«Современный режим. Том 1»

ИСХОДНЫЕ КУРСЫ СОВРЕМЕННОЙ ФРАНЦИИ, ТОМ 5

СОВРЕМЕННЫЙ РЕЖИМ, ТОМ 1 [НАПОЛЕОН]

Ипполита А. Тэна

Примечание составителя электронной версии : Нумерация томов, книг, глав и разделов соответствует французскому изданию, а не американскому. Аннотации составителя отмечены инициалами SR. Свенд Ром, апрель 2000 г.

Примечание создателя HTML-версии : Нумерация сносок изменена: в качестве префикса к номеру оригинальной сноски добавлены номера книги и главы. Добавлено оглавление с активными ссылками. Дэвид Виджер, июнь 2008 г.

Просим учитывать, что все ссылки на более ранние тома «Происхождения современной Франции» относятся к американскому изданию. Поскольку в издании Гутенберга нет фиксированных номеров страниц, эти номера страниц являются приблизительными. (SR).

CONTENTS

PREFACE

BOOK FIRST. NAPOLEON BONAPARTE.

CHAPTER I. HISTORICAL IMPORTANCE OF HIS CHARACTER AND GENIUS.

I. Napoleon's Past and Personality.

II. The Leader and Statesman III. His acute Understanding of Others.

IV. His Wonderful Memory. V. His Imagination and its Excesses.

CHAPTER II. HIS IDEAS, PASSIONS AND INTELLIGENCE.

I. Intense Passions. II. Will and Egoism. III. Napoleon's Dominant Passion: Power.

IV. His Bad Manners. V. His Policy. VI. Fundamental Defaults of his System.

BOOK SECOND. FORMATION AND CHARACTER OF THE NEW STATE.

CHAPTER I. THE INSTITUTION OF GOVERNMENT

I. The Institution of Government.

II. Default of previous government.

III. In 1799, the undertaking more difficult and the materials worse. IV. Motives for suppressing the election of local powers. V. Reasons for centralization. VI. Irreconcilable divisions. VII. Establishment of a new Dictatorship.

CHAPTER II. PUBLIC POWER

I. Principal service rendered by the public power. II. Abusive Government Intervention. III. The State attacks persons and property. IV. Abuse of State powers. V. Final Results of Abusive Government Intervention

CHAPTER III. THE NEW GOVERNMENT ORGANIZATION.

I. Precedents of the new organization.

II. Doctrines of Government. III. Brilliant Statesman and Administrator.

IV. Napoleon's barracks.

V. Modeled after Rome.

BOOK THIRD. OBJECT AND MERITS OF THE SYSTEM.

CHAPTER I. RECOVERY OF SOCIAL ORDER.

I. Rule as the mass want to be ruled.

II. The Revolution Ends. III. Return of the Emigrés. IV. Education and Medical Care. V. Old and New. VI. Religion

VII. The Confiscated Property.

VIII. Public Education.

CHAPTER II. TAXATION AND CONSCRIPTION.

I. Distributive Justice in Allotment of Burdens and Benefits. II. Equitable Taxation. III. Formation of Honest, Efficient Tax Collectors

IV. Various Taxes. V. Conscription or Professional soldiers.

CHAPTER III. AMBITION AND SELF-ESTEEM.

I. Rights and benefits. II. Ambitions during the Ancient Regime.

III. Ambition and Selection. IV. Napoleon, Judge-Arbitrator-Ruler.

IV. The Struggle for Office and Title.

V. Self-esteem and a good Reputation.

BOOK FOURTH. DEFECT AND EFFECTS OF THE SYSTEM.

CHAPTER I. LOCAL SOCIETY.

I. Human Incentives. II. Local Community. III. Essential Public Local Works. IV. Local associations. V. Local versus State authority. VI. Local Elections under the First Consul.

VII. Municipal and general councillors under the Empire.

VIII. Excellence of Local Government after Napoleon.

CHAPTER II. LOCAL SOCIETY SINCE 1830.

I. Introduction of Universal suffrage.

II. Universal suffrage. III. Equity in taxation. IV. On unlimited universal suffrage.

V. Rural or urban communes. VI. The larger Communes. VII. Local society in 1880. VIII. Final result in a tendency to bankruptcy.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Следующая, третья и последняя часть «Происхождения современной Франции» должна состоять из двух томов. После настоящего тома второй том должен быть посвящен Церкви, Школе и Семье; в нем описывается современная среда и отмечаются те благоприятные условия и препятствия, с которыми общество, подобное нашему, сталкивается в этой новой среде: здесь прошлое встречается с настоящим, и уже проделанная работа продолжается работой, совершающейся у нас на глазах.—Это предприятие рискованно и более сложно, чем две предыдущие части. Ибо Старый порядок и Революция представляют собой отныне завершенные и законченные периоды; мы видели конец обоих и потому способны охватить умом весь их ход. Напротив, конца последующего периода все еще нет; великие институты, восходящие к Консульству и Империи, будь то консолидация или разложение, еще не достигли своего исторического предела: с 1800 года общественный порядок вещей, несмотря на восемь изменений политической формы, оставался почти нетронутым. Наши дети или внуки узнают, ждет ли его в итоге успех или неудача; будучи свидетелями развязки, они будут располагать большим светом, чтобы судить обо всей драме. До сих пор было сыграно лишь четыре акта; о пятом акте у нас есть лишь предчувствие.—С другой стороны, в силу долгого пребывания в этой социальной системе мы привыкли к ней; она больше не вызывает у нас удивления; как бы искусственна она ни была, она кажется нам естественной. Мы с трудом можем вообразить себе другую, более здоровую; и что еще хуже, нам претит сама эта мысль. Ибо подобное представление вскоре привело бы к сравнениям, а следовательно, к суждению и, во многих отношениях, к неблагоприятному суждению, которое стало бы осуждением не только наших институтов, но и нас самих. Машина VIII года, примененная к нам на протяжении трех поколений, навсегда сформировала и зафиксировала нас такими, какие мы есть, к худшему или к лучшему. Если на протяжении века она поддерживает нас, то на протяжении века она нас и угнетает. Мы приобрели свойственные ей недуги — остановку развития, неустойчивость внутреннего баланса, расстройства интеллекта и воли, фиксированные идеи и идеи ложные. Эти идеи принадлежат нам; поэтому мы держимся за них, вернее, это они овладели нами. Избавиться от них, заставить наш ум совершить необходимое отступление, отстранить себя и поместить в критическую точку зрения, откуда мы могли бы изучать самих себя, свои идеи и свои институты как научные объекты, требует от нас огромного усилия, множества предосторожностей и долгих размышлений.—Отсюда задержки в этом исследовании; читатель простит их, если примет во внимание, что обычное мнение, схваченное на лету по столь предмету, здесь недостаточно. Во всяком случае, когда кто-либо высказывает мнение по такому предмету, он обязан в него верить. Я могу верить в собственное мнение лишь тогда, когда оно стало точным и представляется мне доказанным.

Ментон Сен-Бернар, сентябрь 1890 г.

КНИГА ПЕРВАЯ. НАПОЛЕОН БОНАПАРТ.

