«Журнал «Менора», Том 1, 1915»

IT is of course difficult to conjecture what will be the ultimate effect of such a world-cataclysm as the present European war on the fate of the Jews of the world. The chief center of interest naturally lies in the eastern field of the war which happens to rage within the confines of Old Poland. This kingdom, founded by the Jagellons, brought together Roman Catholic Poland and Greek Catholic Lithuania and could not, therefore, apply in full rigor the mediaeval principle that only those could belong to the State who belonged to the State Church. Hence a certain amount of toleration of religious differences, which led to Poland forming the chief asylum of the Jews evicted from Western Europe in the fourteenth and fifteenth centuries. As a consequence here lies the most crowded seat of Jewish population in the world. From it comes the vast majority of the third of a million Jews in the prime of life who are fighting for their native countries and often against their fellow-Jews. Probably three hundred thousand Jewish soldiers are under arms in this district. Besides the inevitable loss by death of many of these and the distress caused by the removal of so many others for an indefinite period from breadwinning for their families, there must be ineffable woe caused by the fact that this district is the scene of strenuous conflicts, which lead to the wholesale destruction of the Jewish homes in a literal sense. When one reflects that one out of every six of the inhabitants of Russian, Prussian, and Austrian Poland is a Jew, the extent of the misery thus caused may be imagined. One meets friends whose birth-place changes nationality from week to week, according as the different armies take possession. The Jewish inhabitants of Suwalki, for example, must be doubtful whether they are Germans or Russians, according as Uhlan or Cossack holds control of their city. But whichever wins, for the time being, the non-combatants suffer by the demolition of their houses, the requisition of their property, and above all by the dislocation of their trade. The mass of misery caused by the present war in this way to the Jews of Russian, Prussian, and Austrian Poland is incalculable.

И эта прямая потеря и страдания не компенсируются никакой надеждой на улучшение условий после окончания войны. Можно сразу отбросить слух о том, что царь обещал своим еврейским солдатам какое-либо облегчение их участи из-за их лояльности и храбрости. Такие слухи всегда распространяются, когда российскому самодержавию нужны еврейская кровь или деньги. Кроме того, мы все знаем цену честному слову главы Российской Церкви; оскопление Думы является достаточным доказательством этого. И даже если царь выполнит свое обещание предоставить автономию Польше, включая любые части прусской и австрийской территории, которые он может приобрести в результате нынешней войны, участь евреев ничуть не улучшится. Ибо, к сожалению, поляки в последние годы повернулись против своих еврейских собратьев по несчастью от российской тирании, отчасти по принципу школьника, который «передает» удар, полученный от мальчика постарше, тому, кто еще меньше.

The Probable Strengthening of Anti-Semitic Influences

BUT the chief evil which will result from the present war, whatever its outcome, will be the increased influence of just those circles from whom the anti-Semitic movement has emanated throughout Europe for the past forty years. It is, in my opinion, absurd to think that militarism will be killed or even scotched by the present war; militarism cannot cast out militarism. Even if Germany is defeated, it is impossible to imagine that she will rest content with her defeat, and practically the only change in the situation will be that "La Revanche" will be translated into "Die Rache"; and in Russia, the defeat of Germany will simply increase the prestige and influence of the grand-ducal circles from which the persecution of the Jews has mainly emanated.

В противном случае, если Германия возьмет верх, влияние юнкеров в Германии с их антисемитскими тенденциями будет поднято до невыносимых пределов, в то время как реакция в России, даже если она потеряет престиж, все равно получит больше власти для осуществления запланированной мести.

Diminished Chances of Emigration

ANOTHER unfortunate result for Jews from the present war will be the decreased stream of emigration from Russia and Galicia to this country, so that the escape from the House of Bondage would be still more limited. Many will be so impoverished by the war that they will not be able to afford the minimum sum needed for migration. Death on the battle-field or in the military hospitals will remove many energetic young fellows who would otherwise have come to this country and afterwards have brought their relatives with them. Conditions here too, in the immediate future, are likely to be less attractive for the immigrant from the economic point of view owing to the dislocation of trade caused by the current conflict.

В целом, как видно из вышеприведенного перечисления, я твердо придерживаюсь мнения, что евреи пострадают даже больше, чем большинство народов, вовлеченных в нынешнюю войну. Они ничего не выигрывают от нее; они обязательно проиграют от нее.

SURELY a law, the essence of which is mercy and justice to one's fellow men, is not a narrow rule of life, to be discarded by us today on any plea that we have outgrown it; surely a history of thousands of years' devotion to spiritual ideals is not a history to be forgotten. America is a land of divers races and divers religions. Each race and each religion owes to it the duty of bringing to its service all its strength; it derives no added strength from a race which has forgotten the lessons it has learnt in the past, a race which deliberately discards the spiritual strength which it has obtained by devotion to its ideals.—From a Menorah Address by Justice Irving Lehman.

Еврейские студенты в европейских университетах

Гарри Вольфсона

HARRY WOLFSON (Harvard A. B. and A. M. 1912), a member of the Harvard Menorah Society since 1908, was the Hebrew poet at the annual Harvard Menorah dinners for four years, and won the Harvard Menorah prize in 1911 for an essay on "Maimonides and Halevi: A Study in Typical Jewish Attitudes Toward Greek Philosophy in the Middle Ages." On graduating from Harvard he received honors in Semitics and Philosophy, and was appointed to a Sheldon Traveling Fellowship. As Sheldon Fellow he spent two years abroad, studying in the University of Berlin and doing research work in the libraries of Munich, Paris, the Vatican, Parma, the British Museum, Oxford and Cambridge. The present article is based upon the impressions he gathered during this period. He is now pursuing graduate studies in Semitics and Philosophy at Harvard.

THE Jewish student is no longer a déraciné. Deeply rooted to the soil of Jewish reality, he is like the best of the academic youth of other nations responsive to the needs of his own people. If in spots he is still groping in the dark, he is no longer a lone, stray wanderer, but is seeking his way out to light in the company of kindred souls. A comprehensive and exhaustive study of native Jewish student bodies in countries like England, Germany, Austria, France and Italy, as well as of the Russian Jewish student colonies strewn all over Western Europe, would bring out, in the most striking manner, contrasting tendencies in modern Jewry. But that is far from the direct purpose of this brief paper. As a student and traveler in various European countries during the years 1912-1914 I had the opportunity of observing Jewish student life and Jewish conditions in general abroad, and it is merely a few random impressions of certain aspects of these European conditions that I have here gathered together for the readers of the Menorah Journal.

