«Маски Оттавы»

С не меньшей силой, обращаясь к небольшой группе, но с еще большим пафосом широко мыслящего канадца, он выступил перед обществом «Бон антант» в Торонто в 1917 году на тему, которая, возможно, сыграла определенную роль в его будущем в качестве государственного деятеля Доминиона, а не провинциального масштаба. В связи с этим я процитирую отчет об этом собрании, составленный автором:

«Он взял свой заранее обдуманный костяк аргументации со всей ее тщательной выверенностью крещендо и кульминаций и облек его страстью воодушевляющей, эмоциональной речи. Мысли, высказанные другими людьми несколько грубовато, он пересказал через новую группировку идей. С выдающейся юридической ясностью он карабкался по канатам ораторского искусства, а достигнув самой верхушки трапеции, разразился громким комплиментом в адрес французов-канадийцев, находящихся сейчас на фронте. Разумеется, он говорил и о другом. Он мастерски использовал исторический материал, как ему всегда удается. Но когда от этого он перешел к великой маленькой истории о Курселлете и славном 22-м батальоне, у которого в строю остались лишь восемьдесят рядовых и два офицера помимо командира, которые „сражались с немцами как черти“, — в нем накопилось столько напряжения, что его хватило бы на аудиторию в десять тысяч человек».

Вряд ли в Канаде когда-либо был оратор, который при столь скромных личных данных для этой роли мог бы столь чудесно проявлять себя в ораторских речах на любые темы о нациях, содружествах и империях. Будь Роуэлл меньшим оратором, он был бы более влиятельной фигурой как общественный деятель. Носить при себе заряженные незаряженные пистолеты далеко не так приятно для большинства людей, как держать сигару в левом кармане жилета. В большинстве из нас сидит жилка показухи, которую мы часто демонстрируем, когда никто не смотрит. Полагаю, Роуэлл демонстрирует большую ее часть в торжественной форме на публике. Если у кого-то нет так называемого savoir-faire, он обязан сделать свои абстракции и паузы чертовски интересными. Роуэлл всю свою силу вкладывает в речь. Поэтому даже его величайшие речи кому-то порой кажутся скучными.

Полагаю, пика своей непринужденной неформальности он достиг на обеде в честь Мира в Лондоне, когда сидел рядом с полномочным представителем Сербии и заметил ему:

«Полагаю, такое количество обедов и официальных мероприятий должно быть тяжелым испытанием для вашего здоровья».

«Да, — с серьезным и проницательным выражением лица ответил серб своему собеседнику, — но у нас есть верхняя и нижняя палаты».

Роуэлл сам рассказывал эту историю. Еще пять лет назад он бы и этого не смог. Общаясь с людьми более напыщенными, чем он сам, он заметил неудобство напыщенности. Он действительно хочет быть проводником тех мелких токов энергии, которые заставляют людей думать и действовать небольшими группами. Какой-нибудь добрый пастор годы назад должен был бы поощрить его курить между выступлениями.

Возможность. Это понятие объединяет два предыдущих. Роуэлл редко пренебрегал этой госпожой. Многим людям сравнительно легко преуспеть под вывеской Доллара; как правило, гораздо труднее — под вывеской Культуры. Мистер Роуэлл — человек прекрасных интеллектуальных достижений, которые он неизменно пускал в ход для продвижения своего общественного успеха. И все же ему потребовалось немало времени, чтобы влиться в политический организм либерализма. Весь мир был его приходом. Уэсли был его кумиром; затем Лоррье. Удивительно, что между ними он пришел к руководству либеральной партией в Онтарио пусть и в довольно зрелом возрасте сорока четырех лет. Здесь он стал пророком, который пожелал упразднить питейные заведения еще до того, как пришло их время, причем не без оснований. Ходили слухи о диких попойках среди некоторых лидеров-либералов в Куинз-Парке. Мистеру Роуэллу можно поэтому с лихвой простить то, что он стал инициатором того плаката: «Это ты, папочка?»

