды как первоисточника и кормилицы, существенной предпосылки жизни. Оставляя в стороне аналогию, представленную материнскими водами, питающими нерожденного ребенка, и не подчеркивая, насколько она незаменима как напиток, многие функции, которые этот элемент выполняет в природе, легко приводят к предположению, что он должен был предшествовать всему остальному. Утоляя жажду, она оживляет жизнь; как роса и дождь, она питает растение, а когда ее нет, семя погибает в земле, и леса, и цветы одинаково увядают; как источник, река и озеро, она обогащает долину, предлагает безопасные убежища и обеспечивает запасы рыбы; как океан, она представляет собой наиболее подходящий тип бесконечного. Она очищает, она освящает; она производит, она сохраняет. «Тела, если они не растворены, не могут действовать», — такова максима самой ранней химии. Очень правдоподобно, поэтому, она была принята как источник всех вещей.

Поклонение ручьям, источникам и озерам, или, скорее, духам — их правителям, преобладало повсюду; иногда открыто потому, что они давали пищу, как это было в случае с мохо, которые называли себя детьми озера или реки, на которой стояла их деревня, и боялись переселяться, чтобы их родитель не рассердился; иногда потому, что они были средством орошения, как в Перу, или по более общим мифическим причинам. Роща у источника во всяком поклонении природе — это готовое святилище сильфов, которые живут в ее прозрачных волнах и таинственно лепечут на мелководье. На таком месте в наших штатах Мексиканского залива редко не удается найти жертвенный курган древних обитателей, и на таких туземцы Центральной Америки имели обыкновение воздвигать свои алтари (Хименес). Озера — естественные центры цивилизации. Подобно свайным деревням, которые швейцарцы возводили в доисторические времена, подобно древней Венеции, город Мехико был впервые построен на сваях в озере, и по той же причине — защита от нападения. Как только безопасность была достигнута, последовали рост и могущество. Таким образом, мы можем проследить самые ранние лучи ацтекской цивилизации, восходящие от озера Тескоко, перуанской — от озера Титикака, муисков — от озера Гуатавита. Это центры легендарных циклов. Их воды были освящены почтенными воспоминаниями. Из глубин Титикаки поднялся Виракоча, мифический цивилизатор Перу. Гуатавита была целью многих утомленных паломников в древней империи Зака. Раз в год верховный жрец выливал коллективные подношения множества в ее волны и, помазанный маслами и сверкающий золотой пылью, нырял глубоко в ее середину, заявляя, что поддерживает общение с богиней, которая имела там свой дом.

Не только жизнь человека, но и его благополучие зависит от воды. Как омовение, она бодрит его физически и умственно. Ни один институт не был в большем почете среди североамериканских индейцев, чем потеющая баня, за которой следовал холодный душ. Она была популярна не только как средство от любой болезни, но и как подготовительный этап к совету или важному делу. Ее реальная ценность в холодном климате доказана устойчивой любовью к русской бане на севере Европы. Индейцы, однако, со своим обычным суеверием приписывали ее благотворные эффекты некоей таинственной целительной силе самой воды. Поэтому, когда пациент не был в состоянии пройти обычный процесс, или когда его лекарь был выше вульгарной и рутинной практики своей профессии, она применялась по инфинитезимальной системе. Шарлатан бормотал формулу над тыквой, наполненной из соседнего источника, и кропил ею пациента, или омывал больную часть, или высасывал злого духа и вдувал его в чашу с водой, а затем разбрызгивал жидкость на огонь или землю.

Использование такой «святой воды» поразило миссионеров-католиков, и они сразу же заподозрили Сатану в пародировании Писания. Но их изумление переросло в ужас, когда они обнаружили у различных народов обряд крещения, пугающе похожий на их собственный, связанный с наречением имени, совершаемый открыто с целью освобождения от врожденного греха, считающийся производящим возрождение духовной природы, более того, в более чем одном случае называемый туземным словом, означающим «родиться заново». Такой обряд был незапамятной древности у чероки, ацтеков, майя и перуанцев. Если бы миссионеры помнили, что он практиковался в Азии со всеми этими значениями задолго до того, как был выбран знаком нового завета, им не пришлось бы призывать ни Сатану, ни святого Фому, чтобы объяснить его присутствие в Америке.