ГЛАВА I. ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЕГО ХАРАКТЕРИСТИКИ И ГЕНИЯ.

Если вы хотите понять здание, вы должны вообразить обстоятельства, я имею в виду трудности и средства, род и качество доступных ему материалов, момент, удобный случай и срочность потребности в нем. Но что еще важнее, мы должны рассмотреть гений и вкус архитектора, в особенности то, является ли он собственником, строил ли он его для того, чтобы жить в нем самому, и, поселившись в нем, заботился ли он о том, чтобы приспособить его к своему собственному образу жизни, к своим собственным нуждам, к своему собственному использованию.—Таково социальное здание, возведенное Наполеоном Бонапартом, его архитектором, собственником и главным обитателем с 1799 по 1814 год. Именно он создал современную Францию; никогда еще индивидуальный характер не был столь глубоко запечатлен в каком-либо коллективном труде, так что для понимания этого труда мы должны сначала изучить характер Человека.

I. Прошлое и личность Наполеона.

Он из другой расы и другого столетия.—Происхождение его отцовской семьи.—Переселение на Корсику.—Его материнская семья.—Летиция Рамолино.—Сохранение корсиканских воспоминаний в сознании Наполеона.—Его юношеские настроения в отношении Корсики и Франции.—Свидетельства, обнаруживаемые в его ранних сочинениях и в его стиле.—Ходячие монархические или демократические идеи не имеют над ним никакой власти.—Его впечатления от 20 июня и 10 августа после 31 мая.—Его связи с Робеспьером и Баррасом без взятия на себя обязательств.—Его настроения и позиция 13 вандемьера.—Великий кондотьер.—Его характер и поведение в Италии.—Описание его в моральном и физическом отношении в 1798 году.—Раннее и внезапное преобладание, которое он осуществляет. По духу и характеру аналогичен своим итальянским предкам XV века.

Диспропорциональный во всем, но, что еще более странно, он не просто выбивается из общего ряда — для него не существует никаких мерки: по своему темпераменту, инстинктам, способностям, воображению, страстям и моральному складу он словно вылит из особой формы, из другого металла, нежели тот, что входит в состав его собратьев и современников. Очевидно, он не француз и не человек XVIII века; он принадлежит к другой расе и другой эпохе. В нем с первого же взгляда угадывается чужеземец, итальянец и нечто большее, обособленное и выходящее за эти рамки, превосходящее любое сходство или аналогию.—Итальянцем он был по крови и происхождению: во-первых, по линии отца, которая восходит к тосканцам и которую мы можем проследить с XII века во Флоренции, затем в Сан-Миньято, далее в Сарцане, небольшом, отсталом, удаленном городке в Генуэзском государстве, где из поколения в поколение она безвестно прозябала в провинциальной изоляции среди длинной череды нотариусов и муниципальных синдиков. «Мое происхождение, — говорит сам Наполеон, — заставляло всех итальянцев видеть во мне земляка... Когда встал вопрос о замужестве моей сестры Полин с принцем Боргезе, в Риме и в Тоскане, в этой семье и среди всех ее родственников был лишь один голос: „Это подойдет, — говорили они все, — это между своими, это из наших семей...“» Когда Папа Римский позже колебался, ехать ли в париж короновать Наполеона, «итальянская партия в Конклаве одержала верх над австрийской партией, подкрепив политические аргументы следующей слабой данью уважения национальной гордости (*amour propre*): „В конце концов мы навязываем варварам итальянскую семью для управления ими. Мы мстим галлам“». Знаменательные слова, которые однажды прольют свет на глубины итальянской природы, старшей дочери современной цивилизации, проникнутой чувством своего права первородства, упорствующей в своей обиде на заальпийцев, злопамятной наследницы римской гордыни и античного патриотизма.

Из Сарцаны Бонапарт эмигрирует на Корсику, где обосновывается и живет после 1529 года. В следующем году Флоренция оказывается взятой и покоренной окончательно. Отныне в Тоскане при Алессандро Медичи, затем при Козимо I и его преемниках, во всей Италии под испанским владычеством муниципальная независимость, частные распри, великие подвиги политических авантюристских предприятий и успешных узурпаций, система эфемерных княжеств, основанных на силе и обмене, — все это уступает место перманентным репрессиям, монархической дисциплине, внешнему порядку и некоторому роду общественного спокойствия. Таким образом, как раз в то время, когда энергия и амбиция, живительный и свободный сок Средневековья начинают иссякать и засыхать в сморщенном стволе, небольшая обособленная ветвь пускает корни на острове, столь же итальянском, но почти варварском, среди институтов, нравов и страстей, принадлежащих примитивной средневековой эпохе, и в социальной атмосфере, достаточно грубой для поддержания всей ее силы и суровости.—Кроме того, будучи привитым посредством частых браков к дикому стволу острова, Наполеон по материнской линии, через бабушку и мать, является совершенно коренным жителем. Его бабушка, урожденная Пьетра-Санта, принадлежала к Сартену, сугубо корсиканскому кантону, где в 1800 году наследственные вендетты все еще поддерживали систему XI века; где постоянная вражда враждующих семей прерывалась лишь перемириями; где во многих деревнях никто не выходил из дома иначе как вооруженными отрядами, а дома были с зубчатыми стенами, подобно крепостям. Его мать, Летиция Рамолино, от которой характером и волей он унаследовал гораздо больше, чем от отца, представляет собой первозданную душу, на которую цивилизация не оказала никакого влияния. Она проста, цельна, чужда утонченности, прелести и грации светской жизни; равнодушна к удобствам, без литературной культуры, столь же бережлива, как любая крестьянка, но столь же энергична, как предводитель шайки. Она сильна физически и духовно, привычна к опасности, готова на отчаянные решения. Короче говоря, она — «сельская Корнелия», которая зачала и родила своего сына посреди рисков битвы и поражения, в гуще французского вторжения, среди горных конных поездок, ночных внезапных нападений и ружейных залпов.

«Утраты, лишения и усталость, — говорит Наполеон, — она все перенесла и всему бросила вызов. У нее была мужская голова на женских плечах».

Таким образом сформированный и появившийся на свет, он чувствовал, что от начала и до конца принадлежит своему народу и своей стране.