Это можно припомнить из его пятилетнего периода несоответствовавшего ему правления в Куинз-Парке, когда многие из его благих дел там уже в основном забыты. Было довольно жалко наблюдать, насколько мистер Роуэлл оказался неспособен дать выход своим великим талантам в том законодательном собрании. Он не понимал этого жаргона. Большая его часть была слишком ничтожной и мелкой. Он знал Онтарио лучше с точки зрения корпоративного права. Он показал себя слабым лидером, поскольку не было великих проблем, в решении которых он мог бы повести за собой; хотя он действительно инициировал множество полезного социального законодательства. Он предпринял героическую попытку понять Новый Онтарио во всей его суровости, когда облачился в комбинезон и спустился в некоторые шахты. Но все это было слишком сурово. Можно вообразить, сколь часто он желал, чтобы никогда не брался за это лидерство при столь ничтожно малом просторе для руководства, и тосковал по какому-то более масштабному пути. Но это был долгий-долгий путь. А Лоррье теперь был странным стариком. Куда бы он ни посмотрел, он упирался в тупик.

Коалиция предоставила ему выход. Отношение старого вождя к войне сделало либерализм Лоррье еще более нежеланным. Роуэлл был глубоко взволнован войной. В потрясении старых и новых мировых идей он усмотрел тот самый грандиозный передел, который был ему понятен; утверждение истинного либерализма в истинной демократии. Любая рядовая его речь времен войны доказывает, что он принадлежал к тем немногим мыслителям-лидерам, которых борьба подняла до более масштабного понимания человечности в государстве.

Опять же, честность перед самим собой подсказывает, что мистер Роуэлл не испытывал таких мук при разрыве с Лоррье, как такие люди, как Карвелл, Гатри и Кларк, которые сражались под началом старика в Палате общин. На либеральном митинге в поддержку победы в войне 1917 года он отбросил всякие маски и страстно провозгласил, что решил занять пост под началом «величайшего премьер-министра в мире». Это заявление отдавало не столько неискренностью, сколько чувством освобождения. Мистер Роуэлл больше не носил ярлык либерала-лоррьевеца. Он стал свободным агентом в новом великом столкновении сил. Он был взволнован так, как никогда раньше. Из всех либералов, принесших присягу при новой администрации, он был самым сильным и тем, кому труднее всего было подобрать подходящую задачу. Он был назначен председателем Совета и министром информации. Особое преимущество последней должности заключалось в том, что, поскольку реальная информация была последним, чего хотело что-либо отдаленно напоминающее правительство, у мистера Роуэлла оставалось совсем мало работы за письменным столом и очень много времени для отлучек туда, где он чувствовал себя гораздо более вольготно, — в Европу. На посту председателя Совета он проявил себя с самой лучшей стороны.

Этот год министерской работы до окончания войны дал мистеру Роуэллу возможность оценить силы, о чьем действии он не имел ни малейшего представления, пока оставался простым либералом. Он стал официально знаком Лондону и как постоянный спутник премьер-министра оказался совсем близко к вершинам власти, ни в чем при этом не уступая в сравнении с ними.

Но именно Мирная конференция дала ему настоящее дело. Во время войны любая нация получала тот авторитет, который могла завоевать — либо собственными усилиями, либо в союзе с другими. Все нации по обе стороны были более или менее одушевлены одной великой целью. Внезапно золотая хватка единения ослабла. Вторая война началась за столом мирных переговоров. В этом новом и более опасном конфликте кулуарных переговоров и старой тайной дипломатии под опасным пламенем факела самоопределения национальный эгоизм вырвался на авансцену. Каждая группа населения в Европе, зажатая между рекой, горой и диалектом, требовала прав нации, в то время как более половины из них следовало бы без лишних хлопот объединить в жизнеспособные группы с какой-либо формой правления, с которой опытные государства могли бы иметь дело.

