«Тайна Фрэнсиса Бэкона»

(3) Что в течение десяти лет он ждал и надеялся на удовлетворение своего прошения, которое было редким и непривычным, пока в конечном итоге не был вынужден отказаться от него и полагаться на свои собственные ресурсы для достижения своей цели.

(4) Но он желал командовать другими умами, кроме своего собственного, и это могло быть легче достигнуто тем, кто занимает место любого разумного достоинства. Поэтому он искал через Берли место, сопровождаемое доходом, чтобы он мог достичь тех обширных созерцательных целей, которые имел в виду.

(5) Что в течение 1580-1597 годов, в которые он утверждает, что не был ленив, нет никаких доказательств того, что он был занят в своей профессии или в государственных делах в какой-либо значительной степени, и все же не существует никаких признанных работ как результат его трудов. Роули утверждает, что Бэкон «не позволял ни одному моменту времени ускользнуть от него без некоторого немедленного улучшения».

(6) Он получал денежную помощь от своего дяди, лорда Берли. Он напрягал денежные ресурсы своей матери и брата, которые были немалыми, до предела, исчерпал свои собственные и тяжело обременял себя долгами, и все же он не был расточителен или экстравагантен.

(7) Деньги и время должны были быть у него, чтобы осуществить свою схему, которую, если воспринимать ее благоприятно, можно было бы назвать человеколюбием, и поэтому он решил, что в случае неудачи в получении какой-либо синекуры, он продаст наследство, которое у него было, купит какую-нибудь аренду с быстрым доходом или прибыльную должность, которая могла бы исполняться заместителем, оставит всякую заботу о службе государству и станет каким-нибудь жалким книжником или истинным первопроходцем в шахте истины.

(8) Спеддинг говорит: «Он мог сразу воображать как поэт и исполнять как клерк работ»; но каковы бы ни были его созерцательные цели, его биографам ничего не известно, что раскрывало бы результат его трудов как клерка работ.

(9) Если он осуществил тот план действий, который задумал, ясно, что он решил сделать это, не выступая в качестве его автора и руководителя. С 1580 по 1590 год его ум занимало нечто большее, чем работы, которые он опубликовал после того, как ему исполнилось шестьдесят лет. «Я не тщеславный обещатель», — сказал он. Где можно найти исполнение его обещания? Можно ли проследить его курс, проследив через этот период след, оставленный каким-то великим и могущественным умом, направляющим прогресс английского Возрождения?

Глава X. РЕДКОЕ И НЕПРИВЫЧНОЕ ПРОШЕНИЕ.

Что это было за редкое и непривычное прошение, о котором королева не могла иметь никакого опыта и которое, по словам Спеддинга, сделало бы ненужным для Бэкона следовать «обычной практике в адвокатуре»? Историки и биографы основывали на этом прошении утверждение, что с самых ранних лет Бэкон был охотником за должностями, полностью игнорируя факт, который проясняется из письма к Уолсингему, написанного через четыре года после того, как прошение было впервые подано, что он решил следовать плану действий, который, если ее Величеству не нравится его прошение, с позволения Божьего он должен и будет следовать, не из-за какой-либо необходимости в состоянии, а ради своего авторитета. Здесь был молодой человек двадцати лет, искренне настаивающий на принятии схемы, которую он задумал и которую, как он опасался, Берли мог счесть неблагоразумной и необдуманной. Не достигнув своей цели, как будет доказано определенными доказательствами, он предпринял за счет Томаса Бодли и других друзей путешествие, чтобы лучше подготовить себя к задаче, которую он наметил как дело всей своей жизни, — вернувшись в Англию и, через четыре года после того, как была подана его первая просьба, возобновив свое прошение — мрачно серьезный и решительный довести схему до конца, с помощью королевы или без нее. Это не поведение простого охотника за должностями. Если эти письма будут прочитаны правильно и будет принята разумная теория, которая будет выдвинута относительно характера прошения, — все попытки предложить какое-либо объяснение до сих пор, как признает Спеддинг, оказались тщетными, — новый свет будет пролит на характер Фрэнсиса Бэкона, и тяжелое обязательство, под которым он поставил своих соотечественников на все века, будет впервые признано.

В семи томах «Жизни и писем Бэкона» нет ничего, что оправдывало бы панегирик его характеру, который Спеддинг произнес следующими словами: — «Но в нем дар видеть в пророческом видении то, что может быть и должно быть, сочетался с практическим талантом изобретения средств и обработки мелких деталей. Он мог сразу воображать как поэт и исполнять как клерк работ. За убеждением «Это должно быть сделано» следовал сразу вопрос «Как это может быть сделано?». За ответом на этот вопрос следовала решимость попытаться сделать это». Но хотя Спеддинг не может представить никаких доказательств, оправдывающих его утверждение, оно тем не менее верно. Более того, фактическое достижение последовало с безошибочной уверенностью, но Спеддинг ограничивает жизненный труд Бэкона созданием системы индуктивной философии и фиксирует провал этой системы.

Уильям Сесил был человеком значительных классических познаний, хотя они, вероятно, не превосходили познания Милдред Кук, леди, которая стала его второй женой. Он был посвящен в методы государственного управления в раннем возрасте своим отцом, Ричардом Сесилом, мастером гардероба Генриха VIII. Найдя расположение у Сомерсета, протектора Эдуарда VI, он в 27 лет был назначен мастером прошений. Когда Сомерсет пал в 1549 году, молодой Сесил, вместе с другими сторонниками протектора, был заключен в Тауэр. Но он был вскоре освобожден и быстро продвинут Нортумберлендом. Он стал государственным секретарем, был посвящен в рыцари и стал членом Тайного совета. Мария продолжала бы его службу в должности, если бы он не отказался от ее предложений из-за своей приверженности протестантской вере. Он общался во время ее правления с людьми всех партий, и его умеренность и осторожное поведение провели его через тот период без происшествий. При вступлении Елизаветы на престол он был первым членом, приведенным к присяге в Тайном совете, и оставался до конца своей жизни ее главным государственным министром. Проницательный, рассудительный в мыслях и характере, терпимый, человек мира и компромисса, он стал опорой правительства королевы и самым влиятельным человеком в государственных делах. В то время как он поддерживал княжеское великолепие в своих делах, его частная жизнь была чистой, мягкой и щедрой. Это был человек, которому блестящий молодой племянник его жены и сын его старого друга, сэра Николаса Бэкона, раскрыл, где-то летом 1580 года, свою схему, опыта в которой не было, и доверил свое прошение, которое было редким и непривычным. Аргументы в его пользу на этой встрече могли следовать следующему плану:—