In England

JUDAISM in England, though of recent origin, is completely domesticated. The Jewish gentleman is becoming as standardized as the type of English gentleman. But more insular than the island itself, Anglo-Jewry, as a whole, prefers to remain within its natural boundaries, and is disinclined to become the bearer of the white Jew's burden. Two of her great Jews, indeed, had embarked upon a scheme of Jewish empire building. The attempts of both of them, however, ended in a fizzle, for one was an unimaginative philanthropic squire, and the other is an interpreter of the dreamers, himself too wide-awake to become a master of dreams.

И все же в своих узких пределах англо-еврейство достаточно активно, чтобы поддерживать себя в идеальном состоянии. Однако переутомления избегают. Крикетный иудаизм ведется по правилам игры, и игроки вполне комфортно чувствуют себя в своих фланелевых костюмах. Установленная синагога на Малберри-стрит так же степенна и трезва, как Церковь Англии, либерализм, проповедуемый на Беркли-стрит, так же мягок и нескандален, как нонконформизм Сити-Темпла, а ортодоксия Объединенной синагоги так же безобидно папистская, как последние фазы Оксфордского движения.

В Англии довольно модно впускать иудаизм в гостиную. Гостиный иудаизм, конечно, не является более жизненной силой или более творческим, чем кухонный иудаизм, но он кажется более жизненным, чем иудаизм, ограниченный Храмом. По крайней мере, он добровольный и личный, и, что более важно, он привлекательный. Настолько поглощен темой своей дискуссии был однажды мой хозяин за чаем, что, подавая сахар, он совершенно рассеянно спросил меня: «Вам положить один или два кусочка в ваш иудаизм?» «Спасибо, ни одного», — был мой ответ. «Но я привык принимать свой иудаизм несколько крепче, если позволите».

Jewish Student Groups at Oxford and Cambridge

AS compared with ourselves, English Jews have a long tradition behind them, in which they glory. That tradition does not at present seem to stand any imminent danger of being interrupted. The younger generation follow in the footprints of the older. Nowhere is there so narrow a rift between Jewish fathers and sons as in England. Hence you do not find there any prominent organization of the young. Last winter an anonymous appeal for the organization of the Jewish students in England ran for several weeks in the Jewish Chronicle, but it seems to have resulted in nothing.

Независимые местные организации еврейских студентов, однако, можно найти почти в каждом университете Англии. В Оксфорде и Кембридже они организованы в конгрегации, имеющие свои собственные синагоги, в которых студенты собираются для молитвы каждый вечер пятницы и утро субботы. В Кембридже они проводят две службы, ортодоксальную и либеральную, обе хорошо посещаемые. В Оксфорде они недавно опубликовали свой собственный специальный молитвенник, подходящий для нужд всех видов студентов, представляющий собой смесь ортодоксии и либерализма, которая, если и является довольно неразборчивой в своей теологии, в целом составлена со здравым смыслом. Английский либеральный иудаизм, следует заметить, заметно отличается от соответствующих культов в Германии и Соединенных Штатах. В Германии реформированный иудаизм берет свое начало в свободомыслии, и он стремится апеллировать к интеллектуалу. У нас либерализм стимулируется нашей прагматической оценкой религии и предлагается как приманка для безразличных. В Англии он возникает из растущего восхищения со стороны определенного класса евреев тем, что они считают внутренней сущностью и превосходной моралью христианства, и придумывается как лекарство для тех, кто так затронут. В результате английский либеральный иудаизм более истинно религиозен, чем немецкий, и более искренне благочестив, чем американский. В проповеди, произнесенной перед Оксфордской конгрегацией, молодой мирянин Либеральной синагоги Лондона апострофировал либеральный иудаизм как защиту современных евреев от привлекательности превосходных учений Христа.

Social Service Work of Jewish Students

ENGLAND is the classic home of old-fashioned begging and of old-fashioned giving. You are stopped for a penny everywhere and by everybody, from the tramp who asks you to buy him a cup of tea, to the hospital which solicits a contribution to its maintenance "for one second." Pavement artists abound in Paris as much as in London, but in Paris it is a Bohemian-looking denizen of the "Quartier" posing as a pinched genius forced to sell his crayon masterpieces for a couple of sous, whereas in London it is always a crippled ex-soldier trying to arouse your pity in chalked words for a "poor man's talent." But England is also the classic home of modern social service of every description. The Salvation Army had its origin in London, where also Toynbee Hall, the first University settlement of its kind, came into existence. Likewise among the Jews, there are, on the one hand, the firmly established old-fashioned charitable institutions to help the "alien" brethren of the East End, and on the other hand, there are also the equally well organized boys' clubs for the "uplifting" of the "alien" little brethren of the same East End.

Еврейские университетские деятели в Англии принимают активное участие в обоих этих видах филантропии. Было счастливым совпадением, что, когда я приехал в Оксфорд, среди еврейских студентов там был социальный работник последнего типа, который приехал, чтобы договориться о приеме группы мальчиков из Уайтчепела, которые находились под его опекой. Когда я впоследствии отправился в Кембридж, я нашел там делегата какого-то благотворительного совета лондонской еврейской общины, стремящегося заручиться помощью еврейских студентов в своей работе.