В этом гаме voces populi голос Канады нельзя было игнорировать. У нас были основания добиваться, чтобы он был услышан. Мы внезапно оказались под угрозой быть затмененными на Конференции гигантской фигурой другой половины Северной Америки. Мистер Роуэлл никогда не был антиъянки. У него слишком много здравого смысла, чтобы когда-либощипать перья у американского орла в отместку за дерганье льва за хвост. Он как никто другой понимает стратегическую и моральную необходимость того, чтобы Канада была подлинным толмачом в отношениях между двумя ведущими англоязычными нациями. Он знал это и на Конференции. Но он также понимал, что соразмерно своему вкладу и жертвам в войне Канада на Мирном совете имела право быть услышанной и рассматриваться как голос нации, занимающей северную половину Северной Америки.

Весьма здравой была оценка ведущего лондонского корреспондента о том, что среди четырех наиболее впечатляющих и авторитетных личностей на Женевской ассамблее Лиги канадец Роуэлл был по меньшей мере четвертым. Это было не просто личным или дипломатичным комплиментом. Это было искренним признанием факта.

Мистер Роуэлл обладал даром и волевой энергией перевести мирные договоренности на канадский язык. Он дал Канаде голос в Европе. Он действительно попытался, насколько это было под силу одному человеку, соответствовать тому голосу, который был дарован Канаде павшими во Фландрии. В великий момент, когда бурный вал сил приближался к кульминации, Роуэлл поднялся до уровня этой возможности — как он поступал всегда — и заслужил непреходящую благодарность своей страны. Нам были необходимы именно эта интеллектуальная мощь и эта моральная дерзость — не только в Европе, но и в Вашингтоне.

Да, Н. У. Роуэлл извлек максимум пользы из предоставленной возможности. Он даже сам создавал ее. Но редко какая мелкая, простая забота на его пороге пробуждала его великие качества. Его привлекали масштабные проблемы, маячившие на горных вершинах. Он выступал с сокрушительным красноречием в поддержку всеобщего восьмичасового рабочего дня, когда присутствовал на Международной конференции труда в вашингтоне. Лига Наций рекомендовала его. Но как же конкуренция с дешевой рабочей силой на Востоке? И что вообще мистер Роуэлл знал об индустрии и демократии?

Мистер Роуэлл сделал смелую заявку на признание в качестве государственного деятеля с международной репутацией. И он добился своего. Его речи об Империи неизменно звучали весомее, чем когда-либо мог позволить себе Борден. Коллега премьер-министра стал его имперским наставником, поскольку обладал качеством, которого не хватало Бордену, — умением заставить британское всемирное Содружество оживать в масштабных публичных выступлениях.

Какой же путь проделал этот человек от криков «Это ты, папочка?» в Куинз-Парке!

И можно задать вполне разумный вопрос: каков был его великий замысел? Канаде интересно узнать, в чем заключается «главная идея» в голове этого человека. Корпоративное право теперь ему тесно. Он испробовал свои силы и знает их цену. Он знает, что другие люди тоже это знают.

Однажды в застойные дни Коалиции ходили слухи, что Роуэлл во время поездки на Запад собирается обрисовать новые перспективы лидерства — для себя самого. Но он не был человеком, способным выбросить Бордена за борт. Он испытывал глубокое уважение к премьер-министру, который так широко использовал его возможности.

Быть может, родись Роуэлл консерватором, а не либералом времен победы в войне, обращенным в коалициониста, премьер-министр призвал бы его себе на смену. Нам неведомо. Возникло сложное положение. Уайт, Мейен, Роуэлл — все должны были приниматься во внимание. Существовал пост посла в Вашингтоне, если бы таковой когда-либо появился. Намекал ли когда-нибудь мистер Роуэлл, что желает занять что-то из этого? Никто не говорил об этом. Но сэр Роберт проявил мудрость, по крайней мере, воздержавшись от предложения ему поста премьер-министра. Слишком долго эта должность принадлежала человеку, который не умел вести за собой. Пришло время для настоящего лидера. Неудивительно, что мистер Роуэлл вышел из состава администрации, когда во главе ее встал Мейен. Он не мог с комфортом служить под началом Мейена. Амбиции — тиран. Самопожертвование обычно дается легче всего тогда, когда на первый план выходят великие моральные проблемы. В течение нескольких сессий он даже отказывался сохранять за собой место в Палате. Его уход открывает Дарем — надежный округ при Роуэлле — и может ослабить позиции правительства.