Мне не нужно напоминать Вам о моей преданности учению. Вы знаете, что с самого раннего детства я следовал курсу обучения, который охватывал все предметы. Я ознакомился со всеми знаниями, которыми обладает мир. Чтобы позволить мне сделать это, я овладел всеми языками, на которых написаны книги. Во время моего недавнего визита в чужие земли я осознал, насколько моя страна отстает от других в языке и, следовательно, в литературе. Я хотел бы обратить Ваше особое внимание на замечательный прогресс, который был достигнут в этих вопросах во Франции при жизни Вашей Светлости. Когда я прибыл туда в 1576 году, я ознакомился с принципами движения, которое было осуществлено Дю Белле, Ронсаром и их собратьями. Они признали, что их родной язык был грубым и лишенным серьезности и искусства. Сначала, получив полное владение греческим и латинским языками, а также языками Италии и Испании, они подготовили себя к изучению литератур, основой которых являются эти языки с их идиомами и особенностями. Получив это мастерство, они реконструировали свой родной язык и дали своей стране средство, с помощью которого ее писатели могли выражать свои мысли и эмоции. Они сделали возможным для своих соотечественников соперничать с поэтами Древней Греции и Рима. Они и другие их соотечественники перевели литературные сокровища этих древних народов на свой собственный язык и тем самым позволили тем, кто говорит на их языке, но не владеет классическими языками, наслаждаться и извлекать пользу из трудов древности. Ваша Светлость хорошо знает недостатки языка нашей Англии, отсутствие какой-либо литературы, достойной этого названия. В этих отношениях состояние дел далеко позади того, что преобладало во Франции еще до великого движения, которое инициировали Ронсар и Дю Белле. Я не говорю об Италии, которая обладает языком мелодичным, легким и богатым, и литературой, которая никогда не умрет.

Я знаю свои собственные силы. Я обладаю всеми качествами, которые позволят мне сделать для моего родного языка то, что Плеяда сделала для своего. Я прошу позволить мне дать моей стране это великое наследие. Другие могут служить ей в праве, другие могут служить ей в государственных делах, но Ваша Светлость прекрасно знает, что нет никого, кто мог бы служить ей в этом отношении так, как мог бы я. Вы не забываете о бедности моего состояния. Эта работа не только повлечет за собой большие денежные затраты, но и требует командования самыми способными умами нации. Это мое прошение: чтобы ее Величество милостиво даровала мне какую-нибудь должность, которая позволит мне контролировать такие литературные ресурсы и услуги таких людей, которые могут быть необходимы для выполнения этой работы; далее, чтобы ей было угодно время от времени делать гранты из гражданского списка для покрытия стоимости работы. Мне не нужно напоминать Вашей Светлости, какая слава навсегда привяжется к ее Величеству и какой славной будет память о ее правлении, если этот великий проект будет осуществлен в нем. Ваша Светлость должна осознавать это, потому что Вы и ее Светлость, моя тетя, по своим достижениям квалифицированы, чтобы оценить его полную ценность. Моя молодость может быть выдвинута как возражение против моей пригодности для такой задачи, но Ваша Светлость прекрасно знает — никто лучше — что мои силы не должны измеряться моими годами. Я скажу так: я не тщеславный обещатель, но я уверен, что могу выполнить все, что задумал. Королева имеет такое доверие к здравости Вашего суждения, что она прислушается к Вашему совету. Моя молитва к Вам поэтому состоит в том, чтобы Вашей Светлости было угодно как здесь, так и в другом месте быть моим покровителем и настаивать на моем прошении, которое, хотя и редкое и непривычное, может быть удовлетворено, если оно получит Вашу мощную поддержку.

Прошение было представлено королеве, но без результата. Вероятно, оно не было выдвинуто с решимостью добиться его принятия вопреки любым возражениям, которые могли быть выдвинуты королевой. Пять лет спустя Бэкон, все еще проситель, писал Уолсингему: «Я думаю, возражение против моих лет исчезнет с продолжительностью моего прошения». Осторожный лорд Берли придал бы полный вес силе этого возражения, если бы оно было выдвинуто королевой. Он любил этого мальчика с его необычайными способностями, но у него были такие новые и далеко идущие идеи. Он, казалось, не имел должного почтения к своим низшим начальникам. Покинув Кембридж, он высокомерно осудил его заветные методы передачи знаний. Прежде чем власть была передана в его руки, использование, которое он мог бы сделать из нее, должно быть хорошо взвешено и обдумано. Какой эффект могло бы оказать продвижение Фрэнсиса Бэкона на карьеру Роберта Сесила? Допустим, что доводы первого были здравыми, а цель желательной, не должна ли эта работа выполняться университетами? Никогда не прыгай, пока не узнаешь, куда собираешься приземлиться, — это была пословица, здравость которой была доказана опытом лорда Берли. Каков мог быть результат, если бы это редкое и непривычное прошение было удовлетворено? Лучше для королевы, которая, хотя и медлила с оказанием милостей, всегда была готова поощрять надежды, следовать своему обычному курсу. Она могла принять ходатайство милостиво и дать благоприятный ответ и оставить его на этом. Так и случилось.

Затем произошло событие, которое оставалось неизвестным до сих пор.

Глава XI. ВТОРОЙ ВИЗИТ БЭКОНА НА КОНТИНЕНТ И ПОСЛЕ.

В «Reliquiæ Bodleianæ», опубликованной в 1703 году, есть письмо, написанное без даты Томасом Бодли Фрэнсису Бэкону. Это письмо, по-видимому, не было известно Маллету, Монтегю, Диксону, Спеддингу или кому-либо из биографов Бэкона. Оно было упущено из виду, пока автор не заметил его и не воспроизвел в Baconiana. Это письмо:—

Мой дорогой кузен, — Согласно Вашей просьбе в Вашем письме (датированном 19 октября в Орлеане, я получил его здесь 18 декабря), я послал Вам через Вашего купца 30 фунтов стерлингов (тридцать написано так: 30 l) для Вашего текущего обеспечения, и послал бы Вам большую сумму, но мои чрезвычайные расходы в этом году совершенно лишили меня средств. И теперь, кузен, хотя я не буду строгим взыскателем отчета ни о Ваших деньгах, ни о Вашем времени, все же из любви, которую я питаю к Вам, я очень желаю как удовлетворить себя, так и Ваших друзей, как Вы преуспеваете в своих путешествиях и как Вы находите себя улучшенным этим, либо в знании Бога, либо мира; тем более, что дни, которые Вы уже провели за границей, теперь вполне достаточны, чтобы дать Вам свет, как закрепиться и закончить с советом, и соответственно постоянно формировать свой курс к нему. Кроме того, это вульгарный скандал для путешественников, что немногие возвращаются более религиозными (узкими, ред.), чем они отправились; в чем и моя надежда, и просьба к Вам, чтобы Ваша главная забота состояла в том, чтобы удержать свое основание и не использовать информирование себя о коррупции и суевериях других наций иначе, как только для того, чтобы тем самым более твердо привязать свое собственное сердце к Истине. Вы живете, действительно, в стране двух различных профессий, и Вы вернетесь новичком, если не сможете дать отчет об ордонансах, силе и прогрессе каждой, в репутации и партии, и как обе поддерживаются, уравновешиваются и управляются государством, как противоположные настроения, в темпераменте преобладания которых состоит здоровье или болезнь этого тела. Эти вещи Вы будете наблюдать не только как англичанин, которого может касаться, какой интерес его страна может ожидать в совести своих соседей; но также, как христианин, чтобы рассмотреть как красоты и пятна, надежды и опасности церкви во всех местах. Теперь, что касается мира, я знаю его слишком хорошо, чтобы убеждать Вас погружаться в его практики; лучше стойте на своем страже против всех, кто пытается Вас к этому склонить, или может практиковать на Вас в Вашей совести, репутации или Вашем кошельке. Решите, никто не является мудрым или безопасным, кроме того, кто честен: И пусть это убеждение обратит Ваши исследования и наблюдения от комплиментов и самозванств обесцененного века к более реальным основаниям мудрости, собранным из истории времен прошлых и из управления нынешнего состояния. Ваш проводник к этому — знание страны и людей, среди которых Вы живете; ибо страна, хотя Вы не можете видеть все места, все же если, проходя мимо, Вы будете тщательно расспрашивать и далее помогать себе книгами, которые написаны о космографии тех частей, Вы достаточно соберете силу, богатства, торговлю, гавани, судоходство, товары, сбыт, а также потребности и недостатки мест. В чем также, для Вашего блага в будущем и для Ваших друзей, будет уместно отметить их здания, обстановку, развлечения; все их хозяйство и изобретательные изобретения, во всем, что касается либо удовольствия, либо прибыли.

