«Воспоминания пятидесяти лет»

Он был близким другом Дэниела Кларка, первого территориального представителя в Конгрессе; и предполагалось, что именно благодаря Кларку правительство отказалось от преследования по делу о его растрате. На общественной арене он впервые громко заявил о себе в споре с мистером Джефферсоном относительно земель баттура в городе Новый Орлеан. Ливингстон приобрел участок выше Канал-стрит и затребовал весь наносной грунт (баттур) между своим имуществом и рекой в качестве прибрежного собственника. Это оспаривалось миллером Джефферсоном в бытность его президентом Соединенных Штатов. Тот утверждал, что это общественная земля, принадлежащая США по договору купли-продажи. Этот вопрос горячо обсуждался обеими сторонами; однако право собственности на это баснословно дорогое имущество оставалось неопределенным еще много лет после смерти как Джефферсона, так и Ливингстона, и в конце концов Верховный суд США постановил признать его за городом Новый Орлеан.

Когда во время вторжения британских войск в Новый Орлеан в ходе войны 1812–1815 годов генерал Джексон прибыл для его защиты, Ливингстон вызвался добровольцем в его адъютанты и оказал выдающиеся услуги Джексону и стране в том памятном сражении при Новом Орлеане. Между Джексоном и Ливингстоном завязалась дружба, продолжавшаяся всю их жизнь. Вскоре после войны Ливингстон был избран представлять Новый Орлеан, или Первый избирательный округ, в Конгрессе. Он продолжал представлять этот округ некоторое время, но в конце концов, примерно в 1829 году, проиграл выборы Эдварду Д. Вайту. Однако на следующей сессии легислатуры он был избран сенатором Конгресса на место Генри Джонсона. Из Сената он был направлен послом во Францию, а впоследствии занимал пост государственного секретаря в администрации генерала Джексона. Именно в его случае Джексон воспользовался чрезвычайными полномочиями, приказав казначею Соединенных Штатов выдать мистеру Ливингстону квитанцию в уплату его растраты тридцатичетырехлетней давности. В то время Тобайас Уоткинс находился в вашингтонской тюрьме за растрату всего лишь нескольких сотен долларов у правительства. Эти два события породили курьезную карикатуру, вызвавшую всеобщее веселье: на ней генерал Джексон прогуливается под руку с Ливингстоном мимо тюрьмы, откуда Уоткинс выглядывает в окно и говорит генералу: «Вы должны меня выпустить или посадить его».

Сразу же после регистрации этой квитанции Ливингстон предъявил счет на оплату дорожных расходов и суточных за все время его работы в Конгрессе и получил их. До тех пор пока он числился растратчиком государственных средств, он не мог получать жалование за государственную службу.

Как юрист мистер Ливингстон не имел себе равных. Он в совершенстве владел каждой правовой системой, существовавшей в цивилизованном мире; он свободно говорил на четырех языках и читал на вдвое большем количестве. Как государственный деятель он стоял вровень с первыми людьми своей страны и был искусным дипломатом. В любой обстановке, куда бы ни забросили его судьба или случай, он демонстрировал блестящие способности для исполнения своих обязанностей. Доподлинно неизвестно, но считается общепризнанным, что на посту государственного секретаря он писал официальные послания генерала Джексона. То же самое говорилось и о ветеране Амосе Кендалле. За Ливингстоном числился один документ, авторство которого ему приписывали, хотя он его определенно не писал — знаменитая прокламация к народу Южной Каролины по вопросу о нуллификации. Ее автором был мистер Уэбстер. Однажды мистер Уэбстер по приглашению вместе со многими членами Конгресса обедал у Президента. Когда общество уже собиралось расходиться, генерал Джексон попросил мистера Уэбстера остаться, так как хотел побеседовать с ним. Вопрос о нуллификации Южной Каролины обсуждался гостями за обедом вскользь, и некоторые замечания Уэбстера произвели на Джексона глубокое впечатление; оставшись наедине, он попросил Уэбстера подробно изложить свое мнение по этому поводу.

Мистер Уэбстер ответил, что времени на детальное обсуждение вопроса недостаточно, но если Президент пожелает, он изложит свои соображения письменно и перешлет их ему. Так он и сделал. Эти суждения, полностью отражающие взгляды мистера Уэбстера, были переданы мистеру Ливингстону, который, одобрив их, внес несколько словесных правок и представил документ, опубликованный в качестве президентской прокламации. Изложенные в этом документе политические доктрины полностью совпадали с идеями знаменитой речи мистера Уэбстера в его памятном споре с Робертом Т. Хейном по поводу резолюций Фута несколько лет назад и носили ярко выраженный федералистский характер. Они прозвучали подобно полуденному грому среди ясного неба для сторонников прав штатов на Юге, и любой уроженец Виргинии горько вздыхал, читая их.

Мистер Ливингстон, несмотря на свое раннее увлечение демократией Джефферсона и нынешнюю принадлежность к демократам Джексона, придерживался весьма твердых федералистских взглядов относительно взаимоотношений между штатами и федеральным правительством и был склонен заручиться их поддержкой со стороны генерала Джексона.

Джексон, вероятно, никогда не читал этот документ; а если и читал, то не вполне уловил его суть, ибо политические взгляды генерала Джексона никогда не отличались особой определенностью или ясностью. Что он задумывал, то и исполнял, и даже если это шло вразрез с Конституцией или законами, друзья и последователи подбрасывали вверх шляпы и рукоплескали ему.

На мистера Ливингстона была возложена деликатная задача обсуждения претензий нашего правительства, представляющего интересы своих граждан, по поводу грабежей нашей торговли, совершенных в рамках знаменитых Берлинского и Миланского декретов Наполеона; опираясь на решимость Джексона, он успешно справился с окончательным разрешением этого щекотливого вопроса. Была согласована сумма компенсации, которую перечислили в казну Соединенных Штатов; но, если я не ошибаюсь, ни цента или лишь малая тоща доля этих средств дошла до реальных потерпевших. Француа была вынуждена выплатить деньги правительству после доказательства справедливости претензий; однако теперь правительство требует дополнительных подтверждений этого же факта, прежде чем выдать деньги пострадавшим.

Эрудиция мистера Ливингстона отличалась широтой и разносторонностью; он был прекрасным знатоком классической древности и столь же искушен в изящной словесности. В литературе Франции, Германии и Испании он разбирался столь же свободно, как и в литературе родного языка. Его исторические познания были глубже и точнее, чем у любого общественного деятеля той эпохи, за исключением, пожалуй, мистера Бентона. На юридическом поприще он с успехом соперничал с такими выдающимися юристами, как Граймс, Лилли, Браун и Мазро. Это высшая похвала, ибо нигде в мире, ни в одном городе или стране не нашлось бы людей, превосходящих их по таланту и знанию права.