Но что с того, если и так? Мистер Роуэлл вошел в правительство как коалиционист ради победы в войне. Война выиграна. Но его работа — она только по-настоящему начинается. Как он собирается завершить свой труд на благо этой нации? Он не говорил об этом. И точно не путем произнесения различных речей о Лиге Наций.

Если этой стране суждено двигаться вперед на собственном внутреннем паре, она должна обладать достаточной мудростью, чтобы найти заметное государственное поприще для выдающихся талантов Н. У. Роуэлла. И если мистер Роуэлл, или любой другой адепт возможностей в общественных делах, желает дать Канаде то, чего она вправе от него ожидать, ему будет благоразумно сколотить необходимые деньги на корпоративном поприще сейчас, а возвращаясь в общественную жизнь, неизменно держать в фокусе славу своей страны.

Вырастить людей такого масштаба непросто. Роуэлл, как и Мейен, — выходец из тех давних, исполненных учености дней, когда юноши зарывались в книги ради преуспевания в мире, не думая о простой наживе. Сейчас он в том возрасте, когда все лучшее, чего он добился в жизни, могло бы принести неисчислимую пользу стране, если бы он помог правительству вернуться к власти и примкнул к Национальной либерально-консервативной партии столь же совестливо, сколь он вошел в юнионистское правительство.

Совесть; Красноречие; Возможность. Большая из них — Совесть; наименьшая — Возможность.

АВТОКРАТ РАДИ ДИВИДЕНДОВ

БАРОН ШОНЕССИ У Канады есть национальная привычка преклоняться перед Канадской Тихоокеанской железной дорогой — точно так же, как у Англии некогда была привычка преклоняться перед Китченером в Египте. Странствия Г. М. Стэнли по Африке были не удивительнее повседневной работы инженеров Сэндфорда Флеминга, прокладывавших ту великую новую магистраль через Скалистые горы; а легенда о графе Монте-Кристо едва ли более сказочна, чем подвиги Ван Хорна по добыванию денег или выполнению работы при их отсутствии. Человек, который закупал припасы для Ван Хорна (когда были деньги) и писал письма или отправлял телеграммы, когда их не было, получил куда лучшую подготовку к роли крупного железнодорожника, чем большинство премьер-министров — к обязанностям государственной службы.

Ощущения исцеленного библейского слепого, который видел «людей как идущие деревья», испытали канадцы тридцать пять лет назад, читая о тех легендарных шотландцах, янки и канадцах, которые перекинули этот chemin de fer через всю Канаду, чтобы превратить конфедерацию в нацию. И в Канаде не нашлось издания вроде Boys' Own Annual, чтобы поведать эту историю так, как следовало бы — наряду с рассказами о Северо-Западной конной полиции и приключениях Компании Гудзонова залива. Джордж Стивен, Дональд А. Смит, Роберт Ангус, Сэндфорд Флеминг, Джон А. Макдональд, Ван Хорн, молодой Шонесси — все они казались тогда не просто творцами невозможного, но людьми мощного воображения и своего рода ветхозаветной морали. Даже Тихоокеанский скандал казался столь же неотъемлемой частью повествования, сколь история о разноцветной одежде Иосифа, Иакове и Исаве была частью эпоса Израиля.