What the Bulletin Boards Told at Berlin

AT the University of Berlin I did not have to go far to find traces of the presence of Jewish students. With their far-famed efficiency the Germans have contrived to turn the large university hall into a medium of information more adequate than our University Bulletins and Registers combined. The bulletin boards covering every vacant spot on the walls told me the story of all the phases of Jewish activities in the University, professional, social, vocational and, if you please, also gastronomical, more fully than the frescoed walls of Dido's temple told their story to pious Æneas. In the announcement of courses by the various faculties, well-known Jewish names stand out quite prominently,—none of them above the rank of Honorar-Professor, to be sure, but in popularity and achievement they are among the foremost. Among the long rows of the variegated Wappen of the Korporationen, the Borussias, Teutonias and Germanias, there hang the insignia of the Jewish students' societies, the yellow and white of the Sprevia and the black and gold of the Hasmonea, both announcing the dates of their Kneipe held in their respective places in the students' quarters around Linienstrasse and Charlottenburg. In another nook of the hall, from the midst of a jumble of little slips of paper enumerating in minute detail in microscopic German script what dishes are offered at the paltry sum of so many pfennig in the various "Privat-Mittagtische" and "bürgerliche-Küche" there looms up unblushingly, proud in the clearness of its square characters, the Hebrew word כשר over the notice of a Lebanon restaurant run by a Palestinian Jew. Still further on the wall, students of unmistakably Jewish names offer instruction in almost all the languages spoken, while a German young lady wants to exchange lessons in Russian with an orthodox Christian and one who hails from the mendacious little country, cautiously states, as an inducement to a prospective pupil in the Roumanian tongue, that the would-be instructor is a true Roumanian. Here you have a picture of Jewish life in the Berlin University, in its outer paraphernalia, in its cosmopolitan character, in its relation to the rest of the student body, in its freedom and restriction, as portrayed in the unjaundiced tales of bulletin boards.

The Opposing Views of Student Societies at Berlin

OF the two Jewish organizations mentioned above, the Hasmonea is a branch of the inter-varsity K. Z. V. (Kartell Zionistischer Verbindungen), whereas the Sprevia belongs to the K.-C. (Kartell-Convent der Tendenzverbindungen deutscher Studenten jüdischen Glaubens). The former, as the name implies, is Zionistic; the latter is opposed to Zionism. Their relation to each other, however, is not like that between the Menorah and the Zionist societies in American colleges. The Hasmonea and the Sprevia are mutually exclusive, rather than complementary to each other. The German Jewish student does not come to the university with a mind open and free as to Judaism. He comes there with definite views on the subject which have already been crystallized under the influence of early training. Judaism, of whatever shade it may happen to be, is more potent a factor in the domestic life of German Jews and in the bringing up of the young than it is with us here. Jewish boys there evince a keener interest in Judaism than do Jewish boys in America. Their intelligent understanding of Judaism is therefore not necessarily preceded by a period of indifference and lack of knowledge. It steadily grows and develops with them from their early youth. And so by the time they enter the university, at an age somewhat older than that of our average freshman, their Jewish consciousness is mature and fixed. They are able to judge whether they can work for or against Zionism, for to them Zionism is the only vital question in present-day Judaism, a question which they are willing to face squarely and once for all determine their position towards it; and it is on this question of Zionism and the future destiny of the Jews as a nation that the two leading student organizations radically differ.

Существует еще одно столь же заметное различие между нашей «Менорой» и организациями еврейских студентов в Германии. У нас «Менора» — это прежде всего студенческое общество. Когда возникают аспирантские общества «Менора», они могут быть объединены со студенческой организацией, но они, конечно, сохранят свой отдельный характер. В Германии этого различия между студентом и аспирантом не существует. Зачисление в университет, а не получение степени в нем, вводит человека в общество образованных с его апеллятивом «интеллектуал», соответствующим нашему «высоколобому», а не нашему «выпускнику колледжа». Вступление в члены студенческой организации знаменует собой вход в тот большой класс «интеллектуалов». И как только вы присоединяетесь к такой организации, вы остаетесь ее членом навсегда. В Германии, по сути, никто не заканчивает университет в том же смысле, что и мы. Там получение степени — это лишь эпизод. Если вы ее получите, вас с тех пор будут называть «герр доктор»; если вы ее не получите, вы будете продолжать печатать на своей визитной карточке «кандидат философии» всю оставшуюся жизнь, и вас будут называть «герр доктор» точно так же. Таким образом, достижения, обычно приписываемые организациям еврейских студентов в Германии, на самом деле являются коллективной работой всех еврейских мужчин с академическим образованием, а не обязательно студентов, фактически занятых университетскими исследованиями. Прочитайте имена авторов публикаций, выпущенных тем, что известно как «студенческие организации», и вы заметите, как свободно используется этот термин.

Intellectual Problems of the German Jewish Youth

THE Jewish university men in Germany, whom we commonly call Jewish students, take more interest in Jewish life than do our university men in this country. This is chiefly due to the peculiar position of the modern Jews in Germany. German Jewry, by the total disappearance of its laboring class during recent times, has ceased to be a people by itself and has become a part of the middle class of the general German population. Among the native Jews of Germany, if Berlin is to be taken as a typical example of Jewish communities in large cities, there is no organic social body, complete in itself, consisting of various classes, following all imaginable trades, ranging from the chimney-sweep and the cobbler to the merchant prince. Such communities, forming organic wholes in themselves, you may find in Russia, Galicia, Roumania, and in the newer Jewish settlements of England and America. You do not find them in Germany. Higher up in the social scale, Jews are represented everywhere, but lower down you cannot find any native Jew below a shop clerk or master tailor. Being thus interspersed among the middle class of the general population, that part of the population which more than any other sends its children to universities, the number of academically trained men engaged in liberal professions among the German Jews is exceedingly large. These professional Jews encounter greater difficulties in their careers than those engaged in commerce. While the latter are given free range for the development of the native Jewish talents, the former find their road toward recognition blockaded. Consequently they are hurled back upon their Judaism, and their energies not finding vent elsewhere turn into Jewish channels.