«Там все было лучше, — говорил он на Святой Елене, — даже самый запах почвы, который он мог бы распознать с закрытыми глазами; нигде он не находил ничего подобного. Он воображал себя там снова в раннем детстве и переживал заново дни своей юности посреди обрывов, пересекая высокие вершины, глубокие долины и узкие теснины, наслаждаясь почестями и радостями гостеприимства, „всюду принимаемый как брат и земляк“, причем никакой несчастный случай или оскорбление никогда не наводили его на мысль, что его доверие было необоснованным». В Боконьяно, где укрывалась беременная им мать, «где ненависть и месть распространялись до седьмой степени родства, а приданое молодой девушки оценивалось по числу ее кузенов, меня чествовали и приветствовали, и каждый умер бы за меня». Будучи вынужден стать французом, переселенный во Франция, получивший образование за счет короля во французской школе, он ожесточился в своем островном патриотизме и громко превозносил Паоли, освободителя, против которого его родственники высказались. «Паоли, — говорил он за обеденным столом, — был великим человеком. Он любил свою страну. Мой отец был его адъютантом, и я никогда не прощу ему того, что он содействовал соединению Корсики с Францией. Ему следовало разделить ее судьбу и пасть только вместе с ней». На протяжении всей своей юности он в душе антифранцуз, угрюмый, «озлобленный, любящий очень немногих и мало кем любимый, вынашивающий обиду», подобно побежденному человеку, вечно мрачному и вынужденному трудиться против воли. В Бриенне он держится особняком от товарищей, не участвует в их играх, запирается в библиотеке и раскрывается только перед Бурьенном во вспышках ненависти: «Я сделаю вам, французам, столько зла, сколько смогу!» — «Корсиканец по нации и характеру, — писал его преподаватель истории в Военной академии, — он далеко пойдет, если обстоятельства будут благоприятствовать ему».—Покинув Академию и находясь в гарнизонах в Валансе и Оксонне, он остается неизменно враждебным, денационализированным; к нему возвращается его старая горечь, и, обращая свои письма к Паоли, он говорит: «Я родился, когда погибла наша страна. Тридцать тысяч французов были извергнуты на наши берега, потопив трон свободы в потоках крови — такова была одиозная картина, на которую впервые открылись мои глаза! Стоны умирающих, крики угнетенных, слезы отчаяния окружали мою колыбель с самого моего рождения... Я вымажу тех, кто предал общее дело, кистью бесславия... презренные, грязные души, развращенные наживой!» Чуть позже его письмо Буттафуко, депутату Учредительного собрания и главному агенту присоединения к Франции, представляет собой долгий рефрен возобновленной, сконцентрированной ненависти, которая, попытавшись сначала сдержать себя в границах холодного сарказма, в конце концов переливается через край, подобно раскаленной лаве, в потоке палящих инвектив.—С пятнадцати лет, в Академии и впоследствии в своем полку, он находит убежище в воображении в прошлом своего острова; он пересказывает его историю, его разум задерживается на ней в течение многих лет, и он посвящает свой труд Паоли. Не сумев добиться его публикации, он сокращает его и посвящает сокращенную версию аббату Райналю, воспроизводя в напряженном стиле, с теплым, вибрирующим сочувствием анналы своей небольшой общины, ее бунты и избавления, ее героические и кровопролитные вспышки, ее общественные и семейные трагедии, засады, предательства, месть, любовь и убийства, — короче говоря, историю, подобную истории шотландских горцев, в то время как стиль, даже в большей степени, чем симпатии, выдает в нем чужеземца. Несомненно, в этом произведении, как и в других юношеских сочинениях, он следует как может авторам в моде — Руссо и особенно Райналю; он дает школьническое подражание их тирадам, их сентиментальной декламации и их гуманитарному краснобайству. Но эти заимствованные одежды, которые стесняют его, ему не подходят; они слишком тесны, и сукно слишком тонкое; они требуют слишком большой осмотрительности в ходьбе; он не умеет их носить, и они рвутся по каждому шву. Мало того, что он никогда не учился орфографии, он не знает истинного значения, связей и отношений слов, уместности или неуместности фраз, точного смысла образов; он стремительно и бурно шагает сквозь массу неуместностей, некогерентностей, итальянизмов и варваризмов, спотыкаясь, несомненно, по причине неуклюжести и неопытности, но также из-за избытка пыла и жара; его скачкообразная, извергающаяся мысль, перегруженная страстью, указывает на глубину и температуру своего источника. Уже в Академии преподаватель словесности отмечает, что «в странном и некорректном величии его амплификаций ему видится гранит, расплавленный в вулкане». Сколь бы ни был он оригинален умом и чувствительностью, сколь бы плохо ни был приспособлен к окружающему его обществу, отличаясь от своих товарищей, заранее очевидно, что ходячие идеи, столь сильно завладевающие ими, не приобретут над ним никакой власти.

Из двух доминирующих и противоположных идей, которые сталкиваются друг с другом, можно было бы предположить, что он склонится к одной или к другой, хотя и не принимая ни одну из них.—Будучи стипендиатом короля, который содержал его в Бриенне, а впоследствии в Военной академии; который также содержал его сестру в Сен-Сире; который в течение двадцати лет является благодетелем его семьи; которому как раз в это время он адресует умоляющие или благодарные письма за подписью своей матери — он не считает его своим прирожденным генералом; ему и в голову не приходит принять чью-либо сторону и обнажить меч в пользу своего покровителя; напрасно он является дворянином, чье дворянство удостоверено д'Хозье; воспитанный в школе кадетов-дворян, он не имеет благородных или монархических традиций.—Будучи бедным и терзаемым честолюбием, читателем Руссо, получающим покровительство Райналя и сшивающим вместе фразы философской трепотни об и равенстве, если он и изъясняется на жаргоне того дня, то без малейшей веры в него. Ходячие фразы образуют пристойное, академическое убранство для его идей или служат ему красным колпаком для клуба; он не ослеплен демократическими иллюзиями и не питает к революции и суверенитету черни никакого иного чувства, кроме отвращения.—В Париже, в апреле 1792 года, когда борьба между монархистами и революционерами достигает апогея, он пытается найти «какую-нибудь успешную спекуляцию» и думает арендовать и пересдавать дома с выгодой. 20 июня он наблюдает лишь из любопытства за вторжением в Тюильри и, увидев короля у окна, надевающего красный колпак, восклицает так, чтобы было слышно: «Che Caglione!» Немедленно после этого: «Как они могли позволить этой черни войти! Скосите четыре-пять сотен из них пушками, и остальные разбегутся». 10 августа, когда звучит набат, он смотрит на народ и на короля с одинаковым презрением; он спешит к другу на площадь Карусель и там, все так же в роли стороннего наблюдателя, с удобством рассматривает все события дня. Наконец, замок взломан, и он прогуливается по Тюильри, заглядывает в соседние кафе, и это все: он не расположен принимать чью-либо сторону, у него нет ни якобинских, ни роялистских склонностей. Сами его черты настолько спокойны, «что вызывают множество враждебных и недоверчивых взглядов как на человека чуждого и подозрительного».—Точно так же после 31 мая и 2 июня его «Ужин в Бокере» показывает, что если он и осуждает ведомственное восстание, то главным образом потому, что считает его бесперспективным: на стороне инсургентов — разбитая армия, ни одной удерживаемой позиции, никакой кавалерии, необученные артиллеристы, Марсель, сведенный к собственным войскам, полный враждебных санкюлотов и потому осажденный, взятый и разграбленный. Шансы против них: «Пусть обнищавшие регионы, жители Виваре, Севенн, Корсики сражаются до крайности, но если вы проиграете битву, то плод тысячелетнего труда, лишений, бережливости и счастья станет добычей солдата». Здесь было нечто такое, чем можно было обратить жирондистов в свою веру!—Никакие политические или социальные убеждения, которые тогда оказывали столь сильное влияние на умы людей, не имеют над ним никакой власти. До 9 термидора он казался «республиканцем-монтаньяром», и мы следим за ним месяцами в Провансе как за «любимцем и доверенным советником молодого Робеспьера», «поклонником» старшего Робеспьера, близким человеком в Ницце с Шарлоттой Робеспьер. После того как проходит 9 термидор, он с пафосом освобождается от этой компрометирующей дружбы: «Я считал его искренним, — говорит он о младшем Робеспере в письме, предназначенном для показа другим, — но будь он моим отцом и стремись он к тирании, я заколол бы его собственным кинжалом». Вернувшись в Париж и постучавшись в несколько дверей, он берет в покровители Барраса. Баррас — самый бесстыдный из коррумпированных, Баррас, который сверг и подстроил гибель двух его прежних покровителей. Среди борющихся партий и фанатизмов, сменяющих друг друга, он сохраняет хладнокровие и свободу распоряжаться собой так, как ему угодно, равнодушный к любому делу и заботящийся лишь о собственных интересах.—Вечером 12 вандемьера, выходя из театра Фейдо и заметив приготовления секционеров, он сказал Жюно:

«Эх, если бы секции поставили меня во главе, я берусь ввести их в Тюильри через два часа и выгнать к черту всю эту сволочь из Конвента!»