Что ж, признаем, большая часть этого величия померкла для Канадской Тихоокеанской. Мы читаем ежегодное обращение президента КТЖ с зевотой. Все это в значительной степени напоминает то, что говорят и делают на любом заседании совета директоров какого-нибудь резинотехнического завода или городского трамвая. Читаешь имена директоров, и мало кто из них вызывает у вас чувство новизны или трепета. Зал, в котором собираются эти магнаты, — всего лишь комната; некогда его воображали этаким Дворцом дожей от мира финансов. Вы можете даже заметить, что у одного из директоров растянуты колени на брюках, а любые двое из них могут беседовать в коридоре на самую заурядную тему — о стоимости жизни.

Из всех участников любого заседания совета директоров КТЖ лорд Шонесси лучше всех разбирается в крутых поворотах финансов. Он был тем, кто тратил деньги, когда тратить было нечего. Романтичные невзгоды тех дней никогда не покидали его. Он вступил в должность президента с засевшим в душе страхом безденежья. С самого начала и до того момента он испробовал все тернистые стороны жизни КТЖ. Он мрачно посмеивался вместе с Ван Хорном — временами беспомощным волшебником — над тяжелыми временами. И тяжелые времена не покидали дорогу до тех пор, пока Ван Хорн не передал КТЖ в руки Шонесси как раз на пороге эпохи, когда система готовилась справляться с феноменальным трафиком, порожденным колоссальной иммиграцией.

С того момента и вплоть до дня его ухода наступила эпоха, когда объем перевозок и путешествий стал масштабнее самой дороги и величественнее людей. Ему выпало управлять ею, а также достраивать. Но все эти операции осуществлялись в рамках системы, которая скрипела, обеспечивая сквозное сообщение от Йокогамы до Монреаля еще в 1889 году; а новые линии, построенные при Шонесси, были лишь ветвями старого ствола. Шонесси принял бразды правления над ломящимися от доходов кассами после того, как провел годы в мучительных расходах. Он принял деспотию и превратил ее в автократию.

Его практичному, лишенному романтизма темпераменту было не свойственно играть роль Гаргантюа. У него не было для этого менталитета. Ван Хорн оставил дорогу тогда, когда она начала грозить перерасти своего создателя. Шонесси же принялся работать на ней, прекрасно понимая: чем масштабнее он сделает систему, тем весомее станет его собственная исполнительная власть и тем выше окажутся дивиденды для держателей акций.

Между этими двумя людьми существовал радикальный контраст; точно такой же контраст лежал между дорогой, построенной Ван Хорном, и системой, управляемой и приумноженной Шонесси. Первый не желал, чтобы его тень меркла в тени его собственного творения. Второй ничего не создал: он добился того, чтобы тень этого детища настолько гигантски распростерлась над нацией — и нациями, — что, когда люди произносили аббревиатуру КТЖ, они думали о Шонесси, а произнося его имя, мысленно снимали шляпы перед главой величайшей системы подобного рода в мире.

Так оно было задумано Шонесси или нет, но именно таков был результат. Все мы прошли через эпоху глубокого уважения к холодному автократу двадцатого века, подобно тому как некоторые из нас прошли через эпоху благоговейного трепета перед железнодорожными гигантами девятнадцатого. Мы читали газетные истории — отчасти вымышленные — о всевидящем оке этого человека, когда он путешествовал по сети, точно так же как читали о вездесущей проницательности Джеймса Дж. Хилла и гаргантюанских шуточках Ван Хорна. Мы признали, что усовершенствованная Шонесси система была самой поразительной из всех известных в своем роде, а следовательно, стоящий во главе ее человек должен быть феноменальным администратором.