Деятельность еврейских университетских деятелей в Германии в основном литературная и интеллектуальная, ибо проблема, с которой они сталкиваются, совершенно отличается от нашей. У нас проблема американизма и иудаизма в конечном анализе — это возможный конфликт между двумя наборами социальных обязанностей, сами по себе не обязательно противоречивыми, которые могут быть легко примирены с помощью рабочей программы, корректирующей практические требования обоих, не ограничивая сферу и эффективность ни одного из них. Ибо американизм в абстрактном виде не существует. Американский разум пока неизвестен в своей сущности; он проявляется только через свои функции, частью которых может быть еврейская деятельность. В Германии все совсем иначе. Если германизм означает арийство и окцидентализм, иудаизм неизбежно должен означать семитизм и ориентализм — и могут ли они когда-нибудь встретиться? То, что еврей проявляет в своих работах и действиях хороший практический патриотизм, радикально не решает проблему; то, что евреи способны быть хорошими патриотами, больше не ставится под сомнение, но могут ли они быть подлинными? Не останутся ли евреи всегда носителями чуждой культуры, неабсорбируемыми и неассимилируемыми, несмотря на их обращение и межбрачные союзы? Именно эта проблема стоит перед еврейскими интеллектуалами в Германии, в нависающей тени которой были написаны «Страдания еврейского Вертера» и стало возможным мученичество Отто Вейнингера, совершенное им самим. Отсюда великая интроспективная литературная деятельность немецкой еврейской молодежи.

Существует, с одной стороны, великий, постоянно растущий приток евреев в самое святилище немецкой культурной жизни, где их германские протесты более шумны, чем у коренных тевтонцев, — и они иногда имеют, как приходится признать, фальшивый звон. Людвиг Фульда открыто провозглашает, что в отношении его связи с иудаизмом ее нет: Гете — его Моисей, а немецкая освободительная война — его Исход; и еврейские выпускники гимназий наводняют колонки «Allgemeine Zeitung des Judentums» интроспективными анализами своих тевтонских душ. С другой стороны, есть те, кто, будучи такими же хорошими немцами, как и другие, в том, что касается практического патриотизма, не отрекаются от интеллектуального и духовного наследия, которое является их собственным. Их самоналоженная задача — поэтому культивирование, обогащение и модернизация еврейской мысли и традиции. Отсюда большой выпуск высокозаслуженных литературных работ на чисто еврейские темы, которые, если и не такие научные, как работы немецких еврейских ученых прошлого поколения, гораздо более стимулирующие и имеют большую образовательную ценность.

(To be concluded)

IT may interest you to know that in this country, during the early years of our leading universities, Hebrew not only formed, a subject of instruction, but also appeared upon the Commencement programs. Upon such grandiloquent occasions you will find that side by side with a poem in Greek there figured a speech in Hebrew. What the Hebrew was like that was poured out there I have difficulty in imagining. But that the instruction was of much use to the student, I have grave reasons to doubt. Will you allow me to read to you a note written in regard to that famous professor of Hebrew at Yale towards the end of the eighteenth century—Ezra Stiles. Stiles was a very learned Christian Hebraist. One of his pupils wrote about him: "For Hebrew he possessed a high veneration. He said one of the Psalms he tried to teach us would be the first we should hear sung in Heaven, and that he should be ashamed that any one of his pupils should be entirely ignorant of that holy language."—From a Menorah Address by Professor Richard Gottheil.

Сумерки гебраистской культуры

Переход от гебраизма к иудаизму

Макса Л. Марголиса

MAX L. MARGOLIS (born in Merecz, Russia, in 1866), one of the leading Biblical scholars of America, received his education in Russia, Germany, and the United States (Columbia Ph.D. 1891). He has held important professorships of Semitics and Biblical Exegesis at the Hebrew Union College and the University of California,—and since 1909 has filled the chair of Biblical Philology in The Dropsie College for Hebrew and Cognate learning. He has been engaged also, as Editor-in-Chief, in the monumental task of the new English translation of the Bible by American Jewish scholars. He is the author of numerous learned papers and books on Biblical lore and theology.

SO long as Jewish psalms are sung in the cathedrals of Christendom and Jewish visions are rehearsed by Christian catechumens, the Synagogue will continue to hold in veneration the chest where reposes its chiefest glory. Surely a book which thrills the religious emotions of civilized mankind cannot but be an object of pride to the people that produced it. Stupendous as the literary output of the Jewish people has been in post-biblical times, the Scriptures stand on a footing of their own. Throughout the era of the dispersion they have held their unique position and have exercised a most potent influence on the Jewish soul. And the modern man taught by Lowth and Herder, and the modern Jew under the spell of Mendelssohn and the Haskalah, have their minds open to the æsthetic side of the "Bible as literature."

Для еврея, однако, Писания обладают интересом, выходящим за рамки религиозного и литературного. Они являются записью его достижений в прошлом, когда его нога твердо и уверенно стояла на родной почве, долгой истории, полной превратностей, с того времени, когда захватчики сражались против царей Ханаана, до дней, когда последний провидец закалял выносливость нации в ее борьбе с язычниками. Они являются хартией еврейского благородства, связывающей тех, кто в настоящем, со странником из Ура Халдейского.

Как законченный продукт, еврейские Писания появились после периода национальной независимости. Когда создание канона было на последней стадии, Иерусалим был грудой руин. Канон был высшим усилием Иудеи — задушенной легионами Рима — отступающей к своим внутренним рубежам. Меч был вложен в ножны, и избавления ждали с небес. Писания должны были учить еврея поведению и молитве, и упреки пророков выслушивались в покаянном настроении, но также радостно из-за утешений, к которым они вели. Создатели канона имели в виду укрепление побежденного народа против врага внешнего и врага внутреннего. Ибо появились учителя, которые провозгласили, что миссия еврея выполнена: свободный от оков узкого национализма, от религии, связанной с почвой, он теперь готов слить свою индивидуальность с большим миром, когда тот примет ту меру его учения, которая подходит для более широкого человечества. Храм, сделанный руками, был разрушен, и другой, сделанный без рук, строился, где люди могли поклоняться в духе и истине. Мечта была захватывающей, опасность поглощения была острой, потому что она была одета в одежды идеала, на который, как многие верили, указывали сами Писания.