Пять часов спустя, вызванный Баррасом и конвенционалистами, он тратит «три минуты» на раздумья и вместо того, чтобы «взрывать представителей», косит парижан. Подобно хорошему кондотьеру, он не связывает себя обязательствами, присматривается к первому встречному, а затем к тому, кто предлагает больше, лишь для того, чтобы потом отступить, и наконец, ухватившись за возможность, заграбастать все.—Он все больше и больше будет становиться истинным кондотьером, то есть предводителем шайки, все более независимым, притворяющимся подчиняющимся под предлогом общественного блага, преследующим исключительно собственную выгоду, зацикленным на себе, полководцем за собственный счет и в собственных интересах в своей Итальянской кампании до и после 18 фрюктидора. Впрочем, он кондотьер высшего класса, уже стремящийся к высочайшим вершинам, «не имеющий иной остановки, кроме трона или эшафота», «преисполненный решимости подчинить себе Францию, а через Францию — Европу. Не отвлекаясь ни на что, спя лишь по три часа в сутки», он играет идеями, людьми, религиями и правительствами, эксплуатируя людей с несравненной ловкостью и жестокостью. Он является, в выборе как средств, так и целей, превосходным художником, неисчерпаемым на чары, соблазны, коррупцию и запугивание, очаровывающим и вместе с тем более ужасным, чем любой дикий зверь, внезапно выпущенный среди стада пасущегося скота. Это выражение не слишком сильно и было произнесено очевидцем, почти в ту же саму пору, другом и компетентным дипломатом: «Вы знаете, что, хотя я очень люблю дорогого генерала, про себя я называю его маленьким тигром, чтобы точнее охарактеризовать его фигуру, цепкость и мужество, стремительность его движений и все то, что есть в нем и что вполне может рассматриваться в этом смысле».

Именно в эту пору, до официального славославия и принятия устоявшегося типа, мы видим его лицом к лицу на двух портретах с натуры: одном физическом, кисти правдивого художника Герена, и другом моральном, принадлежащем перу выдающейся женщины, мадам де Сталь, которая к лучшей европейской культуре добавляла такт и мирскую проницательность. Оба портрета столь идеально согласуются друг с другом, что каждый кажется поясняющим и дополняющим другой. «Я увидела его впервые, — говорит мадам де Сталь, — по его возвращении во Францию после Кампоформийского мира. После того как первое волнение восхищения прошло, за ним последовало решительное чувство страха». И тем не менее, «в то время он не обладал никакой властью, ибо даже тогда предполагалось, что Директория смотрит на него с немалым подозрением». К нему относились сочувственно и даже были предубеждены в его пользу;

«таким образом, страх, который он внушал, был обусловлен исключительно странным воздействием его личности почти на всех, кто к нему приближался. Я встречала людей, достойных уважения, и точно так же встречала людей свирепого нрава; но ничто во впечатлении, которое производил Бонапарт, не напоминало ни тех, ни других. В различных случаях, когда мне доводилось встречаться с ним во время его пребывания в Париже, я вскоре обнаруживала, что его характер не поддается описанию в терминах, обычно употребляемых; он не был ни мягким, ни свирепым, ни кротким, ни жестоким, подобно некоторым персонажам, которых довелось знать. Существо вроде него, совершенно непохожее ни на кого другого, не могло ни чувствовать сочувствия, ни вызывать его; он был и больше, и меньше человека; его фигура, интеллект и речь несли на себе печать чужеземной национальности... далеко не успокаиваясь при виде Бонапарта все чаще, я устрашалась им все больше и больше с каждым днем. У меня было смутное впечатление, что он не поддается никакому эмоциональному порыву сочувствия или привязанности. Он рассматривает человеческое существо как факт, как объект, а не как ближнего. Он не ненавидит и не любит, он существует только для остального человечества; остальная часть человечества — это лишь нули. Сила его воли заключается в невозмутимом расчете его эгоизма. Он — искусственный игрок, у которого человеческий вид выступает в роли противника и которому он намерен поставить мат... Каждый раз, когда я слышала его разговоры, меня поражало его превосходство; оно не имело никакого сходства с превосходством людей информированных и образованных посредством учебы и светского общения, каковых мы встречаем во Франции и Англии. Его беседа свидетельствовала о такте обстоятельств, подобно такту охотника в преследовании своей добычи. Его дух казался холодным, острым лезвием меча, которое морозит, пока разит. Я чувствовала в его уме глубокую иронию, от которой не могло ускользнуть ничего великого или прекрасного, даже его собственная слава, ибо он презирал нацию, чьих голосов добивался...» — «Для него все было средством или целью; спонтанность, будь то к добру или к худзу, полностью отсутствовала».

Никакой закон, никакой идеальный и абстрактный принцип для него не существовали;

«он рассматривал вещи исключительно в связи с их непосредственной полезностью; общий принцип внушал ему отвращение либо как пустая болтовня, либо как враг».

Теперь, если мы вглядимся в портрет работы Герена, то увидим худощавое тело, чьи узкие плечи под мундиром, сморщенным от внезапных движений, шея, обвитая высоким скрученным галстуком, виски, покрытые длинными, гладкими, прямыми волосами, обнажают лишь маску, жесткие черты, усиленные резкими контрастами света и тени, впалые до внутреннего угла глаза щеки, выступающие скулы, массивную, выдающуюся челюсть, извилистые, подвижные губы, сжатые словно в раздумье, большие, ясные глаза, глубоко посаженные под широкими, изогнутыми бровищами, неподвижный, косой взгляд, рапироподобно пронзительный, и две складки, идущие от основания носа к брови, словно при хмуром выражении подавленного гнева и непреклонной воли. Добавьте к этому рассказы современников, которые видели или слышали его отрывистый акцент или резкий, резкий жест, вопросительный, властный, абсолютный тон голоса, и мы поймем, как в самый момент обращения к нему они чувствовали доминирующую руку, которая хватает их, прижимает к земле, держит крепко и никогда не ослабляет хватки.