Весьма вероятно, что наш энтузиазм нас занес. Шонесси не был чудотворцем. Он был великолепным маэстро деталей, ясно мыслившим организатором систем и человеком, вызывающим глубокое уважение у тех, кому доводилось иметь с ним дело на близкой дистанции. Но у него, пожалуй, было меньше чистого организаторского чутья к деталям, чем у Ван Хорна, который, как правило, презирал эту возню. Мне доводилось слышать, как Ван Хорн диктует секретарю массу интимных инструкций подрядчику относительно того, как строить ротонду в отеле на Кубе, держа при этом левую руку на ящике, полном сложных заметок по своей философии жизни, которую он с помощью другого полушария мозга переосмыслял, чтобы обрушить на интервьюера сразу по окончании письма. Шонесси никогда не смог бы вести подобное интервью, длящееся четыре часа в круговерти занятой жизни. Его беседы с прессой всегда были краткими и исчерпывающими — либо эллиптическими. В нем не было бьющей через край живости. Когда я беседовал с ним — или слушал его, — он был холоден и точен. Он вставал со стула лишь для того, чтобы чинно пройти к окну. Он не отступал ни на слог от обсуждаемого предмета — системы. Он боготворил ее: ровно так же, как любой микадо боготворил своих предков. Он воздавал дань мимолетного уважения Ван Хорну — хотя по наклону его реплики я догадывался, что он был критичен даже в своем восхищении этой эпической фигурой.

Шонесси по своей сути — человек системы. В поездках он не чуждался розыгрышей, ирландских байек и склонности к светскому общению; но по своему поведению он был правилен, как расписание поездов. Будь в нем хоть искра гениальности, он бы потушил ее ради усовершенствования самого консервативного Колосса в Канаде. Предполагалось, что КТЖ должна вести за собой. Она строилась ради дивидендов и была рождена в политике. У ее колыбели вилась хитрость. Новая политика при Шонесси приобрела больший размах. Она была в меньшей степени связана с Азией, с эффектными зрелищами, с резными божками; и в гораздо большей — с Европой, иммиграционными плакатами, освоением земель. Шонесси принял систему, которую можно было использовать показным образом как агента Департамента иммиграции и Министерства внутренних дел, а эффективно — как собственную базу для пополнения населения.

Как разработал это Шонесси, КТЖ обладала планом национальной экспансии, действовавшим независимо от правительства: собственные корабли, поезда, дороги, доки, земельные конторы, иммиграционные агенты, рекламные плакаты — до тех пор, пока рядовой европеец в поисках выхода из экономического рабства не уверовал, что КТЖ и есть владелец и управляющий Канады. Вера эта никак не опровергалась на родине, за исключением официальных заявлений.

Уильям Макензи задал темп строительству; Шонесси — эксплуатации. Но Шонесси строил быстро. Он делал это в условиях форы в две системы против одной. Разница заключалась в том, что средняя новая линия при Шонесси приносила дивиденды или, по крайней мере, заметно не снижала уже объявленные.

При лорде Шонесси в народе неофициально верили, что глава КТЖ в каком-то смысле возвышается над правительствами. Недоступный Шонесси был не агентом демократии, а императором. У него был свой аналог в Японии. Восточный колорит, который Ван Хорн привнес в систему, пусть даже посмеиваясь над ним направо и налево, был со всей серьезностью принят его преемником. Но это был восточный колорит эффективности. Шонесси был ее символом. Вне ее он не представлял особого значения, разве что как благожелательный гражданин со взглядами государственного мужа на то, как должны управлять правительства. Внутри нее он был могуществен. Он чувствовал себя вершиной творения, не знающего провинциальных границ. Он сознательно сделал ее инструментом Империи. Он безумно гордился ее моральным духом. Для него это была сложная армия. Он чувствовал, как она перемалывает людей, которые жили, двигались и существовали в КТЖ — точно так же, как он сам. Он был великим человеческим резиновым штампом. Он обладал огромной властью. Он жил указаниями и папскими буллами. Люди научились трепетать при одном его кивке — не перед самим Шонесси, а перед человеком, олицетворявшим непогрешимую систему. И по мере того как правительства возникали и терпели крушение в бурях общественных настроений, великая система продолжала свой угрюмый, но величественный путь — этакая солнечная система, вокруг которой гравитировали партии и правительства.