В Палестине был гораздо больший круг писаний, а в Египте — еще больший. Список включал исторические работы, продолжающие историю судеб народа после Александра Великого; новеллистические рассказы, такие как рассказ о героической Юдифи, заманивающей врага своего народа к уничтожению, или этот изысканный рассказ о еврейской семейной жизни, как показано благочестивым израильским пленником Товитом; книги, подобные мудрым изречениям Иисуса, сына Сирахова, Премудрости Соломона или Псалмам Соломона, все смоделированные по образцам в каноне; мидрашистские толкования закона, такие как Малая Книга Бытия; апокалиптические видения, идущие под именем Еноха и Двенадцати Патриархов, Моисея, Исаии и Ездры, прототип которых можно искать в каноническом Данииле. Помимо трех частей, которые приняла Синагога, были четвертая и пятая; но актом исключения канон был сосредоточен на трех, а остальные были выброшены за борт. Канон был творением фарисейских врачей, которые провели черту в точке своего собственного выбора и постановили, что писания «с того времени» не оскверняют руки.

The Making of the Canon by the Pharisees

THE Pharisee held the ground when the nation had politically abdicated. The war with Rome had been brought on by the intransigent hotspurs of Galilee and the commune of Jerusalem. John, son of Zakkai, parleyed with the enemy that Jamnia with its House of Study might go unscathed. There the process began which culminated in the gigantic storehouse of legal lore which was to dominate Jewish life and Jewish literature for centuries, commentary being piled upon commentary and code upon code. For in the sum total of Scriptures the Torah was admittedly to be the chief corner-stone, albeit prophecy and wisdom had not lost their appeal; and in moments of relaxation or when addressing their congregations worn out with the strife of the present, the scholars of the wise brought out of the ancient stock many a legend and quaint saying and even apocalyptic vision, transporting the mourners for Zion into the ecstasies of the future redemption. While official Judaism was committed to the dialectics of the Halakah, in the unofficial Haggadah mysticism exercised a potent influence by underground channels, as it were, issuing in later days in Kabbalah and offsetting the rational philosophies borrowed from Hellas. For the time being, however, the dominant note was legistic, Pharisean.

Фарисеи были подняты национальной катастрофой на ведущую позицию. Ранее они были партией среди многих партий, и их иудаизм — одной из многих разновидностей. Саддукеи, их главные противники, имели свою собственную литературу: день, когда их «Книга Указов» была предана уничтожению, был сделан законным праздником, в который запрещалось поститься. Но даже писания, которые были слегка затронуты духом саддукеев, были встречены неодобрительно: Сирахид едва терпелся снаружи, потому что он легкомысленно относился к индивидуальному бессмертию и верил в вечность Израиля и священство Садокидов. Фарисеи были в оппозиции в течение последнего периода Маккавеев: поэтому с партийной безжалостностью они исключили из канона писания, увековечивающие доблестные дела тех воинов-священников, которые освободили народ от иностранного господства и восстановили Давидовы границы царства. Поскольку апокалиптические видения склонялись к учениям, не приемлемым для доминирующего мнения, они были объявлены не только гетеродоксальными, еретическими, но и достойными уничтожения. Если бы возобладало более строгое мнение, скептический Проповедник — теперь, цитируя Ренана, потерянный в каноне, как том Вольтера среди фолиантов теологической библиотеки, — разделил бы судьбу Сираха и Премудрости и других писаний, которые Египет лелеял после того, как Палестина отбросила их. И были слышны ропот даже против Песни, этого прекрасного остатка анакреонтической музы Иудеи. Именно тогда Акиба вступил в брешь и смелой аллегорией спас этот драгоценный кусок того, что можно назвать светской литературой древних евреев.

Процесс, завершенный фарисеями, начался задолго до этого. Фарисей завершил то, что начал книжник до него, а книжник, в свою очередь, довел до завершения работу, начатую пророком. Точно так же, как фарисей постановил, какие пределы должны быть наложены на третью часть Писаний, книжник в свое время дал санкцию на вторую, а в еще более ранний период пророк — на широкий круг литературы, бытовавшей в его дни. Отрезвленный национальной катастрофой, книжник обратился к задаче защиты остатка Иудеи на земле отцов. В рядах были расколы и всякого рода ереси, главной среди которых была самаритянская. История нации была переписана в духе, показывающем, как на протяжении всего прошлого верное следование Моисееву закону приносило национальную стабильность, и наоборот, отклонение от легитимности и закона было причиной катастрофы. С Торой в качестве руководства пророчество было вынуждено войти в русло ортодоксии. Гетеродоксальные пророки, «лжепророки», были преданы забвению. Только их противникам давали слушать. Светской истории не должно было быть; было место только для священного. Мы можем принять как должное, что «пророки Ваала», как их триумфально прозвали противники, имели своих учеников, которые собирали их писания и записывали дела их духа. Но они были все до одного подавлены. Политические достижения могущественных династов были записаны анналистами; благочестивые рассказчики в так называемых исторических книгах канона отбрасывают их, затушевывают их скудным намеком или ссылкой; что представляет для них поглощающий интерес, так это деятельность Илии или Елисея, или особый узор жертвенника в Иерусалимском святилище. В своей иконоборческой войне против мерзости Самарии пророки дали партийно искаженный взгляд на условия на Севере, который долгое время был ареной еврейской традиции и еврейской жизни.

The Death-blow to the Old Hebraic Culture

WHAT these upheavals meant in the history of Hebrew literature and culture can only approximately be gauged. One thing is certain: they all and one dealt the death-blow to the old Hebraic culture. When the excavator sinks his spade beneath the ground of a sleepy Palestinian village, he lays bare to view from under the overlaid strata, Roman and Greek and Jewish and Israelitish, the Canaanite foundation with its mighty walls and marvellous tunnels, its stelæ and statuettes, its entombed infants sacrificed to the abominable Moloch. Similarly if we dig below the surface of the Scriptures, we uncover glimpses of the civilization of the Amorite strong and mighty, which generations of prophets and lawmakers succeeded in destroying root and branch. On the ruins of the Canaanite-Amorite culture rose in the latter days Judaism triumphant; the struggle—prolonged and of varying success—marked the ascendancy of the Hebraic culture which was a midway station between the indigenous Canaanite civilization on the one hand and that mighty spiritual leaven, Mosaism in its beginnings and Judaism in its consummation, on the other. The Hebraic culture was a compromise. It began by absorbing the native civilization. The danger of succumbing to it was there, but it was averted by those whom their adversaries called the disturbers of Israel. And even to the last, when the sway of Judaism was undisputed, the Hebraic culture could not be severed from the soil in which it was rooted. It was part of a world-culture just as it contributed itself thereto.