Уже на приемах Директории, беседуя с мужчинами или даже с дамами, он задает вопросы, «которые доказывают превосходство вопрошающего над теми, кому приходится на них отвечать». «Вы женаты?» — говорит он одному, а другому: «Сколько у вас детей?» Тому: «Когда вы сюда прибыли?» или снова: «Когда вы уезжаете?» Он останавливается перед французской дамой, известной своей красотой и остроумием, а также живостью своих мнений, «подобно самому закостенелому немецкому генералу, и говорит: „Мадам, я не люблю женщин, которые вмешиваются в политику!“» Равноправие, непринужденность, фамильярность и товарищество исчезают при его приближении. За полтора года до этого, при назначении его главнокомандующим армией в Италии, адмирал Декрес, хорошо знавший его по Парижу, узнает, что он собирается проездом через Тулон: «Я тут же предлагаю своим товарищам представить их, осмеливаясь на это благодаря знакомству с ним в Париже. Полный рвения и радости, я отправляюсь в путь. Дверь открывается, и я уже собираюсь податься вперед, — писал он впоследствии, — когда осанка, взгляд и тон голоса останавливают меня. И тем не менее в нем не было ничего оскорбительного; тем не менее этого оказалось достаточно. После этого я больше никогда не пытался переступить черту, возложенную на меня таким образом». Несколько дней спустя в Альбенге некоторые дивизионные генералы, и среди них Ожеро, вульгарный, героический старый солдат, кичливый своей высокой фигурой и мужеством, прибывают в штаб-квартиру, не слишком благосклонно настроенные по отношению к маленькому выскочке, присланному к ним из Парижа. Вспоминая данное им описание, Ожеро заранее бранится и проявляет непослушание: один из фаворитов Барраса, вандемьерский генерал, уличный генерал, «еще не испытанный на поле боя, не имеющий ни одного друга, считающийся одиночкой только потому, что он единственный, кто умеет думать своей головой, имеющий болезненный вид, слывущий математиком и мечтателем!» Они входят, и Бонапарт заставляет их ждать. Наконец он появляется с мечом и портупеей, объясняет расстановку сил, отдает им приказания и отпускает. Ожеро остается молчалив; лишь выйдя за дверь, он приходит в себя и возвращается к привычной ругани. Он признается Массене, что «этот маленький ублюдок-генерал испугал его». Он не может «понять того превосходства, которое заставило его почувствовать себя раздавленным сразу же».

Необыкновенный и превосходящий других, созданный для командования и для завоеваний, единственный в своем роде и уникального вида — таково ощущение всех его современников. Те, кто лучше знаком с историей других народов, мадам де Сталь и вслед за ней Стендаль, обращаются к истокам, чтобы понять его — к «мелким итальянским тиранам XIV и XV веков», к Каструччо Кастракани, к Браччо из Мантуи, к Пичинино, к Малатестам из Римини и Сфорцам из Милана. По их мнению, впрочем, это лишь случайная аналогия, психологическое сходство. На самом же деле и исторически это позитивное родство. Он — потомок великих итальянцев, людей действия 1400 года, военных авантюристов, узурпаторов и основателей правительств, живущих лишь в пределах их жизни. Он наследует в прямом родстве их кровь и внутреннюю организацию, умственную и нравственную. Побег, сорванный в их лесу до эпохи измельчания, обеднения и упадка, был пересажен в аналогичный и удаленный питомник, где постоянно утвердился трагический и воинственный режим. Там первоначальный зародыш сохраняется нетронутым и передается из поколения в поколение, возобновляемый и укрепляемый скрещиванием. Наконец, на последней стадии своего роста он вырывается из земли и развивается великолепно, расцветая так же, как прежде, и принося те же плоды, что и на первоначальном стебле. Современная культура и французское садоводство подрезали лишь очень немногие из его ветвей и притупили несколько его шипов: его первоначальная текстура, сокровенная субстанция и спонтанное развитие не изменились. Почва же Франции и Европы, взрытая революционными бурями, более благоприятна для его корней, чем изношенные поля Средневековья, и там он растет сам по себе, не подвергаясь, в отличие от своих итальянских предков, соперничеству с собственным видом; ничто не сдерживает рост; он может впитать все соки земли, весь воздух и солнечный свет этого региона и стать Колоссом, какого древние растения, столь же глубоко укорененные и определенно столь же впитывающие, но рожденные в менее рыхлой почве и более скученные, не могли дать.

II. Политический деятель и полководец

Интеллект в эпоху Итальянского Возрождения и в наши дни.—Исправность умственного аппарата Бонапарта.—Гибкость, сила и цепкость его внимания.—Еще одно различие между интеллектом Наполеона и интеллектом его современников.—Он мыслит объектами, а не словами.—Его антипатия к идеологии.—Слабое литературное или философское образование или полное его отсутствие.—Самоучка благодаря непосредственному наблюдению и техническому обучению.—Его пристрастие к деталям.—Его внутреннее видение физических объектов и мест.—Его мысленное представление позиций, расстояний и количеств.

«Человеческое растение, — говорил Альфьери, — ни в одной стране не рождается более мощным, чем в Италии»; и никогда в Италии оно не было столь мощным, как в период с 1300 по 1500 год, от современников Данте до современников Микеланджело, Чезаре Борджиа, Юлия II и Макиавелли. Первым отличительным знаком человека тех времен является исправность его умственного инструмента. Нынче, после трехсот лет службы, наш инструмент утратил кое-что из своей моральной упругости, остроты и универсальности: обычно принудительная специализация приводила к тому, что он становился однобоким, делаясь непригодным для иных целей. Более того, приумножение готовых идей, штампов и приобретенных методов покрывает его коркой и сужает его кругозор до некоего подобия рутины. Наконец, он истощен избытком интеллектуальной деятельности и уменьшен непрерывностью сидячего образа жизни. Совсем иначе обстоит дело с этими импульсивными умами из неиспорченной крови и новой закваски.—Рёдерер, компетентный и независимый судья, который в начале консульского правительства ежедневно видит Бонапарта на заседаниях Государственного совета и записывает каждый вечер впечатления дня, приходит в восторг:

«Пунктуален на каждом заседании, продлевая сессию на пять или шесть часов, обсуждая до и после выносимые на обсуждение вопросы, неизменно возвращаясь к двум вопросам: „Можно ли это оправдать?“ „Полезно ли это?“, рассматривая каждый вопрос сам по себе в этих двух отношениях, подвергнув его самым точным и острым анализом; затем консультируясь с лучшими авторитетами, прошлым, опытом и собирая сведения о былой юриспруденции, о законах Людовика XIV и Фридриха Великого... Никогда совет не расходился без того, чтобы его члены не знали больше, чем накануне; если не благодаря знаниям, почерпнутым от него, то по крайней мере благодаря изысканиям, которые он заставлял их проводить. Никогда члены Сената и Законодательного корпуса или трибуналов не являлись засвидетельствовать ему свое почтение, будучи вознаграждены за свою дань уважения ценными наставлениями. Он не может находиться в окружении публичных людей, не будучи государственным деятелем, и все они образуют для него государственный совет».