Требовалось обладать душой более великой, чем у Шонесси, чтобы цинично относиться к КТЖ. Ему часто требовалось его скрытое ирландское чувство юмора, чтобы оценить тот масштабный цинизм, который она выражала по отношению к стране. Вскормленные казенной пищей младенцы Макензи и Хейза служили лишь иллюстрацией — по контрасту — совершенства и смазанной техники динамо-машины, управляемой Шонесси. Для него стало наваждением — как для Флавелла в отношении коммерческой компании, — что «король не может поступать неправильно». Его годовые отчеты пестрели гордостью за достижения Компании. Он настаивал на присущей ей морали и нравственности людей, составлявших ее аппарат. И чем старше становился Шонесси, тем сильнее он в нее погружался. На его карьере пост президента достиг своей высшей точки. Он лишился большей части ореола трепета, как только он покинул его.

Его рыцарский титул был скромной наградой для столь августейшей особы; словно король пожаловал орден микадо. Баронство подходило куда лучше. Шонесси не был настолько страстным сторонником гомруля, чтобы отказаться от него. Но он уже не был столь хорошим президентом КТЖ после его получения. Он стал щепетилен в вопросах формы и этикета. При входе в кабинет президента почти ожидаешь смены караула у дверей.

Никакая пышность, однако, не могла отменить такую эффективность и в целом столь здравый национальный подход. Шонесси всегда любил иметь право голоса в национальных делах. Отчасти это было данью традиции. Это также не позволяло публике забывать, что железная дорога в конце концов порождение правительства и политики. Это порой отвлекало общественное внимание от «дынной» грядки — так «Торонто уорлд» окрестила «кормушку» КТЖ, — а также от вечно потенциального лобби, поддерживаемого компанией в Оттаве. Разумеется, лобби всегда отрицаются. Ни одна уважающая себя железная дорога не знает за собой такого названия. В главных офисах нет отдела лоббирования. Этому искусству не обучают. Но ребячество — закрывать глаза на общественную необходимость крупной корпорации быть представленной в центре национального законодательства. По правде говоря, КТЖ настолько крупно маячила в общественных делах, что появление в парламенте депутата от Компании временами казалось бы едва ли нелепым. Когда бы лорд Шонесси ни отправлялся в Оттаву, это становилось новостью общенационального масштаба. Он никогда не ездил туда ради здоровья и редко — без какой-либо проблемы, слишком масштабной для решения подчиненными. Если бы министр путей сообщения отправился в Монреаль повидаться с господином президентом, это выглядело бы столь же естественным.

Война принесла лорду Шонесси на какое-то время известность, почти равную популярности сэра Сэма Хьюза. Его вполне здравая речь с критикой хаотичных и дорогостоящих методов рекрутинга вызвала ответную реплику Хьюза о том, что собрать Первый контингент было столь же грандиозной задачей, как построить КТЖ. Лорд Шонесси заслужил этот абсурдный выпад своим объявлением правительству о намерении выступить с такой речью — так, словно вся нация замерла в ожидании ее услышать. В Оттаве находилось место для одного сверхправителя; для двух — никогда. Это было противостояние Хьюз против Шонесси.

Уход лорда Шонесси с поста президента не был внезапным. Он достиг своего зенита. У него ухудшилось зрение. Но хватки он не потерял. Война возложила на систему столь необычную нагрузку и настолько изменила ее облик, что возникла необходимость в человеке помоложе. Есть основания полагать, что война грубо разрушила многое из имперского величия великой системы. КТЖ больше не была законом сама для себя. Она стала частью национального пула. Президент больше не был возвышенным автократом; он стал общественным агентом. Жизненная сила оплетающей земной шар системы была истощена войной, даже при том, что она сохранила свое верховенство как величайшая железная дорога и более чем держала планку по сравнению с железнодорожной неразберихой в Соединенных Штатах. КТЖ уже никогда не смогла бы вернуть свое великолепное уединенное величие. Национализация навязывалась нации из-за банкротства других дорог. Шонесси не испытывал подлинного страха перед тем, что она когда-либо поглотит КТЖ. Но у него были основания подозревать, что огромная государственная система станет в большей или меньшей степени угрозой для той системы, созданию которой он посвятил жизнь. Не оставалось ничего лучше, чем уйти в отставку, оставив высшее руководство человеку по своему выбору и сохранив за собой пост председателя вместе с кабинетом, занимаемым старым президентом. Даже здесь старый автократ дает о себе знать. Предложение, выдвинутое бароном Шонесси, объединить все железные дороги, кроме «Гранд Транк», в единый пул и подчинить их все управлению КТЖ с гарантией дивидендов акционерам КТЖ, было великолепным жестом на публику. Другие дороги были несомненно банкротами, когда даже блестящие показатели руководства не могли сделать их отчеты привлекательными для общественности. Это был стратегический момент, чтобы раз и навсегда заявить о беспрецедентной эффективности старого Трансконтинентального маршрута.