Что касается людей, Ваша торговля среди них, пока Вы изучаете их язык, достаточно проинструктирует Вас в их способностях, расположениях и настроениях, если Вы немного расширите уединенность своей собственной природы, чтобы искать знакомства с лучшим сортом незнакомцев, и ограничите свои привязанности и участие для своих соотечественников любого состояния.

В истории Франции у Вас есть большое и приятное поле в трех линиях их королей, чтобы наблюдать их союзы и преемственности, их завоевания, их войны, особенно с нами; их советы, их договоры; и все правила и примеры опыта и мудрости, которые могут быть светом и напоминаниями для Вас в будущем, чтобы судить обо всех происшествиях как дома, так и за рубежом.

Наконец, что касается правительства, Ваша цель не должна быть подобна целям разведчика, чтобы тратить все свое время на выуживание нынешних новостей, настроений, милостей или немилостей двора, которые, возможно, могут измениться до того, как Вы вернетесь домой; но Вашим лучшим и более постоянным основанием будет знать родство, союзы и состояния их принцев; пропорцию между дворянством и магистратурой; конституции их судов правосудия; состояние законов, как для создания, так и для исполнения их; как суверенитет короля вливается во все акты и ордонансы; сколько способов они налагают налоги и сборы и собирают доходы для Короны.

Каковы свободы и повинности всех сословий; каковы дисциплина и приготовления к войнам; каковы изобретения для увеличения торговли внутри страны, для приумножения товаров, поощрения искусств и мануфактур, или чего-либо иного, имеющего ценность. Также какие установления необходимы, чтобы предотвратить нужду и недовольство народа, прекратить судебные тяжбы и дуэли, обуздать воров и пресечь всяческие беспорядки.

Короче говоря, поскольку моя цель не в том, чтобы свести все ваши наблюдения к заголовкам, а лишь в том, чтобы на этих немногих примерах дать вам понять, какого рода отчета ожидают от вас ваши друзья, позвольте мне по поводу всего этого и всего остального дать вам одно примечание, которое я прошу вас соблюдать как совет друга: не тратьте свои силы и драгоценное время вашего путешествия на придирчивые предубеждения и осуждение всего сущего, равно как и на заразительное собирание низменных пороков и нравов мужчин и женщин или всеобщей испорченности этих времен, что будет полезно лишь среди чудаков для шуток и застольных бесед; но лучше напрягите свой ум и усердие, чтобы основательно наставить себя во всем, что есть между небом и землей, что может способствовать добродетели, мудрости и чести, и что может сделать вашу жизнь более полезной для вашей страны, а вас самих — более приятным для ваших друзей и угодным Богу. И в заключение, пусть все эти богатства будут сохранены не только в вашей памяти, где время может уменьшить ваш запас, но скорее в хороших записях и бухгалтерских книгах, которые сохранят их в целости для вашего использования в будущем.

И если в это время вашей свободной торговли вы сообщите мне о своих товарах в этом роде, я сделаю вам столь же щедрый ответ от себя и ваших друзей здесь, насколько буду в состоянии.

А посему, вверяя все ваши благие начинания Тому, Кто должен либо дать им увянуть, либо процвести, я по-доброму прощаюсь с вами.

Ваш покорный слуга,

Томас Бодли.

Спеддинг публикует это письмо (Т. II, стр. 16), начиная со слов «И все же из любви, которую я питаю», и до конца, за исключением последнего предложения, как письмо, написанное, вероятно, Бэконом для Эссекса, чтобы тот отправил его графу Ратленду. Он определяет его как «письмо, которое составитель каталога Стивенса принял за письмо, адресованное Бэконом Букингему», что, по его словам, не могло быть правдой. Оригинал находится в Ламбете (MSS. 936, fo. 218). Печать сохранилась, но часть последнего листа, содержавшая подпись с одной стороны и надписание с другой, была оторвана. Письмо начинается словами «Мой добрый лорд» и заканчивается «Вашей светлости во всем покорный слуга». По-видимому, кто-то имел доступ к письму Бодли к Бэкону и, одобрив его содержание, использовал его во второй раз.

Из этого письма можно сделать два очевидных вывода: (1) Что Бэкон совершал путешествие по нескольким странам, чтобы получить знания об их обычаях, законах, религии, военной мощи, судоходстве и всем, что касается удовольствия или выгоды. Существует поразительное соответствие между советом Бодли и описанием путешествий Бэкона, найденным в «Жизнеописании», предпосланном «Естественной истории». (2) Что Бэкона поддерживали Бодли и другие его друзья, которые желали, чтобы он вел запись всего, что наблюдал и узнавал, и время от времени отчитывался по мере продвижения, а взамен, как сказал Бодли, «я сделаю вам столь же щедрый ответ от себя и ваших друзей здесь, насколько буду в состоянии». Это письмо было написано из Англии, и в «Жизнеописании» Бодли, написанном им самим, есть абзац, который позволяет установить год:—

«Приняв окончательное решение, я покинул Англию в 1576 году и провел за границей почти четыре года, а именно в различных частях Италии, Франции и Германии. Спустя долгое время после моего возвращения, а именно в 1585 году, я был принят на службу королевой» и т. д.