Живут ли народы в согласии или в состоянии войны, они в значительной степени влияют друг на друга. Они обмениваются продуктами своей земли и своей промышленности — они также дают и берут духовные ценности. Культура — это сложный продукт. Факторы, способствующие ее формированию, — это почва и расовое наследие, противостоящие внешнему доминированию, которое, хотя и не преодолено полностью, встречает упорное сопротивление. Культуры являются национальными внутри интернациональной культуры. Они выражают себя по-разному, главным образом через язык и литературу. Ибо, хотя кровь гуще воды, перо сильнее меча. Из массы мифов, легенд и житейской мудрости евреи, в соответствии со своим складом ума, создали свои космогонии, баллады и сборники пословиц. У каждого святилища священники рассказывали толпам верующих удивительные истории местного или национального значения.

The Difference Between Hebraic Culture and Judaism

THE chief feature of the Hebraic culture was that it was joyous. The somber seriousness of latter-day Judaism had not yet penetrated it. Israel rejoiced like the nations. The young men and maidens danced and wooed in the precincts of the sanctuaries which dotted the country from Dan to Beersheba. The festivals were seasons of joy, the festivals of the harvest and of the vintage. The prophets called them carousals and dubbed the gentlemen of Samaria drunkards. Probably there were excesses. But life was enjoyed so long as the heavens withdrew not the moisture which the husbandman was in need of. The wars which the Kings waged were the wars of the Lord, and the exploits of the warriors were rehearsed throughout the land—they were spoken of as the Lord's righteous acts. National victories strengthened the national consciousness. Taunt songs were scattered on broadsides. The enemy was lampooned. At the height of national prosperity, when Israel dwelt in safety in a land of corn and wine moistened with the dew of the heavens, the pride of the nation expressed itself in the pæan, "Happy art thou, O Israel: who is like unto thee, a people victorious through the Lord, the shield of thy help, and that is the Sword of thy excellency!" Excellency then meant national independence and welfare. It was the period of the Omrides whose exploits are merely hinted at in our sources, whose sway marked the nascent struggle between Hebraism and Judaism. For the time being, Hebraic culture was on the ascendant, successor to the indigenous Canaanite civilization which it had absorbed, remodelled, developed.

Главное различие между гебраистской культурой и сменившим ее иудаизмом заключается в том, что, если последний был книжным, превратив своих последователей в «народ книги», то первая была совокупностью всего того, что составляет заботу нации, живущей на собственной земле. Книжность, литература, занимает свое место в делах нации, но она составляет лишь одну сторону ее многогранной деятельности. Устное слово предшествует письменному. Писатель обращен к потомкам. Он живет в будущем. Живая речь обращена к настоящему и его разнообразным потребностям. Святые канонизируются после смерти. Акт канонизации означает вердикт выживших, которые с расстояния способны оценить достоинства прошлых деяний. Когда литературу объявляют канонической или классической, она перестает быть живой. В свои последние минуты она сводится к правилам, а ее диапазон становится нормой. Но нормализация — это акт выбора, принятия и исключения. Живая литература далека от нормализации. Многое из того, что написано, служит временным целям, но не менее эффективно, пока пользуется популярностью. Однако это лишь часть национальной деятельности, отражающая ее и комментирующая ее. Так и религия — еще одна часть национальной жизни. Правительственная политика, юридические процедуры, искусства и ремесла занимают жизненные интересы нации. Гебраистская культура означала все это. Сейчас это дело далекого прошлого. Она говорит с нами из-под еврейских Писаний, которыми она покрыта и которые сами по себе являются остатком того, что в былые времена волновало дух нации. Возрождение этой культуры может наступить, но когда оно придет, оно будет смягчено иудаизмом. А еврейские Писания, составляющие мост между ними обоими, выступят в роли миротворца.

JEWISH knowledge to me is valuable in the sense in which the word "knowledge" is employed in Hebrew. For "to know" in Hebrew (yada) does not merely mean to conceive intellectually, but expresses at the same time the deepest emotions of the human soul; it also means to care, to cherish, to love. It is remarkable indeed that the only Hebrew expression which in any way approaches what in modern languages we call religion is daath elohim, the knowledge of God. It is no less remarkable that the fundamental concept formulated by one of the greatest thinkers who proceeded from Jewish loins, by Baruch Spinoza, is amor Dei intellectualis, "the intellectual love of God," that is, the mental and yet emotional conception of the Supreme Power that rules the universe. If I were to wish for anything, it would be for an amor Judaismus intellectualis, "an intellectual love of Judaism," not shallow love and hollow self-complacency that cover every sin. We want to be frank about our Judaism, we want to be clear about our faults, we want to remedy our faults whenever we can, but at the same time we want to have the sympathy that goes with knowledge.—From a Menorah Address by Professor Israel Friedlaender.

Дни разочарования

Сэмюэл Штраус

SAMUEL STRAUSS (born in Des Moines, Ia., in 1870), was publisher of the Des Moines Leader from 1895 to 1904, and became publisher of the New York Globe in 1904. Since 1912 he has been associated with the management of the New York Times. Mr. Strauss has taken an active and effective interest in many worthy movements for Jewish betterment. He is a member of the Graduate Advisory Menorah Committee and of the Menorah College of Lecturers. His impressive and stimulating talks have given him marked popularity with the Menorah Societies.

WE are at present witnessing an instance of the truth that a great crisis is always a test for genuineness. Since August 1st a number of things seemingly vital have come tumbling to the ground as mere inflated delusions or comparative trifles formerly viewed out of all perspective. Men are beginning to realize that they have been deceiving themselves, and the immediate effect is disappointment.

Какая польза будет извлечена из всего этого, пока остается лишь предметом догадок. Люди еще не смогли осмыслить конфликт иначе как в негативных терминах, увидеть в нем что-то иное, кроме отчаяния, искалеченной промышленности, падения цивилизации — всего того, что относится к дебетовой стороне бухгалтерской книги. Но есть и кредитовая сторона: и осознание того, что последствия войны являются как позитивными, так и негативными, отнюдь не означает оправдания войны, а лишь принятие ее как факта.