«Что характеризует его превыше всего прочего, — так это не только проницательность и универсальность его понимания, но также и в особенности „сила, гибкость и постоянство его внимания. Он может работать по восемьнадцать часов подряд над одной или несколькими темами. Я никогда не видел его уставшим. Я никогда не замечал у него отсутствия вдохновения, даже когда его тело было утомлено, даже во время сильного напряжения или гнева. Я никогда не видел, чтобы он отвлекался от одного предмета другим, переключаясь с обсуждаемого на тот, который он только что закончил или собирался начать. Новости, хорошие или дурные, полученные им из Египта, не отвлекали его ум от гражданского кодекса, равно как и гражданский кодекс не отвлекал от тех комбинаций, которых требовала безопасность Египта. Никогда человек не предавался работе с большей полнотой, и никогда лучше не посвящал свое время тому, что должен был сделать. Никогда ум не отбрасывал с большей непреклонностью занятие или мысль, которые приходились не ко времени или не к часу, и никогда не был более пылким в их поиске, более бдительным в их преследовании, более способным зафиксировать их, когда наступало время ими заняться“».

Сам он говорил позднее:

«Различные предметы и дела разложены в моем мозгу как в комоде. Когда я хочу заняться каким-то конкретным делом, я закрываю один ящик и открываю другой. Они никогда не смешиваются, и это никогда не причиняет мне неудобств и не утомляет меня. Если я хочу спать, я закрываю все ящики и засыпаю».

Никогда еще не было видно столь дисциплинированного и находящегося под таким контролем мозга, всегда готового к любой задаче, столь способного к немедленной и абсолютной концентрации. Его гибкость поразительна „в мгновенном применении каждой способности и энергии и привлечении их всех одновременно к любому предмету, который его касается, к клещу так же, как к слону, к любому конкретному индивиду так же, как к вражеской армии... Когда он занят чем-то особенным, другие вещи для него не существуют; это своего рода охота, от которой ничто не отвлекает“. И это яростное преследование, которое ничто не останавливает, кроме поимки, эта цепкая охота, этот стремительный бег человека, для которого цель никогда не является ничем иным, как новой отправной точкой, — это спонтанная походка, естественный, ровный шаг, которому отдает предпочтение его разум.

«Я всегда работаю, — говорит он Рёдереру. — Я много размышляю. Если я всегда кажусь на высоте положения, готовым встретить то, что приходит, то лишь потому, что я долго обдумывал дело, прежде чем взяться за него. Я предвидел все, что может случиться. Вовсе не какой-то дух внезапно открывает мне, что я должен сделать или сказать при тех или иных непредвиденных обстоятельствах, а мое собственное размышление, мое собственное созерцание... Я работаю все время: за обедом, в театре. Я просыпаюсь ночью, чтобы возобновить работу. Я встал прошлой ночью в два часа. Я растянулся на кушетке перед камином, чтобы изучить армейские рапорты, присланные мне военным министром. Я нашел в них двадцать ошибок и сделал пометки, которые сегодня утром отправил министру, и тот теперь занят с клерками их исправлением».

Его соратники слабеют и падают под бременем, возложенным на них и выносимым им без ощущения тяжести. Будучи Консулом, «он иногда председательствует на специальных заседаниях секции внутренних дел с десяти часов вечера до пяти часов утра... Часто в Сен-Клу он держит государственных советников с девяти часов утра до пяти вечера с пятнадцатиминутным перерывом и кажется не более уставшим в конце заседания, чем в начале». Во время ночных заседаний «многие члены падают от усталости, в то время как военный министр засыпает»; он трясет их и будит: „Ну же, граждане, давайте шевелиться, всего два часа ночи, и мы должны отрабатывать деньги, которые нам платит французский народ“. Консул или Император, „он требует от каждого министра отчета в мельчайших деталях: нередко можно видеть, как они покидают комнату заседаний, сломленные усталостью из-за долгих допросов, которым он их подверг; сам он, казалось, не заметил этого и говорит о дневной работе просто как об отдыхе, который едва дал нагрузку его уму“. И что еще хуже, „часто случается, что, возвращаясь домой, они находят дюжину его писем, требующих немедленного ответа, для чего едва хватает всей ночи“. Количество фактов, которые он способен удержать и сохранить в памяти, количество идей, которые он разрабатывает и производит, кажется, превосходит человеческие возможности, и этот ненасытный, неисчерпаемый, неподвижный мозг продолжает работать без перерыва в течение тридцати лет.

Вследствие другого результата той же умственной организации мозг Наполеона никогда не бывает непроизводительным; сегодня это наша великая опасность.—За последние триста лет мы все больше и больше теряли из виду точный и прямой смысл вещей. Подвергаясь ограничениям консервативной, сложной и обширной системы образования, мы изучаем

символы объектов, а не сами объекты;

вместо самой земли — ее карту;

вместо борющихся за существование животных — номенклатуры и классификации или, в лучшем случае, чучела, выставленные в музее;

вместо чувствующих и действующих людей — статистику, кодексы, истории, литературы и философии;

словом, печатные слова. Что еще хуже, абстрактные термины, которые из века в век становились все более абстрактными и потому все более удаленными от опыта, более трудными для понимания, менее применимыми и более обманчивыми, особенно во всем, что касается человеческой жизни и общества. Здесь, в силу роста государственного аппарата, умножения служб, переплетения интересов, объект, бесконечно увеличенный и усложненный, ускользает ныне от нашего понимания. Наше смутное, неполное, некорректное представление о нем плохо соответствует ему или вовсе не соответствует. В девяти умах из десяти, а может быть, в девяноста девяти из ста это не более чем слово. Другим, если они желают иметь какое-то значимое представление о том, каково общество на самом деле, помимо учений книг, требуются десять или пятнадцать лет пристального наблюдения и изучения, чтобы переосмыслить фразы, которыми те заполнили их память, истолковать их заново, прояснить их значение, добраться до их смысла и верифицировать его, чтобы подменить более или менее пустой и неопределенный термин полнотой и точностью личного впечатления. Мы видели, как идеи Общества, Государства, Правительства, Суверенитета, Прав, Свободы — самые важные из всех идей — были на исходе XVIII века урезаны и сфальсифицированы; как в большинстве умов простое словесное рассуждение соединяло их в догмы и аксиомы; какое потомство породили эти метафизические симулякры, сколь много безжизненных и гротескных абортов, сколь много чудовищных и разрушительных химер. В уме Бонапарта нет места ни для одной из этих фантастических грёз; они не могут ни возникнуть в нем, ни получить к нему доступ; его отвращение к бестелесным фантомам политической абстракции простирается дальше презрения, вплоть до отвращения. То, что тогда называлось идеологией, является его излюбленным пугалом; он питает к ней отвращение не только из расчетов, но еще больше из инстинктивной потребности в реальном, как практический человек и государственный деятель, всегда помнящий, подобно великой Екатерине, «что он оперирует не на бумаге, а на человеческой коже, которая весьма чувствительна». Каждая идея, которую он вынашивал, вела свое происхождение от его личного наблюдения, и он использовал собственные личные наблюдения для контроля над ними.