Если бы это письмо было написано между 1576 и 1579 годами, казалось бы странным, что Бодли и другие предоставляли Бэкону деньги на его путешествия и требовали от него отчетов, в то время как его отец, сэр Николас Бэкон, был жив и процветал. Однако такой трудности не возникает, ибо письмо, отправленное из Англии, не могло быть написано между датой первого отъезда Бэкона во Францию в 1576 году и его возвращением после смерти отца в 1579 году, поскольку в течение всего этого времени Бодли находился за границей. В нем указано, что Бэкон написал из Орлеана письмо, датированное 19 октября, без указания года. Это не могло быть в 1580 году, так как Бэкон писал лорду Берли из Грейс-Инн 18 октября 1580 года. Спеддинг начинает абзац, непосредственно следующий за этим письмом, словами: «С этого времени у нас нет дальнейших известий о Фрэнсисе Бэконе до 5 апреля 1582 года», и хотя он не воспроизводит письмо, он опирается на письмо Фаунта к Энтони Бэкону, которому эта дата приписывается в «Памятных записках» Берча, Т. I, стр. 22. В нем Фаунт упоминает, что видел мать Энтони и его брата Фрэнсиса. Фаунт уехал из Парижа в Англию 22 марта 1582 года. Это письмо было написано 15-го числа следующего месяца, поэтому не было найдено никаких следов пребывания Фрэнсиса в Англии между 18 октября 1580 года и 5 апреля 1582 года. Письмо Бодли, следовательно, должно было быть написано в декабре 1581 года, когда Бэкон находился за границей, совершая путешествие по нескольким странам. Исходя из вышеизложенных фактов, невозможно прийти к иному выводу. Теперь впервые стало известно об этом путешествии. В Государственном архиве среди государственных бумаг есть письмо, датированное февралем 1581 года, написанное Энтони Бэконом лорду Берли, в котором содержится записка с советами и инструкциями для его брата Фрэнсиса. Энтони был опытным путешественником и в то время находился за границей. Оно читается так, будто он посылал советы и инструкции своему младшему брату, который собирался отправиться в путешествие по странам, с которыми Энтони был знаком. Если так, то Фрэнсис должен был покинуть Англию в начале марта 1581 года — то есть, если он не уехал до того, как это письмо было получено Берли.

Установив вне разумных сомнений факт этого путешествия, возникает новое и примечательное предположение. Спеддинг, рассматривая 1582 год, публикует «Заметки о состоянии христианского мира» [29] со следующими замечаниями:—

«Если та бумага с заметками о «Состоянии Европы», которая была напечатана как принадлежащая Бэкону в дополнении ко второму собранию Стивенса в 1734 году, перепечатана Малле в 1760 году и помещена в начале его политических сочинений во всех изданиях с 1563 года, действительно является его сочинением, то это тот период его жизни, к которому она относится. Должен признаться, однако, что я не удовлетворен доказательствами или авторитетом, на основании которых она, по-видимому, была приписана ему».

Роберт Стивенс, который был королевским историографом в правление Вильгельма и Марии, утверждает, что граф Оксфорд передал ему некоторые заброшенные рукописи и разрозненные бумаги, чтобы посмотреть, не скрываются ли там какие-либо сочинения лорда Бэкона и пригодны ли они для публикации. Он обнаружил, что некоторые из них были написаны, а другие исправлены собственной рукой его светлости. Он обнаружил, что некоторые из трактатов были опубликованы им, а другие, безусловно подлинные, которые не были опубликованы, подлежали переписыванию, если не обнародованию. Спеддинг утверждает, что у него мало сомнений в том, что эта бумага о состоянии Европы была среди этих рукописей и разрозненных бумаг, ибо редактор заявляет, что дополнительные части (одной из которых была эта) были добавлены из оригиналов, найденных среди бумаг Стивенса. Оригинал сейчас находится среди рукописей Харли в Британском музее. Спеддинг описывает его так:—

«Рукопись Харли — это копия, сделанная старым почерком, вероятно, современным, но не Фрэнсиса Бэкона. Несколько предложений были вставлены позже тем же почерком, а два — другим, который очень похож на почерк Энтони Бэкона; ни одного — почерком Фрэнсиса. Все пропуски были заполнены, но ни одно слово не было исправлено, хотя очевидно, что в некоторых местах они нуждаются в исправлении».

«Определенные аллюзии на события того времени (которые будут указаны на своих местах) доказывают, что оригинальная бумага была написана или, по крайней мере, завершена летом 1582 года, в то время как Фрэнсис Бэкон изучал право в Грейс-Инн, а Энтони путешествовал по Франции в поисках политических сведений и находился в тесной переписке с Николасом Фаунтом, секретарем сэра Фрэнсиса Уолсингема, который провел предыдущий год во Франции, Германии, Швейцарии и на севере Италии с той же целью; и теперь жил при английском дворе, изучая дела внутри страны, собирая и систематизируя наблюдения, сделанные им за границей, «уже вернув все свои записи и книги, которые он оставил в Италии и Франкфурте» (см. «Мемуары» Берча, I. 24), и следует помнить, что если эта бумага принадлежала Энтони Бэкону, она естественным образом перешла бы после его смерти к Фрэнсису и, таким образом, осталась бы среди его рукописей, где, как предполагается, она и была найдена».

«Таким образом, оказывается, что внешние доказательства не оправдывают никаких выводов об авторстве, и единственный вопрос заключается в том, можно ли считать стиль окончательным доказательством. Для меня — безусловно, нет. Но поскольку это вопрос, по которому читателю следует позволить судить самому, а бумага сама по себе интересна, исторически ценна и всегда считалась принадлежащей Бэкону, она здесь напечатана с оригинала, хотя (чтобы отличить ее от его несомненных сочинений) более мелким шрифтом».

Трудность Спеддинга в принятии этой бумаги как принадлежащей перу Бэкона на самом деле заключалась в том, что из внутренних доказательств очевидно, что она была написана тем, кто сам путешествовал, по крайней мере, по некоторым из описанных стран. Результаты личных наблюдений проявляются снова и снова. Согласно Спеддингу, Бэкон в 1581-1582 годах изучал право в Грейс-Инн; согласно Бодли, он находился на континенте, делая наблюдения для своего будущего руководства. Читатель может судить о ценности внешних доказательств. Они не являются окончательными, но поскольку черновик был найден среди бумаг, которые, несомненно, были сочинениями Бэкона, и был принят как принадлежащий Бэкону и опубликован как таковой теми, кто его нашел, баланс вероятностей явно в пользу того, что он принадлежит ему. Что касается внутренних доказательств, можно сказать многое. Они соответствуют настолько близко, насколько это возможно, требованиям Бодли, изложенным в его декабрьском письме. Это в точности «тот род отчета», который Бодли писал Фрэнсису, «которого ваши друзья ожидают от вас». «И», — добавил он, — «если в это время вашей свободной торговли вы сообщите мне о своих товарах в этом роде, я сделаю вам столь же щедрый ответ от себя и ваших друзей здесь, насколько буду в состоянии».

Дата совпадает с датой второго визита Бэкона на континент. В «Жизни и письмах» Спеддинга она занимает двенадцать с половиной страниц, из которых пять заняты описаниями Италии, одна — Австрии, две — Германии (главным образом перечисление имен и мест), две — Франции, три четверти — Испании, одна и три четверти — Португалии, Польши, Дании и Швеции. Это мог быть маршрут Бэкона в 1581-2 годах.