Ливингстон никогда не пользовался полным доверием своей партии и, пожалуй, за исключением генерала Джексона, ничьим личным доверием вообще. В финансовых делах он был чрезвычайно ненадежен, однако все признавали его великие таланты. В сфере межличностного общения он был абсолютно обделен природным обаянием. Он не обладал способностью притягивать к себе друзей или располагать к себе даже собственных политических соратников. Те гордились его талантами, почитали за честь иметь такого представителя и вместе со всеми остальными уважали и восхищались государственным деятелем, презирая при этом самого человека. Он был нетерпим, лишен великодушия, необщителен и бездушен; обладая любыми интеллектуальными качествами, вызывающими восхищение, он был лишен хоть одной сердечной черты, способной пробудить любовь. Физически он был высок, строен, лишен грации в движениях и достоинства в манерах. При исключительно умном лице с высоким арочным сводом бровей, сероглазый, с узким, но высоким и уходящим назад лбом, он обладал большим и красивым ртом, столь же непостоянным и беспокойным, как его глаза. Никто не мог ошибиться в оценке его природного ума по одному лишь выражению лица; однако в каждой черте его облика таилось нечто неприятное, вынуждающее составить о нем неблагоприятное мнение. Мистер Ливингстон прожил в Луизиане много лет и оказал ей огромные услуги, кодифицировав ее законы и сделав их ясными и легкодоступными для понимания. Он озарил ее имя блеском своих выдающихся талантов юриста и государственного деятеля, прочно вписав свое имя в ее историю. Но ему недоставало тех светлых качеств, которые заставляют прижимать великого человека к сердцу с преданной любовью и составляют важнейшую суть истинного величия. И теперь, когда он в могиле, о нем помнят лишь с холодным уважением.

Стефен Мазро был французом, парижанином и одним из виднейших столичных адвокатов. Когда он собирался эмигрировать в испанский Мадрид, адвокатское сообщество его родного города преподнесло ему роскошный серебряный сервиз в знак уважения к его профессиональному авторитету и человеческим добродетелям. Он прожил в столице Испании десять лет, возглавляя местную адвокатуру; а отправляясь оттуда в Новый Орлеан, получил аналогичное свидетельство признания своих достоинств и талантов от тамошних коллег. Сразу по прибытии в Новый Орлеан он занялся юридической практикой и тотчас встал в один ряд с Ливингстоном, Лилли, Брауном и Граймсом, который, несмотря на свою молодость, уже приобрел известность в профессии.

Мистер Мазро, если не считать того, что он предоставлял штату в Законодательном собрании все преимущества своих способностей, избегал политики, посвящая себя исключительно своей профессии. В ходе прений по важнейшим вопросам в Верховном суде штата между этими выдающимися юристами можно было наблюдать битву титанов. Мазро был невысоким, плотным человеком с огромной головой, что делало его внешность поистине уникальной. В своих выступлениях он был рассудителен, осторожен и исключительно эрудирован. Иногда он обращался к народу по важнейшим политическим вопросам, и тогда вся страсть француза выплескивалась наружу в красноречивых и впечатляющих призывах. Я помню, как слышал его в преклонном возрасте, когда он выступал перед огромным собранием людей. Окинув взглядом толпу, он поднялся и произнес: «Я вижу перед собой три нации. Американцы, я обращусь к вам первыми. Французы — к вам следом, а к вам, мои испанские друзья, в последнюю очередь. Вероятно, я займу у каждого из вас примерно по два часа. Речь будет одна и та же, так что те из вас, кто не понимает английского языка, могут не оставаться. Те, кто понимает по-французски, могут вернуться, когда я отпущу этих американцев, а вы, мои испанские друзья, — когда я закончу с этими французами». Он исполнил это буквально в шестичасовой речи, и я никогда не видел, чтобы какая-либо политическая речь производила столь сильный эффект.

Многие годы он занимал пост генерального прокурора штата, а также являлся юридическим советником и консультантом губернатора. Хотя его практика приносила огромные доходы, он был настолько беспечен и расточителен в финансовых делах, что вечно бедствовал и нуждался в средствах, особенно в старости.

И впрямь кажется неотъемлемым свойством гения — оставаться равнодушным к благам этого мира, а когда время и труд завершат свое дело и немощь прожитых лет затмит былой блеск, чахнуть в забвении и, если не в нужде, то в презираемой бедности. Такова была участь этого великого человека — пусть и недолгая. Его мощный интеллект сохранял свою силу, а блестящее остроумие — всю свою остроту почти до самого конца его дней. С печалью обращаюсь я в памяти к тому дню, когда он сообщил мне, что нужда заставит его расстаться с прекрасными и ценными свидетельствами признания его характера и способностей со стороны коллегии адвокатов двух гордых наций. Его великий ум начал угасать; но подобно тому как солнце на закате, уходящее под сень сгущающихся туч, порой пробивается сквозь щели темных масс и на мгновение бросает на землю всю интенсивность своего света, разум Мазро вспыхивал во всем своем юношеском величии и мощи сквозь мрак, омрачавший его.

Он был благородным образцом французского джентльмена, знатоком французской словесности и истинным французом. Его память священна в сердцах его друзей любой национальности, знавших его в Новом Орлеане. Строго нравственный в своих привычках, честный и благородный, переполненный великодушием, общительный и сердечный, он располагал к себе всех, с кем сталкивался; и все же у него были враги. Его нетерпимость ко всему мелкому или подлому, а также презрение и ненависть к людям с таким складом характера никогда не скрывались ни в его разговорах, ни в поступках. Такие люди становились его врагами, а некоторые — и в силу нетерпимости политического противостояния; но могила стерла эти распри, и великодушный политический противник питает ныне лишь уважение к этому поистине великому человеку. С глубокой благодарностью мое сердце обращается к его памяти: его великодушная доброта, его теплая дружба принадлежали мне долгие годы, и для меня память о нем — как благовонное курение.

Джон Р. Граймс был родом из Виргинии и состоял в близком родстве с Джоном Рэндольфом из Роанока, чье имя носил; однако он никогда не хвастался этим и отнюдь не заявлял о своем кровном родстве с Покахонтас. Мистер Мэдисон назначил его окружным прокурором Соединенных Штатов по округу Луизиана, когда он был совсем молодым человеком. Это назначение сразу же открыло ему путь в коллегию адвокатов и к адвокатской практике. Он был одним из тех необычайных творений природы, которые перешагивают порог зрелости без периода юношеского ученичества: в двадцать два года он был выдающимся юристом с полной практикой, стоящим вровень с ведущими членами коллегии. Воистину Граймс родился великим, ибо никто не мог припомнить времени, когда бы он не был великим! Никогда — ни в компании, ни в светской жизни, ни наедине с близким другом, ни в суде, нигде — он не казался простым или похожим на других людей; в кругу самых близких друзей он говорил, выглядел и был великим человеком. Он был велик в своих чудачествах, велик в своих пародиях, велик в юморе, велик в обычной беседе; великий адвокат, великий оратор, великий сквернослов и великий компаньон, великий денди и великий транжира: ни в чем он не был мелким.