Если книги и полезны ему, то лишь для того, чтобы подсказывать вопросы, на которые он никогда не отвечает иначе как через собственный опыт. Он читал лишь немного и наспех; его классическое образование рудиментарно; в том, что касается латыни, он остался в низшем классе. Знания, полученные им в Военной академии, а также в Бриенне, были ниже посредственных, в то время как после Бриенны, как утверждается, «к языкам и словесности он не питал никакого вкуса». Помимо этого, литература изящества и утонченности, философия кабинета и гостиной, которыми проникнуты его современники, скользили по его интеллекту, как по твердой скале. Ничто, кроме математических истин и позитивных понятий о географии и истории, не находило пути в его ум и не запечатлевалось в нем глубоко. Все остальное, как и у его предшественников из XV века, приходит к нему через первоначальное, прямое действие его способностей в соприкосновении с людьми и вещами, через его быстрый и верный такт, его неутомимое и мелочное внимание, его бесконечно повторяемые и выправляемые предчувствия в долгие часы одиночества и тишины. Практика, а не умозрение является источником его образования, точно так же как у механика, воспитанного среди машин.

«Нет ничего, относящегося к военному делу, с чем я не мог бы справиться сам. Если никто не умеет делать порох, я умею. Я могу конструировать лафеты. Если нужно отливать пушки, я прослежу за тем, чтобы это было сделано должным образом. Если нужно обучать тактическим деталям, я обучу им».

Именно поэтому он компетентен с самого начала — генерал артиллерии, дивизионный генерал, дипломат, финансист и администратор всех мастей. Благодаря этому плодотворному ученичеству, начиная с Консульства, он показывает чиновникам и старым министрам, присылающим ему свои отчеты, что нужно делать.

«Я более опытный администратор, чем они; когда кому-то довелось извлечь из своего мозга способы и средства, с помощью которых можно накормить, содержать, контролировать и передвигать с тем же духом и волей двести или триста тысяч человек на большом расстоянии от их страны, тот быстро обнаруживает секреты администрации».

В каждой из человеческих машин, которые он строит и которыми управляет, он мгновенно видит все детали, каждую на своем месте и со своей функцией: моторы, передачи, колеса, совокупное действие, возникающую скорость, конечный результат, полный эффект, чистый продукт. Он никогда не довольствуется поверхностным и кратким осмотром; он проникает в темные углы и до самых глубин «благодаря технической точности своих вопросов», с проницательностью специалиста, и тем самым, заимствуя выражение у философов, понятие у него оказывается адекватным своей цели.

Отсюда его страсть к деталям, ибо они составляют плоть и субстанцию понятия; рука, которая не ухватила их или упускает, удерживает лишь оболочку, футляр. В отношении деталий его любопытство «ненасытно». В каждом министерском департаменте он знает больше, чем министры, а в каждом бюро — столько же, сколько клерки. «На его столе лежат донесения о положении его сил на суше и на воде. Он предоставил планы для них, и ежемесячно выпускаются новые»; такова его любимая ежедневная утренняя литература.

«Управление положением моих сил всегда под рукой; моя память на александрийский стих плоха, но я никогда не забываю ни слога из донесений о положении дел. Я найду их у себя в комнате сегодня вечером и не лягу спать, пока не прочту их».

Он всегда знает «свою диспозицию» на суше и на море лучше, чем об этом ведают военное и морское министерства; лучше даже, чем его штабные офицеры, знает число, размеры и качества своих кораблей в портах и вне их, текущее и будущее состояние строящихся судов, состав и численность их экипажей, формирование, организацию, офицерский состав, материальную часть, места базирования и призывы — прошлые и будущие — каждого армейского корпуса и каждого полка. То же самое происходит в финансовой и дипломатической службах, в любой ветви управления, светской или церковной, в физическом и нравственном порядке. Его топографическая память и географическое представление о странах, местностях, рельефе и препятствиях выливаются в у внутреннее видение, которое он вызывает по своему желанию и которое годы спустя оживает с такой же свежестью, как в первый день. Его расчет расстояний, маршей и маневров представляет собой столь жесткую математическую операцию, что часто на расстоянии двух или четырех сотен лье его военное предвидение, рассчитанное на два или четыре месяца вперед, оказывается верным почти день в день и точно в указанном месте. Добавьте к этому еще одну способность, и самую редкую из всех. Ибо, если события развиваются так, как он предвидел, то потому, что он, подобно великим шахматистам, точно измерил не только механические ходы фигур, но и характер и талант своего противника, «промерил его осадку» и угадал его вероятные ошибки. Он объединил расчет физических величин и вероятностей с расчетом моральных величин и вероятностей, проявив себя тем самым столь же великим психологом, сколь и искусным стратегом. Фактически никто не превзошел его в искусстве судить о состоянии и побуждениях отдельного человека или группы людей — о тех подлинных, постоянных или временных мотивах, которые движут людьми или сдерживают их вообще либо того или иного человека в частности, о стимулах, которые следует задействовать, о виде и степени давления, которые необходимо применить. Эта центральная способность управляет всеми остальными, и в искусстве подчинять себе Человека его гений проявляется высшим образом.

III. Его острое понимание окружающих.

Его психологическая способность и метод проникновения в мысли и чувства других. — Его самоанализ. — Как он представляет себе общую ситуацию, выбирая частный случай, воображая невидимое внутреннее путем вывода из видимого внешнего. — Оригинальность и превосходство его стиля и речи. — Его приспособление их к своим слушателям и к обстоятельствам. — Его фиксация и расчет полезных мотивов.

Ни одна способность не является более драгоценной для политического инженера, ибо силы, с которыми он работает, суть не что иное, как человеческие страсти. Но как, если не путем прорицания, можно добраться до этих страстей, произрастающих из самых глубоких чувств? Каким образом, если не через предположения, можно оценить силы, которые кажутся бросающими вызов любым измерениям? На этой темной и зыбкой почве, где приходится двигаться на ощупь, Наполеон продвигается с почти абсолютной уверенностью; он действует быстро. Прежде всего он изучает самого себя; поистине, чтобы проникнуть в чужую душу, требуется предварительно глубоко погрузиться в собственную.

«Я всегда наслаждался анализом, — сказал он однажды, — и если бы я когда-нибудь по-настоящему влюбился, я бы разобрал свое чувство на части. “Почему” и “Как” — это столь важные вопросы, что их нельзя задавать себе слишком часто».

«Несомненно, — пишет один наблюдатель, — из всех людей именно он больше всего размышлял над тем “почему”, которое управляет человеческими поступками».