Италия рассматривается с значительными подробностями и, несомненно, была описана на основе личных наблюдений, как и Франция и Испания. В меньшей степени это впечатление производит описание Австрии, Польши и Дании; в еще меньшей — Португалии и Швеции, и оно полностью отсутствует в описании Германии. Флоренция, Венеция, Мантуя, Генуя, Савойя рассматриваются наиболее подробно. Роли утверждает, что Бэкон намеревался остаться за границей еще на несколько лет, когда был вызван домой смертью отца, чтобы обнаружить, что остался в стесненных обстоятельствах. Затем последовало его безрезультатное прошение, на котором он все еще настаивал. Бодли, очевидно, был, если не инициатором, то, во всяком случае, спонсором этого второго путешествия. Письмо Энтони от февраля 1581 года указывает на Берли как на участника проекта. Он помог бы не только из добрых чувств, но и потому, что путешествие, во всяком случае, на время убрало бы этого амбициозного, решительного молодого человека с дороги, и, возможно, путешествие могло бы выветрить это непривычное прошение из его головы. Так оно и вышло.

Из писем Фаунта, говорит Спеддинг, мы получаем ту немногочисленную информацию, которую имеем относительно действий Фрэнсиса с 1583 по 1584 год. «Из них мы узнаем лишь то, что он продолжал учиться в Грейс-Инн, изредка навещая свою мать в Горхэмбери или отправляясь с ней слушать Трэверса в Темпле, и изредка появляясь при дворе».

Но прошение не было оставлено, ибо существует письмо от 25 августа 1585 года к Уолсингему, в котором Бэкон пишет: «Я думаю, возражение относительно моих лет исчезнет с продолжительностью моего прошения. Само ожидание в этом отношении беспокоит меня, потому что я тем самым лишен возможности выбрать путь практики, который, с позволения Божьего, если ее Величеству не по душе мое прошение, я должен и буду следовать: не из-за какой-либо необходимости в средствах, а ради моего доброго имени, которое, я знаю, от жизни вне дела износится».

Опять это старое, «редкое и непривычное прошение», о котором у королевы не могло быть никакого опыта! Либо убедительные способности Берли подвели, либо он их не применил. Вероятно, последнее, потому что хлопотный, решительный молодой человек теперь донимает Уолсингема и Хаттона, чтобы те настояли на его принятии королевой. Смысл вышеприведенного отрывка эффективно исключает возможность того, что это прошение относится к его продвижению в адвокатуре. Пять лет оно продолжалось — он предавался надеждам, которые не были исполнены. Теперь он больше не будет ждать, но примет путь, которому, если ее Величеству не по душе его прошение, с позволения Божьего он должен и будет следовать, не из-за необходимости зарабатывать деньги, а потому, что чувствует себя побуждаемым к этому чувством ответственности, которое он должен исполнить. Уолсингем и Хаттон, по-видимому, не помогли продвижению дела. Было мало вероятности, что они преуспеют во влиянии на королеву там, где Берли потерпел неудачу. Было еще меньше вероятности, что они попытаются повлиять на нее, если Берли возражал. Если бы это прошение относилось к продвижению в праве, оно было бы удовлетворено с помощью влияния Берли много лет назад. Если бы оно относилось к какой-либо обычной государственной должности, такие влиятельные друзья, как Берли, Уолсингем и Хаттон, могли бы и получили бы все разумное для этого блестящего молодого сына сэра Николаса Бэкона, ибо до 1591 года не было никаких осложнений с Эссексом. Но это редкое и непривычное прошение, о котором не было никакого опыта, было другим делом.

Проходит еще шесть лет, и хотя теперь нет прошения к королеве, в письме к Берли преобладает та же идея — поиск помощи для осуществления какой-то великой схемы, на которой ум Бэкона был так сосредоточен, «что ее невозможно удалить», «будь то любопытство, тщеславие или природа, или (если рассматривать это благоприятно) человеколюбие». По-прежнему ему требовалось распоряжение большим умом, чем своим собственным, что является тем, к чему он сильно стремился. По-прежнему его путь был не «получить». По-прежнему решимость достичь цели без помощи, если помощь не могла быть получена — достичь ее, став каким-нибудь жалким сочинителем книг или первопроходцем в той шахте истины, которая, как говорил Анаксагор, лежит так глубоко. Это подчеркнуто. Это «мысли, а не слова, изложенные без всякого искусства, маскировки или оговорок».

В этом письме, написанном Берли, когда Бэкону был 31 год, есть два значимых предложения. Он описывает Берли как «второго основателя моего скудного состояния» и, далее, использует выражение «И если ваша светлость не поддержит меня». Что могут означать эти аллюзии, кроме того, что Берли оказывал финансовую помощь своему племяннику? Если теория, выдвинутая здесь относительно характера прошения, верна, то цель была такой, которая имела бы сердечную поддержку Берли. То, что он выразил одобрение этого, должно быть выведено из письма от 16 сентября 1580 года. Цель была такой, которая, без сомнения, нашла бы еще более теплую поддержку со стороны леди Милдред. Но прошение было настолько беспрецедентным, что неудивительно, что Берли не пытался протолкнуть его силой. Работа шла все это время — медленно из-за нехватки средств и официального признания. Берли, щедрый по своей природе, расточительный в частной жизни, мог, однако, как ожидалось, помочь работе, которую он был бы рад видеть доведенной до успешного завершения.

Будь он менее осторожен и дай он молодому Фрэнсису волю, что могло бы произойти! Но всегда был страх позволить этой огромной интеллектуальной силе двигаться вперед без ограничений. Она, однако, разрабатывала невидимо свою схему, и притом с помощью Берли и других. Период с 1576 по 1623 год — всего 47 лет — видит, как английский язык развивается из состояния почти варварской грубости до высочайшей точки, которой достигал любой язык, классический или современный. В тот период жил только один мастер, который мог сконструировать этот чудесный инструмент и использовать его для создания таких великолепных примеров его возможностей. Так же разумно взять часы, идущие идеально точно, и утверждать, что части соединились случайно, как и утверждать, что английский язык Авторизованной версии Библии и произведения Шекспира были результатом общего подъема литературного вкуса, который был распространен среди нескольких писателей весьма посредственных способностей. Английское Возрождение было зачато во Франции и рождено в Англии в 1579 году. Оно прошло свой путь и в 1623 году достигло своей зрелости; но когда Фрэнсиса Бэкона не стало — того, кто совершил на нашем языке то, что может быть предпочтено либо дерзкой Греции, либо надменному Риму — «вещи ежедневно падают, умы растут вниз, а красноречие растет назад: так что он может быть назван и стоять как знак и вершина нашего языка».

Глава XII. ВЕРОЯТНО ЛИ, ЧТО БЭКОН ОСТАВИЛ СКРЫТЫЕ РУКОПИСИ?