Его язык был изысканным, стиль — сжатым и прекрасным; в беседе он был речист и бесконечно увлекателен; знал всех и всё; казалось, никогда ничего не читал, и тем не менее всегда был готов к своим делам, производя впечатление юриста по интуиции. Он редко бывал в своем офисе, зато всегда находился на улице и всегда одевался по последней моде; нигде не жил, нигде не столовался, нигде не спал и ел везде. Он обедал в ресторане, но почти никогда — в одном и том же два раза подряд; часами мог разыскивать дружески настроенного приятеля, чтобы пообедать вместе, и тогда, если он был в ударе, происходило пиршество тела и излияние души; ходил на каждый бал, танцевал со всеми, навещал дам; был эрудирован или легкомыслен в зависимости от способностей и уровня развития дам; казалось, он обожал их общество и при этом всегда отзывался о них с насмешкой или презрением; женился и разошелся с женой по неизвестной никому причине, но при этом по-прежнему претендовал на заботу о ней и содержал ее. Она была вдовой губернатора Клэйборна и великолепной женщиной; чистокровной испанкой, с аристократическими зачатками в характере, эксцентричной и, в интеллектуальном плане, достойной парурой для Граймса. Для Клэйборна она была прекрасной женой, но между ней и Граймсом было мало общего. Граймс знал, что ни одна женщина не способна вынести его в роли мужа, и довольствовался жизнью отдельно от жены. Они никогда не оформляли развод, но жили — она в Нью-Йорке или на своей вилле на Статен-Айленде; Граймс в Новом Орлеане. Он никогда не жаловался на нее; всегда отзывался о ней доброжелательно, а иногда и нежно; отрицал факт расставания и ежегодно навещал ее. Их отношения были совершенно дружескими, но жить вместе они не могли. Граймс не смог бы ужиться ни с одной женщиной. Во всем он был sui generis; никто не был похож на него ни в едином качестве, ибо он никогда не оставался прежним два дня подряд. У него не было твердых убеждений, о которых кто-либо знал; он был ярым демократом и при этом ни в чем с ними не соглашался; великим поборником всеобщего равенства и законченнейшим аристократом на свете; сегодня он мог отстаивать как великую нравственную или политическую истину определенные принципы, а завтра высмеивать их с презрительной насмешкой. Сегодня он был наисерьезнейшим христианином, завтра — законченным безбожником; и всегда, со всеми стремился казаться столь низким и падким на грех человеком, каким только может быть распутник: если верить всему, что он говорил о себе, пришлось бы признать его худшим человеком на свете. Он презирал общественное мнение и человечество в целом; и тем не менее он обладал добрым нравом и был щедр до транжирства; был глубоко сострадателен и никогда не отворачивался от нуждающегося, не обронив слезы или не дав доллара — первый он дарил от чистого сердца, второй у него редко водился; но если под рукой оказывался знакомый, он занимал и отдавал, и сочувствие его сердца было столь же искренним, будто деньги принадлежали ему самому.

Однажды я был с него, когда милостыни у него попросила несчастная старуха. «Дай мне пять долларов», — сказал он мне; деньги были переданы женщине, и та была отправлена восвояси, чтобы в течение часа напиться и оказаться в полицейском участке. Я заметил: «Эта старая карга дошла до такого состояния из-за распутного образа жизни». «Тогда я обязан ей сочувствием не меньше, чем милостыней, — был его ответ. — Я не знаю причину ее страдания, но я знаю, что она страдает: быть может, от голода, быть может, от жажды; если то или другое заглушит ее муки, твои деньги потрачены не зря».

Он понятия не имел о ценности денег; постоянно получая крупные гонорары благодаря крайне прибыльной практике, он вечно испытывал стеснение в средствах, был всем должен, всем одалживал, всем раздавал и никому не платил.

В период действия закона о тюремном заключении за долги он постоянно находился в руках шерифа, но неизменно улаживал претензии у дверей тюрьмы при помощи самых хитроумных уловок. Рассказывают, что однажды шериф уведомил его о наличии у него на руках приказа ca. sa. и о том, что он вовсе не горим желанием арестовывать его. Сумма была крупной, около двух тысяч долларов, — а у Граймса не было ни цента. Он на мгновение задумался, а затем сказал: «Приходи ко мне завтра. Завтра у меня на слушании дело Мильядона; он крайне в нем заинтересован. Когда его назовут, я подмигну тебе, тогда и арестуй меня». Повинуясь указаниям, шериф явился, дело было объявлено, и Граймс арестован. Мильядон находился в зале суда, все его надежды были связаны с Граймсом, и когда его известили, что Граймс находится под стражей у шерифа, он громко застонал.

«О! Мистер Граймс, что же мне делать?»

«Что ж, вы должны нанять другого адвоката», — ответил Граймс.

«Mon dieu! но я же заплатил вам за ведение этого дела, и мне нужны вы. Вы знаете все обстоятельства, и оно должно слушаться сейчас же». да.

«Да, — продолжал невозмутимый Граймс, — вы заплатили мне, я знаю, и я знаю, что доверять это дело другому адвокату опасно, но это ваша единственная надежда. У меня нет денег, а вот приказ ca. sa., и я направляюсь в тюрьму».

«О! mon dieu! mon dieu! какова сумма по ca. sa.?»

«Две тысячи долларов», — сказал шериф.

«Две тысячи долларов!» — повторил Мильядон.

«Гудолл против Мильядона, — объявил судья. — Престон — за истца, Граймс — за ответчика. Что вы намерены делать с этим делом, господа?»

«Мы готовы», — сказал Престон.

«А вы, мистер Граймс?» — спросил суд.

«Вы примете мой чек в уплату по ca. sa., мистер шериф?»

«Конечно, сэр», — ответил должностное лицо.

«Скажите, что мы тоже готовы, мистер Граймс, — все мои свидетели здесь».

«Полагаю, мы готовы, ваша честь», — ответил Граймс. Мильядон выписывал свой чек. «Сделайте отметку об исполнении в приказе ca. sa.», — сказал Граймс. Шериф исполнил это, в то время как Мильядон передавал ему чек. Теперь Граймс переключил свое внимание на дело столь хладнокровно, словно ничего не произошло. Это было последнее, что Мильядон когда-либо слышал о своих двух тысячах долларов.