Его метод, заимствованный из экспериментальных наук, состоит в проверке каждой гипотезы или дедукции с помощью некоторого позитивного факта, наблюдаемого им в определенных условиях; подобно тому как физическая сила обнаруживается и точно измеряется по отклонению стрелки или по подъему и падению уровня жидкости, та или иная невидимая моральная сила может быть точно так же обнаружена и приблизительно измерена по некоторому эмоциональному знаку, некоторому решающему проявлению, состоящему в определенном слове, тоне или жесте. Именно на этих словах, тонах и жестах он останавливает свое внимание; он улавливает внутренние чувства по внешнему выражению; он воображает внутреннее через внешнее, через какое-либо проявление мимики, какую-либо говорящую позу, короткую и характерную сцену — через такие образчики и краткие сокращения, столь хорошо подобранные и детализированные, что они дают суммарное представление о бесчисленных рядах аналогичных случаев. Таким образом, расплывчатый, ускользающий объект внезапно останавливается, берется под контроль, а затем оценивается и взвешивается, подобно некоторому бесплотному газу, собранному и удерживаемому в градуированной прозрачной стеклянной трубке. — Соответственно, в Государственном совете, в то время как остальные — будь то юристы или администраторы — видят абстракции, статьи закона и прецеденты, он видит людей такими, какие они есть: француза, итальянца, немца; крестьянина, рабочего, буржуа, дворянина, вернувшегося эмигранта, солдата, офицера и чиновника — везде отдельного человека в его подлинном виде, человека, который пашет, производит, воюет, женится, производит на свет детей, трудится, наслаждается жизнью и умирает. — Ничто не поражает сильнее, чем контраст между тусклыми, серьезными аргументами, выдвигаемыми мудрыми официальными редакторами, и собственными словами Наполеона, схваченными на лету, сиюминутными, пульсирующими и изобилующими иллюстрациями и образами. По поводу развода, принцип которого он желает сохранить:

«Обратимся теперь к национальным нравам и обычаям. Прелюбодеяние — это не феномен; оно достаточно распространено — une affaire de canapé... Должна быть какая-то узда на женщин, которые совершают прелюбодеяние ради безделушек, поэзии, Аполлона и муз и т. д.»

Но если разрешить развод по причине несовместимости характеров, вы подрываете самый институт брака; хрупкость узаконения проявится в тот самый момент, когда принимается обязательство;

«это выглядит так, будто человек говорит себе: “Я женюсь и побуду в браке до тех пор, пока не почувствую себя иначе”».

Нельзя слишком часто допускать признание брака недействительным; раз уж брак заключен, расторгнуть его — дело серьезное.

«Предположим, что, женившись на своей кузине, только что прибывшей из Индии, я беру в жены авантюристку. Она рожает мне детей, и тогда я обнаруживаю, что она мне не кузина — действителен ли такой брак? Разве общественная мораль не требует, чтобы он считался таковым? Произошел взаимный обмен сердцами, потоотделением».

Говоря о праве детей на содержание и пропитание, даже когда они уже совершеннолетние, он отмечает:

«Разве вы позволите отцу выгнать из дома пятнадцатилетнюю девушку? Отец с доходом в 60 000 франков в год может сказать своему сыну: “Ты крепок и толст; иди и паши землю”. Дети богатого человека или человека состоятельного всегда имеют право на отеческий суп. Отмените их право на пропитание, и вы вынудите детей убивать своих родителей».

Что касается усыновления:

«Вы смотрите на это как законодатели, а не как государственные деятели. Это не гражданский договор и не судебный контракт. Анализ (юриста) ведет к порочным результатам. Человеком управляет только воображение; без воображения он — животное. Человек соглашается идти на смерть не ради пяти центов в день и просто ради отличия; если вы хотите воодушевить его, затроньте его сердце. Нотариус, получающий гонорар в двенадцать франков за свои услуги, сделать этого не может. Требуется какой-то иной процесс, законодательный акт. Усыновление — что это такое? Имитация, с помощью которой общество пытается подделать природу. Это новый вид таинства... Общество постановляет, что кости и кровь одного существа должны быть превращены в кости и кровь другого. Это величайший из всех юридических актов. Оно дарует чувства сына тому, у кого их никогда не было, и взаимно — чувства родителя. Откуда это должно исходить? Свыше, подобно удару грома!»

Все его высказывания представляют собой яркие вспышки, следующие одна за другой. Никто со времен Вольтера и Галиани не извергал их в таком изобилии; суждения об обществе, законах, правительстве, Франции и французах — некоторые из них проникают в суть и объясняют ее, подобные изречениям Монтескьё, словно при вспышке молнии. Он не выковывает их кропотливо, но они изрыгаются сами, будучи излиянием его интеллекта, его естественным, непроизвольным, постоянным действием. И что придает им особую ценность — так это то, что за пределами советов и частных бесед он воздерживается от них, используя их исключительно на службе мысли; в остальное время он подчиняет их той цели, которую преобразует в свой конечный результат, каковым всегда является практический эффект. Обычно он пишет и говорит на другом языке, на языке, подобающем его аудитории; он обходится без чудачеств, без нерегулярных импровизаций и воображения, без всплесков гениальности и вдохновения. Он сохраняет и использует лишь те элементы, которые призваны произвести впечатление на особу, которую он желает ослепить великим представлением о нем самом, как, например, Пий VII или император Александр. В этом случае его тон в беседе — это тон ласкающей, экспансивной, дружеской фамильярности; тогда он находится на авансцене, и когда он играет, он может исполнять любые роли — трагедию или комедию — с одинаковой живостью и духом, будь то громыхая, инсинуируя или даже притворяясь простодушным. Когда он находится со своими генералами, министрами и главными исполнителями, он возвращается к лаконичному, позитивному, техническому стилю делового общения; любой другой был бы вреден. Острый ум обнаруживает себя лишь через краткость, повелительную силу и резкость актона. Для своих армий и рядовых людей у него есть прокламации и бюллетени, то есть звучные фразы, составленные ради эффекта, изложение фактов, намеренно упрощенных и искаженных, короче говоря, прекрасное игристое вино, годное для возбуждения энтузиазма, и столь же превосходное наркотическое средство для поддержания доверчивости — своего рода народная смесь, выдаваемая в самый подходящий момент, ингредиенты которой настолько хорошо сбалансированы, что публика пьет ее с восторгом и мгновенно приходит в опьянение. — Его стиль в любом случае, будь то показной или спонтанный, демонстрирует его поразительное знание масс и индивидов; за исключением двух-трех случаев, в одной возвышенной сфере, которая всегда остается ему чуждой, он неизменно попадал в цель, применяя надлежащий рычаг, придавая именно тот толчок, вес и степень импульса, которые лучше всего служат его целям. Серия кратких, точных записок, ежедневно корректируемых, позволяет ему составить для себя нечто вроде психологической таблицы, в которой он отмечает и суммирует в почти числовом выражении умственные и нравственные склонности, характеры, способности, страсти и задатки, сильные или слабые стороны бесчисленных людей, близких или далеких, на которых он воздействует.

IV. Его удивительная память.

Его три атласа. — Их масштаб и полнота.

Попробуем на мгновение показать размах и содержание этого интеллекта; возможно, нам придется вернуться к Цезарю, чтобы найти ему равного, но из-за нехватки документов от Цезаря дошли лишь общие черты — сводный контур. Об Наполеоне же мы имеем, помимо идеального контура, черты в деталях. Читайте его переписку день за днем, затем главу за главой; например, в 1806 году, после битвы при Аустерлице, или, что еще лучше, в 1809 году, после его возвращения из Испании, вплоть до заключения Венского мира; какими бы ни были наши технические недостатки, мы обнаружим, что его ум по своей всеобъемлющности и амплитуде намного превосходит все известные или даже правдоподобные пропорции.

В его уме мысленно содержатся три главных атласа, всегда находящихся под рукой, каждый из которых состоит примерно из «двадцати тетрадей», причем каждый из них уникален и регулярно обновляется. —