Трудно оставить эту тему без упоминания статей, которые появились в прессе и журналах, касающихся предположения о том, что остались скрытые литературные остатки Бэкона, до сих пор не обнаруженные.

В статье, которая недавно появилась в шекспировском журнале, автор, который, очевидно, мало знает об елизаветинском периоде, сказал: «Но зачем Бэкону вообще хотеть хоронить рукописи? Кто вообще хоронит рукописи? К тому же, они были напечатаны и были, следовательно, просто мусором и макулатурой». Рукопись перевода Джона Харрингтона «Неистового Роланда» Ариосто можно увидеть в Британском музее. Она прекрасно написана на бумаге формата кварто. Это был, по-видимому, чистовой экземпляр, отправленный печатнику, с которого должен был быть набран шрифт. Как бы то ни было, это была, несомненно, копия, на которой Бэкон отметил стихи, которые должны идти на каждой странице, и установил фолио каждой страницы и подпись печатника, которая должна была появиться внизу. Она также содержит инструкции печатнику относительно шрифта, который должен быть использован. Эта рукопись не считалась «просто мусором и макулатурой».

Фрэнсис Бэкон снова и снова настаивал на ценности истории. В «О преуспеянии знания» он указывает королю на «недостойность и неполноценность истории Англии, какой она является сейчас, в основном ее продолжении». Никто не ценил так, как Бэкон, важность в истории Англии эпохи, в которую он жил. То, что правдивое изложение событий тех времен было бы бесценным для потомства, он знал очень хорошо. Он из всех людей, живших в то время, был лучше всего квалифицирован, чтобы написать такую историю. Он признавал, что были возражения против написания или, по крайней мере, публикации истории, в которой описывались действия живущих лиц, ибо он сказал: «должно признаться, что такие виды повествований, особенно если они опубликованы во времена совершения вещей, видя очень часто, что они написаны со страстью или пристрастием, из всех других повествований, наиболее подозрительны». Трудно представить, чтобы Бэкон не предоставил верную историю своего времени для блага потомства, или, по крайней мере, чтобы он не сохранил материалы для такой истории. Ни история, ни такие материалы не известны как существующие. Предположим, Бэкон подготовил то или другое, что он мог с этим сделать? Передать Роли с инструкциями для печати? С сильной вероятностью, если бы это была верная история, что она никогда не будет опубликована, а будет уничтожена, он никогда не пошел бы на такой риск. У него был бы только один путь. Скрыть ее в каком-нибудь месте, где ее вряд ли потревожат, в котором она могла бы оставаться в безопасности, возможно, сотни лет. А затем оставить ключ, в шифре или иным образом, с помощью которого ее можно было бы восстановить.

Отнюдь не исключено, что Бэкон еще в 1588 году открыл вместилище для книг и рукописей, которые он желал передать потомству, и, опасаясь их потери по какой-либо причине, он тщательно скрыл их, время от времени добавляя к запасу. Если он это сделал, он оставил задачу, которую нужно решить, и устроил место сокрытия так, чтобы его можно было найти только путем решения задачи.

Эмблемы на двух титульных листах двух книг того периода очень значимы. «Истина, выведенная на свет и обнаруженная временем» — это повествовательная история первых четырнадцати лет правления короля Якова. Одна часть гравированного титульного листа изображает раскидистое дерево, растущее из гроба, полное различных плодов (рукописей и книг), самых свежих и прекрасных, чтобы сделать последующие времена самыми богатыми и редкими. В эмблеме (рис. III), воспроизведенной здесь, которая находится на титульном листе первого издания «Новой Атлантиды» 1627 года [30], Истина, олицетворенная обнаженной женщиной, открывается Отцом Временем, и надпись вокруг устройства гласит: «Tempore patet occulta veritas — со временем скрытая истина будет открыта».

Затем, в дальнейшее подтверждение этого взгляда, есть заявление Роли в его введении к «Manes Verulamiani». Говоря о славе своего прославленного господина, он говорит: «Пусть этого, более того, будет достаточно, чтобы заложить, так сказать, основы во имя настоящего века. Каждый век, мне кажется, будет украшать и расширять эту структуру, но какому веку будет даровано приложить завершающую руку — это известно только Богу и Судьбам».

Fig. III.

From the Title Page of "New Atlantis," 1627.

Fig. IV.

From the Title Page of Peacham's "Minerva Britannia," 1612.

Глава XIII. КАК СОЗДАВАЛАСЬ ЕЛИЗАВЕТИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

Полвека с 1576 по 1625 год стоят особняком в истории литературы этой страны. В течение этого периода не только был создан английский язык, не только были созданы лучшие примеры его возможностей, которые существуют сегодня, но знания и мудрость, которыми обладали классические писатели, истории основных наций мира, практически все, что стоило знать в литературе, существовавшей в других странах, были впервые сделаны доступными на английском языке. И что еще более примечательно, эти переводы были напечатаны и опубликованы. Эти работы охватывали каждое искусство и предмет, который можно вообразить. Далее, в течение этого периода было выпущено большое количество книг, переполненных информацией по общим предметам. Имена на титульных листах многих из этих работ неизвестны. Удивительно, как много людей, о которых ничего нельзя узнать, появляются в это время, написав одну книгу и только одну книгу.

Эти переводы были опубликованы со значительными затратами. Поскольку такие работы печатались на английском языке, покупатели были практически ограничены этой страной, и их число было очень ограниченным. Количество копий, составляющих издание, должно было быть небольшим. Невозможно поверить, что продажа этих книг могла окупить сумму их стоимости.

Определенную информацию по этому вопросу получить трудно, ибо мало известно о ценах, по которым эти книги продавались.

Из «Транскриптов реестров гильдии печатников» следует, что максимальное количество копий, составлявших издание, в интересах рабочего было установлено в 1250 копий, так что если требовалось большее количество, шрифт приходилось перенабирать для каждых дополнительных 1250 копий. Двойные тиражи по 2500 были разрешены для букварей, катехизисов, прокламаций, статутов и альманахов. Но солидная литература, которая вошла в язык в этот период, не потребовалась бы в таких количествах. Печатник обычно не был продавцом книг. Издатель и книготорговец или торговец канцелярскими товарами вели в большинстве случаев отдельный бизнес.

Брошюры, проповеди, пьесы, книги стихов составляли основной товар торговца канцелярскими товарами. Стиль книги, на которой торговец делал свои деньги, можно понять из следующего отрывка из «Возвращения с Парнаса», Акт I, сцена 3:—

Ingenioso.— Danter thou art deceived, wit is dearer than thou takest it to bee. I tell thee this libel of Cambridge has much salt and pepper in the nose: it will sell sheerely underhand when all those bookes of exhortations and catechisms lie moulding on thy shopboard. Danter.— It's true, but good fayth, M. Ingenioso, I lost by your last booke; and you know there is many a one that pays me largely for the printing of their inventions, but for all this you shall have 40 shillings and an odde pottle of wine. Ingenioso.— 40 shillings? a fit reward for one of your reumatick poets, that beslavers all the paper he comes by, and furnishes the Chaundlers with wast papers to wrap candles in: ... it's the gallantest Child my invention was ever delivered off. The title is, a Chronicle of Cambridge Cuckolds; here a man may see, what day of the moneth such a man's commons were inclosed, and when throwne open, and when any entayled some odde crownes upon the heires of their bodies unlawfully begotten; speake quickly, ells I am gone. Danter.— Oh this will sell gallantly. Ile have it whatsoever it cost, will you walk on, M. Ingenioso, weele sit over a cup of wine and agree on it.