Лоран Мильядон и миллионер Джон Макдоноу отличались сутяжническим характером; их имена встречаются в сборниках решений Верховного суда чаще, чем имена любых других десяти человек в штате. Граймс долгие годы был адвокатом обоих. Оба они были людьми исключительной проницательности, оба отличались склонностью к спекуляциям и оба сколотили огромные состояния. Без всякой видимой причины Макдоноу перестал пользоваться услугами Граймса и доверил свои дела другому адвокату, который не столь завышал оценку своих услуг. Упомянув об этом факте в разговоре с Граймсом, я услышал в ответ: «Ах да, я могу к вашему удовлетворению объяснить причину. В одном его деле, где на его стороне были и закон, и справедливость, он вдруг занервничал. „Я непременно проиграю его, Граймс“, — взволнованно заявил он мне. Я сказал ему, что это исключено; с тех пор как я стал его адвокатом, у него не было столь верного дела. В свойственной ему догматичной манере он продолжал твердить, что он не такой великий юрист, как я, но в некоторых вещах разбирается лучше любого адвоката, и „я проиграю это дело“. При этом он многозначительно коснулся кармана, а затем ладони, давая понять, что противник уплатил суду или кому-то из его членов. „Ах! — сказал выкатил я. — Вы уверены — совсем уверены?“ — „Совсем уверен — я это знаю; и вы увидите, что я проиграю этот процесс“. Раньше он не имел привычки говорить столь категорично без веских доказательств любого факта. „Что ж, Мак, — сказал я в шутку, — если ведется такая игра, то кому ли не знать, как в нее играть, — у вас ставка больше, чем у любого из них, и возможностей, конечно же, больше?“ Ну так вот, сэр, он действительно проиграл одно из самых ясных дел, какие я когда-либо представлял суду. С того самого дня я не получал от него гонораров: и теперь эта тайна открыта миру. Его уличили в подкупе одного из судей Верховного суда».

Как оратор Граймс был одним из лучших в стране. Всех качеств, чтобы стать из ряда вон выходящим оратором, ему недоставало — а именно искренности и чувства; этого он был лишен. Его манера всегда оставалась собранной и хладнокровной; стиль был чистым и красивым, с минимальным количеством украшений; он говорил исключительно от ума — в его речах не было ничего от сердца. В аргументации он был чрезвычайно убедителен и ясен, и когда предмет казался наиболее запутанным, острота его аналитического склада ума будто бы распутывала и обнажала истинную суть дела с такой легкостью и силой, которые едва ли требовали каких-либо усилий. Его способность к умозаключениям была колоссальна, и в этом заключался главный конек его ума; его выводы четко проистекали из неизменно логичных рассуждений.

Бывали моменты, когда он становился серьезным, — и тогда в нем проступало поразительное величие. В такие минуты из него вырывались вспышки страстного чувства, напоминавшие вулканические извержения. Казалось, они исходили из глубин и интенсивности сердечной нежности. Это были мгновения — вспышка молнии, озаряющая мрак и темноту породившего ее облака. Мне думалось, что такова была природа этого человека — рожденного с сердцем, способным на глубокие чувства, но воспитанного в убеждении, что это слабость. Уехав совсем юным из родительского дома и из привычной среды жить и смешиваться с чужаками иной расы — оставив сельские пейзажи и домашние узы, формировавшие и развивавшие великие дары природы, ради того чтобы попасть в распутный и бессердечный город, — он изменил все течение своей восприимчивой натуры, а чувства и добродетели были искажены и затенены, хотя и не искоренены полностью. Отсюда и противоречия в его характере. Порой природа брала верх над искусственностью и прорывалась наружу во всей красе подобно цветку, источающему богатый аромат и хрупкую прелесть, который под ласковыми лучами солнца распускается из черного и неприглядного бутона.

Однажды, когда предстояло избрать сенатора Соединенных Штатов и когда демократическая партия обладала большинством в Законодательном собрании, что делало невозможным для вигов избрание представителя собственной партии, они тем не менее при поддержке трех членов демократической партии могли выбрать из этой партии любого человека по своему усмотрению и прийти к согласию, — они решили выдвинуть Граймса и заручились необходимой поддержкой демократов. Я был депутатом и вигом, и мне поручили сообщить об этом Граймсу. Я знал, что место в Сенате было его мечтой на протяжении многих лет. Я знал: он чувствовал, что его способности обеспечат ему положение среди величайших людей этого органа и мгновенную общенациональную известность, и не сомневался, что он охотно согласится. К моему удивлению, он принял серьезный и крайне сосредоточенный вид. «Я благодарен, бесконечно благодарен вам, — сказал он, — ибо знаю, что все это исходит от вас и что вы искренне хотите меня порадовать, но я не могу дать согласие стать кандидатом. Я предельно откровенно изложу вам свои причины. Признаю, это было моим стремлением на протяжении многих лет. Могу сказать вам, что это было делом всей моей жизни; но я всегда связывал обладание этой должностью со способностью занимать ее достойно. Я никогда не был амбициозен в смысле глупого тщеславия просто числиться сенатором и быть известным в этом качестве; я стремился придать ей характер и достоинство, которых она заслуживает. Луизиана — гордый штат, ее народ — благородный и гордый народ, и они имеют на это право: взгляните на нее! Обладая почвой и климатом, благоприятными для производства богатейших культур, которые ныне служат предметами роскоши и первой необходимости для человека, и рекой, впадающей в ее торговую гавань с дарами всего мира, ее плантаторы — поистине принцы по своим чувствам, состоянию и положению. В их усадьбах царит благородное гостиприимство, богатое пищей для тела и ума, столь же щедрое и открытое, каким была Виргиния в дни своего наивысшего величия. В Вашингтоне я представлял бы их и торговых принцев ее метрополии. Вы сказали столь же красноречиво, сколь и правдиво: „На свете есть лишь одна река Миссисипи; лишь одна Луизиана; лишь один Новый Орлеан“. Какой она является и каков ее народ, таковой я и представлял бы ее в качестве сенатора».

«Я нищий и не могу согласиться в таком положении стать еще более заметным за счет того, чтобы превратиться в жалкого сенатора-нищего. Я не могу снять дом в Вашингтоне, обставить его и жить в нем как джентльмен. Я не смог бы никаким иным образом принимать своих земляков, приезжающих в Вашингтон, в соответствии со своими представлениями о том, как должен поступать сенатор. Я не могу поехать в Вашингтон и, будучи одним из них, стоять среди великих мужей Сената в том великолепном зале, чувствуя, как моя душа раздувается до размеров их душ, а затем увиливать от вас или любого другого джентльмена из Луизианы и красться домой на мансарду. Мои средства не позволили бы мне снять жилье лучше. Я не мог бы жить в убогом уединении нищеты или иначе, нежели в стиле, соответствующем, по моим меркам, достоинству и долгу сенатора от Луизианы, как это делали некоторые другие, имевшие возможность жить и принимать гостей как джентльмены, ради унизительной экономии половины своих суточных ради приумножения своих капиталов дома».