Поскольку телесное загрязнение близко к духовному, а чистота — к благочестию, омовение перед участием в религиозных актах рано приобрело как эмблематическое, так и реальное значение. Вода освобождала душу от греха так же, как кожу от пятен. Мы должны приходить к Богу с чистыми руками и чистым сердцем. Как Пилат умыл руки перед толпой, чтобы показать, что он не примет моральной ответственности за их действия, так и по сходному мотиву вождь натчезов, которого убедили против его чувства долга не приносить себя в жертву на погребальном костре своего правителя, взял чистую воду, вымыл руки и бросил ее на горящие угли. Когда древний перуанец обнажал свою вину через исповедь, он купался в соседней реке и повторял эту формулу:—

«О ты, Река, прими грехи, которые я сегодня исповедал Солнцу, унеси их вниз к морю, и пусть они никогда больше не появятся».

Навахо, которому поручено нести мертвое тело к месту погребения, считает себя нечистым, пока не вымоется тщательно в воде, приготовленной для этой цели определенными церемониями. Баня была обязательным шагом в мистериях Митры, инициации в Элевсине, поклонении меда у алгонкинов, празднике Буск у криков, церемониях религии повсюду. Крещение поначалу всегда было погружением. Это была баня, призванная ознаменовать принятие ребенка в гильдию человечества, взятая из предшествующего обычая омовения при любом торжественном случае. В обоих случаях целью является большая чистота, телесная и духовная. Так же верно, как существует закон совести, так же верно, как наши действия не достигают наших намерений, так же верно человек мучительно осознает различные несовершенства и недостатки. То, что он чувствует, он приписывает младенцу. Открыто, чтобы освободиться от этого чувства вины, делавары использовали рвотное (Лоскиэль), чероки — зелье, приготовленное орденом женщин-воительниц (Тимберлейк), такали с территории Вашингтон, ацтеки, майя и перуанцы — аурикулярную исповедь. Сформулируйте эти чувства, и мы получим догматы «первородного греха» и «духовного возрождения». Порядок крещения у ацтеков начинался: «О дитя, прими воду Владыки мира, которая есть наша жизнь; она для того, чтобы мыть и очищать; пусть эти капли удалят грех, который был дан тебе до сотворения мира, так как все мы под его властью»; и заканчивался: «Теперь он живет заново и рожден заново, теперь он очищен и омыт, теперь наша мать Вода снова приводит его в мир».

Затем ребенку давалось имя, обычно имя какого-нибудь предка, который, как предполагалось, будет таким образом побужден осуществлять добрый надзор за будущим малыша. В дальнейшей жизни, если человек желал допуска в высший класс населения и имел богатство, чтобы купить его — ибо здесь, как и в более просвещенных землях, знатность была вопросом денег, — он проходил второе крещение и получал другое имя, но все еще якобы от богини воды.

В Перу ребенка погружали в жидкость, жрец изгонял зло и приказывал ему войти в воду, которую затем закапывали в землю. В обеих странах окропление могло заменить погружение. Чероки верят, что если обряд не будет пунктуально совершен, когда ребенку исполнится три дня, он неизбежно умрет.