Публикация таких работ, как «Хроники» Холиншеда, «Жизнеописания» Плутарха в переводе Норта, «История Франции» Гримстона и «Французская академия», не могла быть произведена с целью получения прибыли. Можно привести большое количество доказательств в поддержку этого взгляда, но место позволит привести здесь только два примера.

В посвящении сэру Уильяму Сесилу «Хроник» Холиншеда 1587 года автор говорит:

И все же, когда том стал таким большим, что те, кто должен был оплатить расходы на печать, не желали идти до конца, они решили сначала опубликовать истории Англии, Шотландии и Ирландии с их описаниями.

Джон Ди провел большую часть 1576 года, написав серию томов под названием «Общие и редкие памятные записки, относящиеся к совершенному искусству навигации». В 1577 году первый том был готов к печати. В июне ему пришлось занять 40 фунтов у одного друга, 20 фунтов у другого и 27 фунтов под «золотую цепь». В следующем августе Джон Дэй начал печатать его в своей типографии в Олдерсгейте. Название было «Британская монархия или Hexameron Brytannicum», и издание состояло из 100 копий.

Второй том, «Британское дополнение», был готов в следующем декабре. Он так и не был опубликован. Ди утверждает в своем дневнике, что печать стоила бы много сотен фунтов, так как она содержала таблицы и фигуры, и он должен был сначала иметь «удобную и достаточную возможность или снабжение для этого». Этого он не смог получить, поэтому книга осталась в рукописи. [31]

Книги этого класса никогда не создавались с целью получения прибыли. Выручка от продажи не покрыла бы расходы на печать и публикацию, без какого-либо обеспечения вознаграждения переводчика или автора. Почему они были опубликованы и как были обеспечены расходы?

Существовал, однако, другой источник дохода, открытый для автора книги. Генри Пичем в «Истине нашего времени» говорит:—

«Но тогда вы можете сказать, Посвящение будет стоить большого дела, либо в виде награды деньгами, либо продвижения по службе через письмо вашего патрона, либо другими средствами. И для этой цели вы предваряете столь ученое и столь панегирическое Послание, насколько можете» и т. д.

Вне всякого сомнения, автор обычно получал значительный вклад в расходы на производство книги от лица, которому было адресовано посвящение. Ряд книг, опубликованных в период с 1576 по 1598 год, посвящены королеве, графу Лестеру и лорду Берли. Можно лишь предложить предположение по этому пункту, которое может быть или не быть верным. Если Фрэнсис Бэкон был причастен к выпуску этих переводов и других работ, а Берли помогал ему финансово, вероятно, что Берли получал гранты от королевы в отношении книг, которые были посвящены ей, и предоставлял средства на расходы таких книг, которые были посвящены ему самому. «Искусство английской поэзии» было написано с намерением, что оно будет посвящено королеве, но произошло изменение в планах, и имя Берли было подставлено. Когда Бэкон в 1591 году угрожает стать «жалким сочинителем книг», он описывает Берли как второго основателя своего скудного состояния и использует выражение «Если ваша светлость не поддержит меня», что может означать только то, что в отношении дела, которое является предметом письма, Берли не просто помогал, но поддерживал его. Существующие доказательства достаточно сильны, чтобы оправдать выдвижение этой теории относительно частоты имен королевы и Берли в посвящениях.

Граф Лестер желал иметь репутацию покровителя искусств и был готов платить за рекламу. Он был канцлером Оксфордского университета и, очевидно, признавал ценность печати, ибо в 1585 году он воздвиг за свой собственный счет новый печатный станок для использования университетом. Если он вообще платил за посвящения, он платил щедро. Но, конечно, королева, Берли и Лестер были доступны и другим, помимо Бэкона, и аргумент не идет дальше того, что для производства определенных книг, на которых появляются их имена, покровители предоставляли часть расходов. Признание этого факта, однако, не умаляет важности выражений, использованных Бэконом в его письме к Берли.

Существует обильное свидетельство того факта, что в елизаветинскую эпоху было обычаем для автора скрывать свое собственное имя и на титульном листе [32] подставлять либо инициалы, либо имя какого-то другого лица. Титульные листы этого периода так же ненадежны, как и имена или инициалы, приложенные к посвящениям и посланиям «К читателю».

В 1624 году была опубликована «История жизни и смерти Марии Стюарт, королевы Шотландии». Посвящение подписано Уил. Странгуэйдж. В 1636 году она была переиздана, то же посвящение было подписано У. Юдоллом. Существует множество подобных примеров.

Глава XIV. КЛЮЧ К ТАЙНЕ ЖИЗНИ БЭКОНА.

Теория, выдвинутая сейчас, основана на предположении, что Фрэнсис Бэкон в очень раннем возрасте принял концепцию, что он посвятит свою жизнь созданию адекватного языка и литературы для своей страны и что он будет делать это, оставаясь невидимым. Если он был автором «Анатомии разума» 1576 года и «Прекрасных цветов» 1577 года, он должен был принять этот план безвестности еще в своем шестнадцатом году. Возможно, однако, что может быть показано, что еще раньше он решил следовать этому курсу. Это, однако, вне сомнения — что если Фрэнсис Бэкон был связан каким-либо образом с литературой Англии с 1570 по 1605 год, за исключением небольшого тома эссе, опубликованного в 1597 году, он очень тщательно скрывал свою связь с ней.

«Поэтому, установите», — говорит он в эссе «О симуляции и диссимуляции», — «что привычка к секретности является как политической, так и моральной», и в «Примерах антитез» [33], «Диссимуляция — это краткая мудрость». Здесь снова та же идея: «Кроме того, во всем мудром человеческом правлении те, кто сидит у руля, более счастливо достигают своих целей и более легко внушают вещи, подходящие для людей, предлогами и окольными путями, чем... прямолинейными действиями. Нет (что, возможно, может показаться очень странным), в вещах чисто естественных вы можете скорее обмануть природу, чем заставить ее; настолько неуместны и самообличающи открытые прямые действия; тогда как, с другой стороны, окольный и внушающий путь мягко скользит и достигает намеченного эффекта». [34]

Примечательно, что у Бэкона было причудливое представление о Божественном Существе, которое он никогда не уставал повторять. В предисловии к «О преуспеянии знания» (1640) встречается следующий отрывок:—

«Ибо о знаниях, которые созерцают дела Природы, святой Философ сказал прямо: что слава Божья — скрывать вещь, но слава Короля — найти ее: как если бы Божественная Природа, согласно невинной и сладкой игре детей, которые прячутся, чтобы их нашли, находила удовольствие скрывать свои дела, чтобы их нашли; и по своему снисхождению и доброте к человечеству выбрала Душу человека своим товарищем по игре в этой игре».