«Теперь, мой друг, я чувствую, каким безумным глупцом я был всю свою жизнь. Я растратил состояние, потому что презирал его. Зарабатывать и копить деньги казалось мне слишком низким занятием, слишком жалкой профессией. В душе я презирал это, и теперь, как видите, мне отомщено: ибо я усвоил, что без денег нет ни удовлетворения амбиций, ни независимости от насмешливого, завистливого мира. Банкрот — это преступник, пусть даже его разум, его добродетели и его познания принадлежат божеству. Он — бесполезный обломок в этом мире; ибо все, чем он обладает или кем может стать, недоступно ни ему самому, ни миру без денег. Я давным-давно отбросил все свои честолюбивые стремления и попытался примириться с тем фактом, что моя жизнь была и остается неудачной. И мне жаль, что вы пришли ко мне, чтобы напомнить: цель моей юности была так близко, когда у меня нет средств до нее дотянуться, и теперь, когда я несчастен, показать мне, кем я мог бы стать. Нет, мой друг, я должен продолжать эту каторжную адвокатскую работу, чтобы зарабатывать на хлеб и тем самым влачить жалкое будущее. Я благодарен вам и моим другим друзьям, которые возложили на вас эту миссию. Пожалуйста, передайте им это. Мне нужно идти в суд. Рабочей лошади на мельнице положено ходить по кругу. Доброе утро!»

Спустя несколько лет после вышеописанных событий Граймс в качестве адвоката города Новый Орлеан преуспел в Верховном суде США в отстаивании прав на недвижимость баттура в черте города. То, что в Луизиане называется баттуром, представляет собой земную поверхность, образованную за счет наносов или отложений Миссисипи. Одной из странных особенностей этой великой реки является то, что она никогда не становится шире. Она непрерывно размывает и подмывает то один, то другой берег, производя соответствующие отложения на противоположной стороне. Напротив одной из частей города Новый Орлеана эти отложения образовывались на протяжении многих лет, в то время как противоположный берег размывался. Живы еще горожане, которые в молодости видели реку там, где ныне пролегают многие улицы и стоят кварталы зданий, являющиеся одной из самых ценных частей города. По правде говоря, то, что столетие назад было сплошным руслом реки, теперь составляет четверть города, и эти отложения ежегодно продолжаются без какого-либо снижения темпов.

По соглашению всех сторон этот баттур был разбит на квадраты и участки, распродан с публичных торгов, а вырученные деньги положены в Банк Луизианы на счет Верховного суда США до вынесения этим трибуналом решения относительно законного владельца. Решение присудило его городу. Граймс как адвокат города по распоряжению суда получил чек на эти средства. Банк оплатил чек, и Граймс присвоил из него сто тысяч долларов в качестве гонорара за свои услуги, а остаток перечислил на счет мэра и городского совета. Это был крупный гонорар, но на самом деле он не превышал того, на что имел право по обычаям судов справедливости за взыскание денег. Он договорился об оплате услуг Дэниела Уэбстера за оказанную помощь; однако мистер Уэбстер несколько лет спустя сообщил мне, что не получил от него ни цента, и я уверен, что после этого он ничего и не получал.

Граймс прекрасно понимал: если городские отцы доберутся до этих денег, пройдут годы, прежде чем он получит свою сумму — если вообще получит. Частью этих денег он погасил все долги, которые не устарели и не были им забыты, а остальное доверил другу для инвестирования в своих интересах. Это, наряду с его практикой, которая к тому времени шла на убыль, обеспечивало ему безбедное существование. Возраст, казалось, почти не изменил его внешность. В шестьдесят семь лет он был столь же строен станом и упруг в походке, как и в тридцать. В нем не было того животика, который обычно является следствием прожитых лет и роскошной жизни. Он не был ни тощим, ни толстым — а обладал золотой серединой, наиболее приятной для глаза, с безупречно сложенной фигурой. Его черты лица были мужественными и поразительно красивыми; голубые глаза излучали надменность благородного происхождения и зрелого ума. Эти черты слишком часто портила насмешливая ухмылка или искривленные в знак выразительного презрения губы. Его юношеские надежды и честолюбивые планы зрелых лет потерпели крушение; озлобленный и уязвленный, он издевался над миром и презирал его. У него не было веры ни в мужчин, ни в женщин, и он поистине достиг состояния Гамлета, когда «ни мужчине, ни женщине не рад». Он чувствовал, что мир остался перед ним в долгу, и скупился на расплаты. Он становился все более угрюмым по мере того, как земные дела отступали на задний план. Другие, полные молодости, таланта и сил, узурпировали позиции и наслаждались радостями жизни, ускользавшими от него без радости. Он обрушивал на них горечь, порожденную разочарованием. Цинизм придавал остроту его шуткам, а желчь — его сарказму. Он находился в состоянии войны с самим собой и, следовательно, со всем миром. Его разум не выказывал никаких признаков старческого слабоумия и до самого конца сохранял ясность и силу. Подобно тому как он вступил в жизнь взрослым мужчиной и никогда не ведал мальчишеского возраста, так и покинул он ее зрелым мужем, не считаясь с годами. В возрасте шести8 лет он тихо ушел из жизни без страданий и, для самого себя, без сожалений. Он был человеком — если брать его целиком и полностью, — равного которому нам довечется нескоро повстречать вновь.

Достоинства и пороки, жизненные привязанности и ненависть причудливым образом переплелись в характере Джона Рэндольфа Граймса; но если судить по тому факту, что у него было и осталось много преданных друзей и мало врагов, мы должны предположить, что доброе начало в его натуре значительно преобладало. И тем не менее, несмотря на то какое огромное место он занимал в глазах жителей города, его смерть потрясла лишь на мгновение, и он тут же был забыт — подобно тому как падающая капля рябит на секунду тихую гладь озера, а затем все снова становится гладким.

ГЛАВА XXX.

ДЕЛЕНИЕ НОВОГО ОРЛЕАНА НА МУНИЦИПАЛИТЕТЫ.

Американский отель — Появление пароходов — Сент-Мэри-Фобур — Канал-стрит — Отель «Сент-Чарльз» — Самюэл Дж. Питерс — Джеймс Х. Колдуэлл — Отцы муниципалитета — Бернар Мариньи — Осёл — А. Б. Роман.

Сорок лет назад в Новом Орлеане не было ни одной общественной гостиницы, которая принимала бы и обслуживала дам. В городе имелся лишь один респектабельный американский отель. Им управлял Джон Ричардсон, который до сих пор жив, и располагался он на Конти-стрит, между Шарр-стрит и дамбой. Примерно в то время мадам Эрие открыла на Канал-стрит отель «Плантерс», который несколько лет спустя обрушился и задавил насмерть около тридцати человек. В городе было множество пансионов, где принимали дам, и именно к ним были вынуждены обращаться все женщины, посещавшие город. Некоторые из них содержались хорошо и были вполне комфортабельны, но не предоставляли никаких или почти никаких преимуществ общественных отелей. Обычно ими управляли обедневшие дамы, вынужденные заняться этим ремеслом из-за финансовых неудач. Широких удобств, предлагаемых в отелях, специально построенных и обставленных для этой цели, не было ни в одном из них.