Поскольку она была целебной и сохраняющей, воображалось, что существует вода, выпив которую, человек не умрет, а будет жить вечно. Я уже упоминал Фонтан Молодости, который, как предполагалось задолго до того, как Колумб увидел прибой Сан-Сальвадора, существовал на Багамских островах или во Флориде. Похоже, он долго сохранялся на этом полуострове. Не так давно Коакуче, вождь семинолов, рассказал видение, которое придало ему сил для отчаянного побега из замка Св. Августина. «Во сне», — сказал он, — «я посетил счастливые охотничьи угодья и увидел свою сестру-близнеца, давно ушедшую. Она предложила мне чашу чистой воды, которая, по ее словам, была из источника Великого Духа, и если я выпью ее, я вернусь и буду жить с ней вечно». Некоторое подобное мистическое уважение к элементу, а не просто как к снаряжению для его духовного дома, вероятно, побудило более ранние племена той же территории помещать раковину, которую покойный использовал как чашу, на видном месте на его могиле, а мексиканцев и перуанцев — хоронить вазу, наполненную водой, вместе с трупом или окроплять его жидкостью, крестя его, так сказать, в его новые ассоциации. Это была эмблема надежды, которая должна была радовать жилища мертвых, символ воскресения, которое ожидает тех, кто сошел в могилу.

Ваза или тыква как символ воды, источника и хранителя жизни, является заметной фигурой в мифах древней Америки. Как Акбаль или Уэкомитль, великая или первоначальная ваза, в легендах ацтеков и майя она играет важные роли в драме творения; как Тиси (Тикку) в Перу она является символом дождей, а как тыква часто упоминается карибами и тупи как родитель атмосферных вод.

Поскольку Луна ассоциируется с сыростью и ночными росами, древний и широко распространенный миф отождествлял ее с Богиней Воды. Более того, несмотря на увещевания ученых, простые люди во всем мире упорно продолжают приписывать ей заметное влияние на дожди. Ложно это или истинно, это привычное мнение весьма древне и было решительно одобрено индейцами, которые все были, по словам одного старого автора, «великими наблюдателями за погодой по луне». Они смотрели на нее не только как на предвещающую своим появлением приближение дождей и туманов, но и как на их действительную причину.

Исида, ее египетский титул, буквально означает влагу; Атаэнсик, которая, по словам гуронов, была луной, происходит от слова, означающего воду; а Ситатли и Атль, луна и вода, постоянно смешиваются в ацтекской теологии. Их атрибуты были поразительно похожи. Они обе были мифическими матерями расы, и обе защищают женщин при родах, младенца в колыбели, земледельца в поле, а юношу и девушку в их нежных чувствах. Поскольку перенос легенд почти всегда шел от воды к ее лунной богине, при введении их в этом месте их истинное значение не преминет стать очевидным.

Мы должны всегда помнить, что путь мифологии идет от многих богов к одному, что это синтез, а не анализ, и что в этом процессе существует тенденция смешивать в одном черты и истории изначально раздельных божеств. Как справедливо заметил мексиканский антиквар Гама: «Общей чертой среди индейцев было поклонение многим богам под образом одного, главным образом тем, чья деятельность лежала в одном направлении, или тем, кто был каким-то образом связан между собой».

Время полнолуния выбиралось как в Мексике, так и в Перу для празднования фестиваля божеств воды, покровителей земледелия, и очень часто церемонии, связанные с урожаем, регулировались ее фазами. Никарагуанцы говорили, что бог дождей, Киатеотль, восходит на востоке, тем самым намекая, как возникла эта связь. Во время лунного затмения индейцы ориноко хватали свои мотыги и работали с образцовым усердием на своем растущем маисе, говоря, что луна закрывается вуалью в гневе на их привычную лень; а описание Новых Нидерландов, написанное около 1650 года, отмечает, что дикари той земли «приписывают луне большое влияние на урожай». Это почтенное суеверие, общее для всех рас, до сих пор сохраняется среди наших собственных фермеров, многие из которых продолжают соблюдать «знаки луны» при посеве зерна, посадке деревьев, рубке леса и других сельских занятиях.

Представляя воду, всеобщую мать, луна была защитницей женщин при родах, богиней любви и младенцев, покровительницей брака. К ней взывала мать в муках, будь то под именем «Диана, diva triformis» в языческом Риме, под именем Мама Килья в Перу или Мецтли в Анауаке. Под титулом Йоуалтицитль, Госпожа Ночи, она была также в этой последней стране хранительницей младенцев, а как Текцистекатль — причиной деторождения.