Снова на странице 45 самой работы он говорит:—

«Ибо так он (царь Соломон) говорит прямо: Слава Божья — скрывать вещь, но Слава Короля — найти ее. Как если бы, согласно той невинной и привязанной игре детей, Божественное Величество находило удовольствие скрывать свои дела, чтобы их нашли, и как если бы Короли не могли получить большей Чести, чем быть товарищами по игре Бога в этой игре, особенно учитывая большое командование, которое они имеют над умами и средствами, посредством чего исследование всех вещей может быть усовершенствовано».

Другая фаза той же идеи встречается на странице 136.

В авторском предисловии к «Новому Органону» встречается следующий отрывок:—

«Тогда как о науках, которые касаются природы, Святой Философ объявляет, что «слава Божья — скрывать вещь, но слава Короля — найти ее». Даже как если бы Божественная Природа находила удовольствие в невинном и добром спорте детей, играющих в прятки, и удостоила по своей доброте и благости допустить человеческий дух в качестве своего товарища по игре в этой игре».

Почти идентичными словами Бэкон предполагает ту же концепцию в «В Валерии Терминусе» и в «Filum Labyrinthi».

В Посвятительном послании «Французской академии» и в других местах автор настаивает на той же идее, что «Он (Бог) не может быть увиден ни одним смертным существом, но, тем не менее, известен по своим делам».

Тесная связь Фрэнсиса Бэкона с работами (ныне редко изучаемыми) писателей эмблем подтверждается Дж. Бодуэном.

Оливер Лектор в «Письмах от мертвых к мертвым» привел примеры его связи с голландскими и французскими писателями эмблем. Трое англичан, по-видимому, предавались этому увлекательному занятию — Джордж Уитни (1589), Генри Пичем (1612) и Джордж Уизерс (1634). С бэконианской точки зрения «Минерва Британия» Пичема является, безусловно, самой интересной. Эмблема на странице 34 адресована «Наиболее рассудительному и ученому, сэру Фрэнсису Бэкону, Рыцарю». На противоположном листе, пронумерованном так, ·33, [37], дизайн изображает руку, держащую копье, как в акте его встряхивания. Но именно фронтиспис имеет особое отношение к настоящему утверждению. Дизайн воспроизведен здесь (рис. IV). Занавес отодвинут, чтобы скрыть фигуру, из которой выступает только рука. Она только что написала слова «Mente Videbor» — «Умом я буду виден». Вокруг свитка слова «Vivitur ingenio cetera mortis erunt» — живут гением, остальные вещи будут (или пройдут) в смерти.

Эта эмблема представляет тайну жизни Фрэнсиса Бэкона. В очень раннем возрасте, вероятно, до того, как ему исполнилось двенадцать, он зачал идею, что он будет подражать Богу, что он будет скрывать свои работы, чтобы их можно было найти — что он будет виден только своим умом и что его образ будет скрыт. В этом не было никакой случайной работы. Это не было просто так, что, написав стихи или пьесы и желая не быть известным как автор при их публикации, он поставил чье-то другое имя на титульном листе. Сначала была концепция идеи, а затем тщательно разработанная схема для ее осуществления.

Существует множество аллюзий в елизаветинской и ранней якобинской литературе на кого-то, кто был активен в литературных делах, но предпочитал оставаться неузнанным. Среди них есть некоторые, которые прямо относятся к Фрэнсису Бэкону, другие, которые встречаются в книгах или при обстоятельствах, которые предполагают связь с ним. Не утверждается, что они составляют прямое свидетельство, но совокупную силу этого доказательства нельзя игнорировать. В некоторых книгах эмблем того периода эти аллюзии часты.

Затем есть эпиграмма Джона Оуэна, появившаяся в его «Epigrammatum», опубликованном в 1612 году.

AD. D.B.

"Si bene qui latuit, bene vixit, tu bene vivis: Ingeniumque tuum grande latendo patet." "Thou livest well if one well hid well lives, And thy great genius in being concealed is revealed."

D. в другом месте используется Оуэном как инициал Dominus. Предположение, что Ad. D.B. представляет Ad Dominum Baconum, поэтому разумно.

Томас Пауэлл опубликовал в 1630 году «Академию поверенного». Книга посвящена «Истинной знатности и испытанному знанию, обязанному не Горе за Высоту, ни поддержке за Возвышение, Фрэнсису, лорду Веруламу и виконту Сент-Олбансу». Затем следуют эти строки:—

«О позволь мне отдернуть занавес, Что скрывает твое Достоинство в такой безвестности. Добрый Сенека, побудь немного в своем кровотечении, Чтобы принять то, что я получил при твоем Чтении: Здесь я представляю это в торжественном тоне, И так я снова отдернул Занавес».

В «Зеркале государства и красноречия», опубликованном в 1656 году, фронтиспис — это очень плохая копия портрета Бэкона работы Маршалла, предпосланного «О преуспеянии знания» Гилберта Уотса 1640 года. Под ним эти строки:—

«Милость, Честь, добродетель, Знание, остроумие, Все сплетены внутри этого Портрета И оставлены времени, чтобы оно могло рассказать, Какое достоинство обитало внутри этого Пэра».

Ранее упомянутый фронтиспис «Истины, выведенной на свет и обнаруженной временем, или дискурса и Исторического повествования о первых XIV годах правления короля Якова», опубликованный в 1651 году, полон загадочного смысла, и в одной его части есть изображение гроба, из которого растет

«Раскидистое Дерево, Полное различных Плодов, самых свежих и прекрасных, Чтобы сделать последующие Времена самыми богатыми и редкими».

Плоды — это книги и рукописи. Том содержит речи Бэкона и копии официальных документов, подписанных им.

Книги писателей эмблем еще более примечательны. «Jacobi Bornitii Emblemata Ethico Politica», 1659, содержит по крайней мере дюжину пластин, на которых представлен Бэкон. Наводящая на размышления эмблема — № 1 из Cornelii Giselberti Plempii Amsterodarnum Monogrammon, датированная 1616 годом, годом смерти Шекспира. Она воспроизведена здесь (рис. V). Будет замечено, что начальные буквы каждого слова в предложении — Obscænumque nimis crepuit Fortuna Batavis appellanda — дают F. Bacon. В других дизайнах есть фигуры, которые, очевидно, предназначены для представления Бэкона. Эмблема XXXVI показывает внутреннюю часть типографии и двух мужчин за работой на переднем плане, чернящих и закрепляющих шрифт. Позади — рабочий, набирающий шрифт, и стоящий рядом с ним, по-видимому, направляющий, или, во всяком случае, наблюдающий за ним, человек в хорошо известной бэконовской шляпе.