В тот период все сообщение между Мобилом и Новым Орлеаном через озеро сводилось к одной или двум шхунам, ходившим в качестве регулярных еженедельных пакетботов между двумя городами. Именно в то время волна эмиграции, заселившая Запад, и быстрый рост производства стимулировали торговлю Нового Орлеана. Он следовал этому импульсу, пропорционально увеличивая свое население. Эта торговля велась преимущественно американцами, большинство из которых обосновались в городе недавно. Та часть города, что лежала выше Канал-стрит и была известна тогда как Фобур Сент-Мэри, в большей своей части представляла собой нечто вроде болота. Вдоль реки и Канал-стрит постройки и благоустройство создавали некоторое подобие городского вида там, где стояли здания. Во всех остальных местах громоздились лачуги, населенные наисерьезнейшим образом обездоленным людом.

Примерно в то же время на водах Запада скапливались пароходы — новая необходимость, вызванная ростом поездок и торговли, — предоставляя возможности растущему населению и увеличивающемуся производству обширных регионов, осваиваемых благодаря энергии предприимчивости на Миссисипи и ее многочисленных великих притоках. Казалось, что в этот момент весь мир был приведен в движение новым толчком. Трудности судоходства по реке Миссисипи были преодолены, и последствия этого нового триумфа науки и человеческой изобретательности стали приобретать все более мощный импульс к развитию.

Огайо и его притоки заселялись закаленной и трудолюбивой расой; Миссури, Арканзас и Ред-Ривер также заполнялись населением, которое сметало великие дикие леса, и на их месте зеленели поля обильных урожаев. Новый Орлеан был рыночным центром для всего того, что составляло и должно было составить прирост этих почти беспредельных регионов. Это было, как бывает всегда, ответом Божественного вдохновения на людские нужды. Потребности растущего населения вдоль великих рек требовали средств передвижения. Эти средства предстояло изобрести — кому же? Гений Фултона вдохновился, и на свет появился пароход. Нужда перестала существовать, и поток людей хлынул вперед, покоряя землю воле и потребностям человека. Через холмы и долины устремлялся он далеко вдаль, оттесняя дикарей, требуя и забирая для цивилизованных нужд их дикие владения и порождая новые потребности — и вновь вдохновленный гений человека подарил миру железную дорогу и паровоз.

Колоссальный рост производства хлопка на Западе, поступавшего на рынок Нового Орлеана, потребовал создания лучших условий для торговли в этом городе — прессов для упаковки и купеческих домов, где дела можно было бы вести с большей легкостью и удобством. Американские торговцы наводнили город и разместили свои торговые места выше Канал-стрит, за которой не было ни одной мощеной улицы. Не существовало ни единой причальной стенки для разгрузки грузов, вследствие чего тюки хлопка приходилось скатывать с пароходов прямо на дамбу, которая во время почти непрекращающихся зимних дождей раскисала от грязи и порой становилась непроходимой для груженых повозок. Ниже Канал-стрит дамбу укрепляли с помощью обильной отсыпки ракушечником, а глубина воды позволяла судам и кораблям подходить вплотную к берегу, чему препятствовали намываемые выше по течению баттуры.

Французское или креольское население значительно преобладало, и все оно сосредоточилось ниже Канал-стрит. Они избирали мэра и две трети членов совета, и те вступали в должность со всеми предрассудками своего народа против американцев, которых большинство из них без колебаний называло незваными гостями. Следствием этого стало расходование всех доходов города на благоустройство ниже Канал-стрит. Предпринимались все усилия, чтобы перенаправить торговлю в нижнюю часть города. Это не принесло результатов. Фобур Сент-Мэри продолжал развиваться, причем весьма стремительно. Бизнес и хлопкопрессовальные заводы росли как грибы после дождя. Американцы скупали сахарные плантации и перебирались во французские приходы, укрепляя узы сограждан, все лучше узнавая чувства и мнения друг друга, создавая добрососедские отношения и атмосферу доброжелательности и постепенно изживая эти национальные предрассудки через поощрение социального общения и братства. Они внедряли новые методы земледелия и новые способы производства сахара, подхлестывали благоустройство, стимулировали предприимчивость и поощряли общность чувств, поскольку их связывали общие интересы в стране. В сельских приходах эти расовые предрассудки никогда не были столь сильны, как в городе, и стремительно отступали; межконфессиональные и семейные связи начинали объединять людей, и в некоторой степени это было справедливо и для города. Но здесь существовал конфликт интересов, и казалось, что он нарастает. Благоустройство Фобура диктовалось потребностями торговли, и та закономерно тяготела к нему. Американским купцам были свойственны большая предприимчивость и большая широта в ведении дел: они предоставляли рискованные кредиты для торговли и прилагали больше усилий для ее привлечения. Это приводило к тому, что стремительно растущая торговля города закреплялась за американскими торговцами, что, разумеется, способствовало заселению и благоустройству Фобура Сент-Мэри. Это также все сильнее разжигало антипатии коренного населения. Контролируя городское управление с неизменным завистливым настроем, они отказывались расширять общественное благоустройство Фобура.

Сорок лет назад, то есть в 1828 году, выше Канал-стрит не было ни одного булыжного камня мостовой, и никакая нужда не могла заставить городские власти вымостить хотя бы одну улицу. На месте нынешнего грандиозного отеля «Сент-Чарльз» красовался неприглядный и отвратительный пруд с зловонной водой, а участки, ныне занятые отелями «Сити» и «Сент-Джеймс», служили загонами для скота. Во всей протяженности города не было ни единого причала, следствием чего являлся чудовищный налог на продукцию в виде расходов на гужевую доставку и ремонт поврежденной тары из-за отсутствия этих первоочередных удобств.

Судоходство по байю Сент-Джон обеспечивало нижней части города контроль над торговлей, пересекающей озеро, и для монополизации доходов от перевозок было предложено построить железную дорогу от озера до реки, что и было быстро осуществлено. Жители Фобура, стремясь по возможности противодействовать этим преимуществам, прорыли канал от города до озера, который должен был входить в город, а точнее в Фобур Сент-Мэри, у подножия Джулия-стрит — одной из самых широких и лучших улиц в той части города. Этот канал обладал достаточной пропускной способностью для шхун и пароходов водоизмещением в две тысячи тонн. Когда строительство завершилось, властей с большим трудом удалось уговорить вымостить Джулия-стрит; тем не менее лавинообразно растущие запросы торговли по-прежнему игнорировались, и пока власти старого города своими отказами делали все возможное, чтобы заставить эту нарастающую торговлю переместиться в центр, они не предпринимали там ровным счетом ничего для ее обслуживания. Улицы были очень узкими; склады — маленькими и неудобными; купцы — скрытными и непредприимчивыми, казалось, вовсе не сознававшими великой революции, происходившей у них на глазах.