Совсем иным является другой аспект лунной богини, и вполне могли мексиканцы изображать ее двумя цветами. Благодетельная подательница урожаев и потомства, она, тем не менее, имеет зловещую и ужасающую фазу. Она также богиня ночи, сырости и холода; она порождает миазматические яды, которые терзают наши кости; она скрывает в своем плаще врага, который застает нас врасплох; она правит теми смутными формами, которые пугают нас в тусклом свете; беспричинные звуки ночи или ее более гнетущая тишина знакомы ей; именно она посылает сны, в которых боги и дьяволы забавляются с человеком, и сон, брат-близнец могилы. В оккультной философии средних веков она была «Главой над Ночью, Тьмой, Покоем, Смертью и Водами»; на языке алгонкинов ее имя идентично словам, означающим ночь, смерть, холод, сон и воду.

Она — злонравная женщина, которая таким образом приносит болезни людям, которая в самом начале ввела боль и смерть в мир — наша общая мать, но жестокая причина наших нынешних бед. Иногда это луна, иногда вода, о которых так говорят: «Все мы под властью зла и греха, потому что мы дети Воды», — гласит мексиканская крестильная формула. То, что Унктахе, дух воды, является хозяином снов и колдовства, — вера дакота. Женский дух, жена великого маниту, чье сердце — солнце, как верили древние алгонкины, принес смерть и болезнь расе; «это она убивает людей, иначе они никогда бы не умирали; она ест их плоть и грызет их внутренности, пока они не иссохнут и не погибнут жалкой смертью». Кто эта женщина? В легенде муисков это Чиа, луна, которая была также богиней воды и затопила землю из вредности. Ее репутация была печально известна. Бразильская мать тщательно защищала своего младенца от лунных лучей, веря, что они вызовут болезнь; охотничьи племена нашей собственной страны не будут спать при ее свете и не оставят свою добычу открытой для ее воздействия. Мы сами не переросли такие слова, как лунатик, лунный, и тому подобное. Откуда мы взяли эти идеи? Философский историк медицины Курт Шпренгель прослеживает их до первобытных и популярных медицинских теорий древнего Египта, в соответствии с которыми все недуги были следствием гнева богини Исиды, Влаги, Луны.

У нас здесь ключ ко многим мифам. Возьмите миф о Сентеотле, ацтекской богине маиса. Говорили, что она временами появлялась как женщина необычайной красоты и завлекала какого-нибудь несчастного в свои объятия, обреченного заплатить жизнью за свои короткие мгновения удовольствия. Даже увидеть ее в этом облике было роковым предзнаменованием. Также говорили, что она принадлежит к классу богов, чей дом был на западе и которые вызывали болезни и боли. Здесь мы видим злой аспект луны, отраженный на другой богине, которая поначалу была исключительно покровительницей земледелия.

Как богиню болезней, предполагалось, что людей, пораженных определенными недугами, луна выделила для своего особого служения. Эти болезни были гуморального типа, особенно такие, которые характеризуются выделениями и язвами. Как на иврите слово проклятый происходит от корня, означающего посвященный Богу, так и на ацтекском, киче и других языках слово, означающее прокаженный, экзематозный или сифилитический, означает также божественный. Это причудливое изменение значения проиллюстрировано в очень древнем мифе их семьи. Говорят, что в отсутствие солнца все человечество томилось во тьме. Ничто, кроме человеческой жертвы, не могло ускорить его прибытие. Тогда Мецтли, луна, вывела некоего Нанауатля, прокаженного, и, построив костер, жертва бросилась в его середину. Тотчас Мецтли последовала его примеру, и когда она исчезла в ярком пламени, солнце поднялось над горизонтом. Не является ли это отсылкой к разгорающимся лучам зари, в которых темная и зловещая ночь приносится в жертву, и в свете которых луна вскоре угасает, а солнце выходит наружу?