История учит нас ожидать, что позитивным результатом этой борьбы станет своего рода лекарство — растворение иллюзий и одновременно высвечивание некоторых существенных фактов. Эта расчистка почвы не будет ждать окончания войны; она уже началась, хотя люди еще лишь наполовину осознают ее, и то лишь под видом бесплодного разочарования. Такое состояние ума вполне понятно. Зрелище тысяч людей, отправляющихся эшелонами, чтобы решать разногласия путем убийства, стало ужасным потрясением. Индивидуумы, переросшие эту стадию, полагали, что и коллективно люди должны разделять такое же отвращение к столь нелогичному методу, как убийство для решения разногласий. Это предположение имело корни в оправданной вере в достижение миром более высокого уровня цивилизации. Качество современной культуры, возможно, не столь изысканно, как у Иудеи, Греции, Рима или эпохи Возрождения, но, безусловно, ни в один период истории ее охват не был столь велик. Никогда весь мир не был ближе к денационализации, никогда экономическая взаимозависимость наций не была более полной. Ура-патриотизм казался устаревшим, космополитизм казался идеалом, по мере того как горизонт все большего числа людей расширялся, а предрассудки уступали место просвещению. Но теперь это предположение внезапно обнаруживается как простая иллюзия, и на «нашу предполагаемую цивилизацию» сразу же обрушивается много презрения. Трудно определить, насколько оправдано разочарование по поводу неспособности культуры влиять на действия. В этом вопросе много путаницы в мыслях. Делать вывод, что, поскольку нации воюют, индивидуумы практически не продвинулись от первоначального состояния варварства, абсурдно. Что должно быть ясно, так это опасность обобщений от индивидуума к группам индивидуумов — двум психологически разным сущностям. Возможно, что даже как сообщества мы продвинулись больше, чем мы думаем, как может показать некоторая будущая реакция на эту войну, но сейчас на поверхность выходит старый факт: прогресс групп людей идет черепашьими шагами, как бы люди ни продвигались вперед как индивидуумы.

Это обновленное осознание отнюдь не имеет отрицательной ценности. Это скорее позитивное благо, и оно должно быть закреплено в умах всех людей, которые коллективно стремятся к различным целям. Для политических партий, социалистов, суфражисток, всех без исключения реформаторов это осознание должно стать отправной точкой для пересмотра программ, когда катаклизм закончится.

Для еврейского народа это осознание особенно значимо. Хотя контуры общей ситуации во всем мире пока нечетки, некоторые проблемы евреев уже отчетливо проявились. Как и остальное человечество, еврей жестоко прозрел, и четкая граница между истиной и иллюзией, которую провела эта война, должна быть запечатлена в его памяти, чтобы оставаться яркой после того, как негативные чувства обид и разочарований будут забыты.

The Delusion of Assimilation

IN the past hundred years, the Jew has had more reason than at any time since the dispersal to consider himself assimilated in all save the Slav countries. Not that anti-Semitism had disappeared; but it had seemed to be, and indeed is, so much less important when viewed against the background of the Jew's positive advance to light and freedom. Explained more recently as a survival of many prejudices which do not die overnight, including the old religious differences, physical and mental antipathies, economic jealousies—the force of anti-Semitism was not only weakened by the increasing breadth of vision, the cosmopolitanism on which the world has plumed itself, but dwarfed by the achievement of the Jew himself. He has come out of his Ghetto; softened by a more liberal attitude on the part of his individual neighbor, he has largely laid aside his resentment and his hostility. There was a feeling that adaptation and assimilation had advanced so far that the Jew, by his own progress and with the consent of his neighbor, had become a citizen of his community, differentiated from the rest, if at all, only by what he chose to keep of his religious belief. Those who have most zealously argued for assimilation as the sole solution of the Jewish problem have had little need of late to push their gospel further; the process seemed to be taking excellent care of itself. But after all, it was not real. A drastic crisis like the present one was required to brand it as delusion. The attitude of the occasional individual was construed as the attitude of the entire community. This has been a double-edged delusion. The Jew has not judged himself as a community in relation to his neighbor, and he has misjudged his individual neighbor as a community in relation to himself.

Всегда нужны две стороны, чтобы составить полную правду, но с обеих сторон, как от еврея, так и от его соседа, в событиях последних пяти месяцев есть косвенные доказательства, которые дают обильную поддержку этому выводу.

В это время кризиса мир отбросил свое притворство, пусть даже честное и благонамеренное, и раскрыл свое подспудное отношение к еврейскому народу. Внезапно, без каких-либо абсолютных изменений в их статусе, евреи выделяются и обособляются. Для их поддержки предлагаются особые стимулы. Царь, хотя об этом сообщалось из сомнительных источников, обращается к своим «возлюбленным евреям»; унтер-офицер-еврей рекомендуется к ордену Святого Георгия; Дрейфус награждается во Франции, его сын произведен в лейтенанты; Австрия выпускает специальное обращение к евреям Польши; английский еврей озвучивает надежду Англии на их лояльность; в Германии антисемитские газеты внезапно объявляют о своем закрытии.

The Test of Jewish Patriotism

IT is not a new story. Doubt of the Jew's place in time of war has been continuous. Through the centuries there has been report that he has dodged his war tax wherever he could, that he bought soldiers to fill his place in the ranks, that as financier he offered his gold without scruple to the bitterest foes of his own fatherland. How much of this is based on blind prejudice is beside the point. What is important is the effect that this doubting attitude has had on the Jew's normal impulse to render patriotic service. The Jew to-day who feels most keenly the cause of Germany, or of France, or of England in this war, who most unreservedly throws in his lot with his compatriots, glorying in a privilege long withheld, moved to an intense fervor of patriotism, cannot but be disheartened at the spectacle of his neighbors as in one way or another they give evidence of their lack of faith in him.

Почему это чувство недоверия? Как оно возникло, каковы его корни? Ответ снова следует искать как у самого еврея, так и у его соседа.