Вследствие нарастающего объема избыточной продукции необъятной Долины эти показатели учетверялись ежегодно. Урожай хлопчатника в Соединенных Штатах сорок лет назад едва достигал полумиллиона тюков, и из этого количества Новый Орлеан не получал и трети; однако пять лет спустя его поступления составляли уже почти половину всего урожая. В тот же период урожай сахарного тростника не превышал двадцати тысяч бочек; пять лет спустя он увеличился вчетверо, а торговля с верховий рек возросла в сто раз и продолжала увеличиваться в аналогичной пропорции по всем видам продукции сельского хозяйства. К тому времени антипатия между двумя расами и группами населения достигла своего апогея.

В те годы Законодательное собрание проводило свои сессии в Новом Орлеане, и американские жители, купцы и собственники недвижимости решили обратиться в Собрание с ходатайством о внесении изменений в городской устав. Соответствующий законопроект был внесен на рассмотрение; он предлагал разделить город на три муниципалитета, проведя линии раздела по Канал-стрит и Эспланаде-стрит, и наделить старый город и каждый из фобургов отдельным самоуправлением: по сути, создать три города там, где существовал лишь один. Волнения в городе достигли предела, а межрегиональная вражда стала еще острее. Для американского населения это был вопрос первостепенной важности, для собственников недвижимости и купцов старого города — вопрос жизни и смерти. Последним было очевидно: как только этот законопроект станет законом и Фобур Сент-Мэри получит контроль над собственными финансами, ее улицы будут замощены, а склады вырастут для удовлетворения любых запросов, будут построены причалы, набережная или дамба окажутся защищены, капитал хлынет в Фобур, и в один миг, так сказать, она узурпирует всю внутреннюю торговлю страны: иными словами, Фобур Сент-Мэри превратится в город Новый Орлеан.

Тщательно прозондировав настроения в Законодательном собрании, выяснили, что шансы на принятие законопроекта весьма сомнительны; предыдущие попытки неизменно заканчивались полнейшей неудачей, однако теперь было очевидно, что у него появилось немало сторонников, и гарантий его провала не было. В этих обстоятельствах городские власти выступили с предложением расходовать все доходы, собранные с жителей вышеуказанной части города, на благоустройство именно там. Это предложение было отклонено, и после упорной борьбы законопроект стал законом. Согласно его положениям, были избраны новый совет и олдермен, а Фобур Сент-Мэри получил новый импульс к развитию, превратившись в соответствии с этим законом во второй муниципалитет. Вдоль фасада муниципалитета возвели протяженные причалы; улицы замостили, и все торговое сообщество почувствовало, что улучшения приобретают гигантские масштабы, а торговля освобождается от обременительных и досадных поборов. Недвижимость стремительно росла в цене; Канал-стрит быстро приобрела ключевое значение. Торговля мануфактурой, доселе ютившаяся почти исключительно на Шарр-стрит, хлынула на эту великолепную улицу по мере готовности помещений. Из почти заброшенного пригорода она превратилась в деловой центр и главный бульвар города. Одна из компаний воздвигла величественный отель «Сент-Чарльз», и здесь тридцать один год назад впервые в Новом Орлеане открылись гостиничные номера, приспособленные для проживания дам.

Экономический кризис 1837 года временно затормозил благоустройство, но лишь на мгновение, так сказать, и уже через несколько лет из неприглядной и убогой топи Фобура Сент-Мэри стараниями американской энергии и американского капитала возник великий американский город.

Быстрое преображение города и появление новых масштабных удобств для торговли стали возможны главным образом благодаря предприимчивости и упорству двух людей — Самюэла Дж. Питерса и Джеймса Х. Колдуэлла. Мистер Питерс был уроженцем Канады и прибыл в Новый Орлеан совсем юношей. Он женился на креолке, уроженке этого города, и после некоторого времени работы клерком в торговом доме James H. Leverick & Co. начал собственный бизнес в качестве оптового торговца бакалеей. В этом деле он преуспел и продолжал им заниматься до конца своих дней. Он был человеком блестящих способностей, огромной деловой хватки, колоссальной энергии и работоспособности, а также преисполненным гражданского духа. Свой дом он видел в Новом Орлеане; он связал себя и свою семью с его народом, а свою славу — с его процветанием. Этому он посвящал все свое время и силы; вокруг него сплотились другие люди, которые охотно и энергично оказывали помощь в претворении его замыслов и превращении плодов его разума в реальность. Я помню наши многочисленные прогулки по второму муниципалитету — когда на месте нынешней городской ратуши, Кэмп-стрит и Чарльз-стрит, среди этих великолепных улиц, простирающихся ныне на милю вдаль, украшенных великолепными зданиями и другими улучшениями, лежали лишь грязевые дороги среди пустых участков с тротуарами из досок от плоскодонок, где лишь изредка виднелась жалкая лачуга с еще более жалким жильцом, — мы размышляли и беседовали о том будущем этого муниципалитета, свидетелями которого обоим довелось стать. Остановившись однажды перед нынешней Лафайет-сквер, в то время когда в Законодательном собрании рассматривался законопроект о разделении города на муниципалитеты, он произнес: «Здесь должен быть город Новый Орлеан. Вы можете принять законопроект, лежащий сейчас в Законодательном собрании; и если вы это сделаете, я обещаю вам, что превращу Фобур Сент-Мэри в город Новый Орлеан». Всего за несколько месяцев до его кончины мы снова стояли на том же самом месте, окруженные великолепными зданиями — Залом независимых орденов, Первой пресвитерианской церковью, величественной городской ратушей и прекрасными строениями самого разного назначения. «Помните ли вы мое обещание, данное здесь? — сказал он. — Сдержал ли я его? Много дней упорного труда и ночей тревожных дум стоило мне это обещание. Вы отлично выполнили свою часть, и тогда, когда я считал это невозможным. Сделал ли я свою?» Я мог ответить лишь одно: «Достойно и отлично!» Больше я его не видел, но никогда не перестану помнить его как великого, истинного человека.