Что касается нынешней ситуации, то в подсознании языческого мира дремало представление о том, что еврей является неполноценным, и своими собственными действиями он поддерживал это подсознательное представление в живых. Ибо, хотя мир допустил еврея к своей политической жизни, хотя он во многом изменил свои религиозные и экономические предрассудки и ревность, он не разрушил все барьеры. Не до конца осознавая свое отношение, он все еще считал еврея другим и более низкого качества. У соседей еврея была своего рода честная иллюзия относительно их отношения к семиту; поскольку они открыли для себя отдельного еврея и приняли его, так сказать, в объятия своей общественной жизни, они вообразили, что все предрассудки, даже по отношению к еврею как к классу, стали устаревшими. Здесь снова есть доказательство того факта, что чувство по отношению к евреям как к индивидуумам ошибочно принималось за чувство по отношению к евреям как к расовой группе.

Эта иллюзия имеет в своей основе нечто более фундаментальное, чему можно приписать, возможно, недоверие, с которым евреи боролись веками. Не чужак внушает постоянное подозрение, ибо он вскоре перестает быть чужаком, а странник и цыган. В человеческой природе заложено недоверие к переменчивым вещам и уважение к тому, что давно утвердилось на одном месте, и именно к классу странников причисляют еврея, несмотря на все разговоры об ассимиляции. У него не было точки отправления, а значит, и места прибытия. Французы переправились через Ла-Манш и стали англичанами; вряд ли кто-то знает, что римляне все еще живут в Тироле; но еврей всегда оставался евреем, ибо у него нет установленного места, откуда он пришел и куда может вернуться.

"A People Without A Home"

NOT only have the Jews been looked upon by others as a people without a home; subconsciously they have always regarded themselves as such. To-day a gigantic fund is proposed for the relief of the Jews affected by the present war, by the very ones who have argued most persistently for adaptation and assimilation. Yet this is a relief fund not for Belgian Jews, nor French Jews, nor German Jews, but for all Jews irrespective of the side on which they fight. The Jews are not thinking of themselves in terms of citizens or subjects of this or that country, but only as members of the Jewish race, who have no unity save as members of that race. It is the surest indication that beneath all self-delusion the Jews have subconsciously realized themselves as a homeless people, men without a country. Is it strange that the rest of the world should regard the Jew as alien when he cannot but hold himself as such?

Казалось бы, этот аргумент ведет по прямой дороге к сионизму как к своему выводу. Но практический сионизм, как и все другие программы реконструкции, должен ждать времени, которое позволит осуществить реконструкцию, а это не настоящее время. Может быть, когда эта война закончится, мировые условия изменятся настолько, что сионизм и его географическая программа больше не будут ответом на проблему еврейства. Все, что сейчас в нем определенно, — это его неопределенность. Но дух, выражением которого является сионизм и который сделал его чем-то большим, чем просто эксперимент по колонизации, все еще остается, подчеркнутый самоосознанием, к которому евреи были приведены в нынешнем конфликте.

The Persistence of the Jewish Faith

IN every crisis, even in those which have swept whole nations from existence, the Jew has always found himself with one inalienable possession—his faith. There is something mystifying about the persistence through so many vicissitudes of a religion which commands respect from neighbors who see in it a powerful inspiration, while the Jew himself, especially the Jew more fortunately placed in the general community, endeavors so often to cast it off as outworn and impracticable. It is the Jew himself who has misled the rest of the world into a delusion. He has seemed to consider himself, and the faith with which he is bound up, inferior. In his endeavor to take on the color of his environment, he has sought to lay aside all that was old, and of this the religion of his fathers was a part. But a faith as strong and as far-reaching as Judaism cannot be dropped out of the life into which it has been ingrained, and hence the Jew has been hard put to cover it up, to hide it, or to attempt its modification to fit the fashion in religions. The inevitable reaction on the non-Jewish part of the community has been a feeling of mystification, and, following on that, suspicion and distrust.

Именно это подорвало доверие к евреям как к народу — их отрицание того, что является их ценным наследием. Ибо иудаизм — это не просто традиция, вещь, которую нужно почитать как реликвию; это вещь, которую нужно использовать в повседневной жизни. Этот практический и оживленный иудаизм — это реальное спасение, которое евреи искали, все время пребывая в иллюзии, что оно где угодно, только не под рукой. Такая омоложенная вера означала бы конец той бездомности, которая ответственна за большую часть вытеснения еврея из мировой жизни. И хотя лекарство было близко ему все эти годы, он не смог использовать его позитивно. Правда, сионисты стремились к географической базе для иудаизма. Но географическая база — это никогда не более чем внешнее выражение единства народа; это отличная отправная точка, но как самоцель она — ничто. У евреев была географическая база для своего начала; благодаря этому они смогли построить единый результат — еврейский дух. Именно это, если будет признано позитивным фактом, избавит еврея от чувства бездомности, а его соседа — от представления о том, что еврей является членом племени, навсегда неустроенного и бесцельного. Именно вокруг духовного ядра евреи как народ должны строиться, вокруг той центральной силы, которая до сих пор удерживала их в целости.

The Spiritual Service of the Jew

AND never has there been a time, it would seem, when not only the Jews themselves but the world at large were so ready for this reconstruction. If in the very near future, as seems probable, the Jews are again to play a prominent rôle in history, it will be more largely through the pressure exerted by the world outside than through their own initiative. Men are coming more and more to need what the Jewish people, under certain conditions, are peculiarly qualified to bestow. The period of materialism now undoubtedly coming to a close has brought with it a heavy burden of discontent, and there has been a turning from tangible comforts, a reaching out for spiritual consolation. Under the rule of enlightenment religion has gone away, and the world begins to feel its lack. One may not prophesy that religion is soon to return, but the suggestion of its coming is in the air. What the Jew will then be able to furnish may now be an open question, but the great fact of his religion is undeniable. It should be remembered that only in things spiritual has the Jew been able to render world service; in material progress he has been able to do little more than march with the rank and file. Should the Jew again lead in the world, it must be in a time when the things of the spirit are paramount in men's desires. With the hope that such a time is near at hand, the Jew should retrim his lamp, in the faith that it may help to illuminate much that had fallen into darkness.