Джеймс Х. Колдуэлл был англичанином и по профессии актером. Именно он впервые привез театральную труппу на Запад. Он построил первые театры в Цинциннати, Сент-Луисе и Новом Орлеане и впервые привил вкус к театральному искусству на великом Западе. Обладая прекрасными природными данными и поразительной предприимчивостью, он успешно преуспевал на поприще театрального антрепренера в течение ряда лет. Он построил театр на Кэмп-стрит и сделал его чрезвычайно прибыльным. Давно это было, сорок пять лет назад, я помню свою первую встречу с ним в Викссберге — тогда это было небольшое селение с малым числом домов и множеством крутых, безобразных холмов. Он со своей труппой направлялся вниз по течению в Натчез, а оттуда, после короткого сезона, — в Новый Орлеан. Эдвин Форрест, в ту пору юноша, состоял в его труппе, куда также входили Расселл с женой, Сол Смит с братом и их жены, миссис Роуз Крэмптон, а в качестве приглашенной звезды выступал Джуниус Брутус Бут. Каким диким был пейзаж вокруг нас! Река текла медленно и лениво; лодка была маленькой и грязной; капитан — невежественным и угрюмым; а труппа — полной жизни, остроумия и юмора. Медленно мы продвигались вперед. Густой лес мрачной стеной подступал к самому краю реки, и лишь кое-где, через большущие промежутки, виднелась прогалина, где какой-нибудь предприимчивый пионер вырубил и выжег тростник и построил хижину. Время коротали за песнями, декламацией, анекдотами и смехом, пока полночь не привела нас в Натчез. Ночь выдалась ужасной — темной, начинался дождь. Нижняя часть Натчеза сорок пять лет назад представляла собой жуткое место. Дорога на крутой берег была обрывистой и грязной. Приличных условий под горой для порядочных людей не существовало. Вовсю работали танцзалы. Из них доносился шумный и похабный смех; мужчины и женщины были пьяны; одни распевали непристойные песни, другие выкрикивали богохульства на всех отвратительных языках; иные, изнуренные разгулом, утратили всякий стыд, и мужчины и женщины, выбегая из домов, толпились вокруг нас, когда мы высаживались на берег. Какая-то здоровенная неряшливая баба завопила, заметив наше появление на берегу: «А вот и комедианты; теперь поразвлечемся!» Если миссис Фаррен — дочь Расселла — все еще жива, я хочу сказать ей, что именно таковым было ее появление в Натчезе. На тот крутой берег, сквозь грязь и дождь, я нес ее на руках в ту ужасную ночь. Один Колдуэлл оставался бодрым; Сол Смит шутил, а Расселл сквернословил.

«Как много, много воспоминаний

Нынче реют в моей душе!»

Особенностью Джеймса Х. Колдуэлла было делать все, за что бы он ни брался, изо всех сил. Никакие препятствия, казалось, не могли сдержать или затормозить осуществление любого общественного или частного начинания, задуманного им. Помимо того, что он был великолепным актером, он являлся искусным джентльменом и прекрасным знатоком классической литературы. Его круг чтения был избирательным и обширным. Очень рано он осознал будущее значение Новом Орлеана как торгового центра и начал отождествлять себя с американским населением, стремясь сделать этот город своим будущим домом. Его взгляды на этот счет опережали мнения многих людей, чьей профессией всегда была торговля, и обычно воспринимались как утопические и экстравагантные; однако его уверенность в собственных силах была слишком сильна, чтобы обращать внимание на насмешки над любой его мыслью или начинанием. Он вложил свои скромные средства в недвижимость во втором муниципалитете и душой и сердцем отдался делу ее развития совместно с Питерсом до тех масштабов, которые, как рисовалось его воображению, город в конечном счете был способен обрести при достижении торговлей предполагавшихся им объемов. Сразу же после внесения поправок в городской устав, создавших муниципалитеты и обособивших второй из них, Колдуэлл вынашивал идею освещения города газом и одновременно — строительства городской ратуши и учреждения системы государственных школ.

Эдвард Йорк, местный купец, уделил этой идее особое внимание и сотрудничал с Питерсом и Колдуэллом в каждом проекте во имя продвижения интересов муниципалитета. Колдуэлл взялся за работу вопреки трудностям, которые казались поистине непреодолимыми, чтобы осуществить свой план освещения города газом. Я в ту пору был членом Законодательного собрания. Задумка Колдуэлла состояла в том, чтобы получить хартию для банка и с ее помощью быстро претворить свой замысел в жизнь. Он пришел ко мне и изложил свои виды. Ей потребовалась моя помощь в плане содействия в составлении хартии и проведения ее через Законодательное собрание. Промедления не последовало, и вскоре газосветная и банковская компания получила хартию, акции были раскуплены, а банк успешно заработал. Колдуэлл, хотя и совершенно не был знаком с практическими требованиями по возведению надлежащих сооружений для реализации своего плана, энергично принялся за изучение этого вопроса и преуспел, и через несколько месяцев все систематично и экономно продвигалось к завершению. Он один задумал, спланировал и курировал всю работу. Он ни на мгновение не снижал энергии и упорства, пока все не было завершено. Все это время он оставался членом городского совета и уделял внимание многим другим вопросам первостепенной важности для муниципалитета.

Питерса, Колдуэлла и Йорка по праву можно назвать отцами муниципалитета. Эдварду Йорку по справедливости принадлежит заслуга создания системы государственных школ, которая столь ярко выделяется в институтах Нового Орлеана. Эти трое ушли из жизни, а вместе с ними и все те, кто сотрудничал с ними в этом предприятии, так много сделавшем для Новом Орлеана. Они были бескорыстными общественными благодетелями и заслуживают того, чтобы о них помнили.

Среди примечательных людей Нового Орлеана того периода выделялся Бернар Мариньи, отпрыск благородного рода Мариньи де Мандевилль из Франции. Его предок был одним из первых поселенцев Луизианы, отличался великой предприимчивостью и сколотил огромное состояние, которое перешло по наследству к Бернару Мариньи. Это состояние в момент перехода в руки Мариньи оценивалось в четыре миллиона. Его образование в юности было прискорбно запущено; то же касалось и его нравственного воспитания. Он был одаренным юношей, и при должном развитии мог бы стать — или вполне мог стать — человеком выдающейся славы и огромной полезности. Став обладателем своего колоссального имения сразу по достижении совершеннолетия, не имея никакого опыта в деловых вопросах, окрыленный молодостью и богатством, окруженный вниманием каждого, обладая блестящим остроумием, до безумия любя развлечения, обожая азартные игры и обласканный всеми, он отдал свое время почти целиком и полностью удовольствиям. Будучи видным членом Законодательного собрания на протяжении многих лет, он оставил след в истории штата, как и его предок до него. Он являлся самым молодым делегатом конвента, принявшего первую Конституцию штата, и оставался последним живым участником того памятного собрания. Вскоре после того, как он унаследовал свое состояние и стал самым богатым человеком в штате, Луи Филипп, опальный сын Луи Эгалите, герцога Орлеанского, прибыл в Новый Орлеан в качестве изгнанника с родной земли после того, как его отец погиб под гильотиной. Мариньи принял его и оказал ему прием как принцу. Он предоставил ему роскошные апартаменты в своем доме со штатом слуг для прислуги и, распахнув перед ним кошелек, велел брать ad libitum. Несколько лет он оставался его гостем, поистине до тех пор, пока тот не счел нужным уехать, причем при отъезде он был обеспечен достаточными средствами. Много лет спустя, когда удача отвернулась от баловня судьбы и улыбнулась несчастному — когда изгнанник стал монархом, а его друг и благодетель бедствовал и нуждался — когда Луи Филипп был королем Франции и богатейшим человеком Европы, они встретились вновь. Их обстоятельства поменялись местами. Мариньи состарился и лишился средств. Монарх выжидал просьб о помощи, хотя был осведомлен о нуждах и зависимости своего благодетеля, и ответил на его призыв табакеркой, и бедный старик понял всю правду изречения: «Не надейтесь на князей».