Но в канадском железнодорожном царстве КТЖ доминирует так же естественно, как приливы под воздействием луны. Ассоциация железных дорог, бывший Военный совет железных дорог, ныне представляет собой хунту рантье от дивидендов и наемных руководителей государственной системы, призванную противостоять — когда это необходимо — неблагоприятным решениям правительственной Комиссии по делам железных дорог. Дорога, бывшая осязаемым связующим звеном Конфедерации, была построена двумя американцами: один из них стал тори — сторонником высоких тарифов и рыцарем, а другой — имперским бароном, верившим в доминионный гомруль для Ирландии в те времена, когда рядовой канадец считал гомруль столь же изменническим делом, как и аннексию. Прерогатива любого крепкого канадца — противиться как заразе с Бродвея, так и доминированию из Уайтхолла. Но что касается стратегического положения Канады в так называемой «Британской империи», всем нам стоило бы взять пример с лорда Шонесси, который испытал все интернационализирующие чувства, на какие только способен нормальный человек, и может бросить вызов любому, кто попытается указать, где он хоть раз поступился совестью или страной.

ЭНТУЗИАСТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ

СЭР ГЕРБЕРТ ЭЙМС Что бы ни сотворила Вашингтонская конференция с Лигой Наций, по-прежнему живут два человека, для которых она есть и будет пупом земли. Лорд Роберт Сесил и сэр Герберт Эймс уж точно никогда не признают, что Лига была лишь уловкой вильсоновских демократов ради обеспечения безопасности человечества, а альтернативой ей служит хардинговско-республиканская затея сделать Вашингтон новым пупом земли.

Сэр Герберт — слишком радушный космополит, чтобы жалеть для Вашингтона хоть какое-то признание, которое тот может получить, подражая Лиге. Он слишком великодушен, чтобы даже допустить мысль: если бы доктор Вильсон выступал сначала за мир, а во вторую очередь — за пакт, никакая Вашингтонская конференция вообще не потребовалась бы. Он также достаточно канадец, чтобы осознавать: перенос центра пропаганды мира в ведущую столицу Нового Света — хороший способ напомнить Старому Свету, что Оттава имеет больше общего с Вашингтоном, чем даже Лондон. Из Вашингтонской конференции вполне может родиться институт канадского посланника. Что бы ни происходило в тихоокеанской зоне открытой для мира дипломатии, это никоим образом не может навредить Оттаве — равно как и поколебать самодовольный оптимизм финансового директора Секретариата Лиги Наций сэра Герберта Эймса. Настанет время, когда даже Оттаву станут считать лучшим местом для проведения мероприятий по поддержанию мира во всем мире, нежели Лондон или Женеву.

Когда сэр Герберт Эймс был избран финансовым директором Секретариата Лиги, его выбрали не столько в угоду Канаде, сколько для подтверждения его собственных способностей. Выступая в Канаде с рассказом о том, как функционирует Лига, он продемонстрировал поразительный оптимизм, превознося ее работу в то время, когда Европа погрузилась в анархию сильнее, чем в любой другой момент со времен войны.

У каждой прогрессивной нации должен быть свой Эймс. Этот конкретный человек оправдал свое существование в Канаде задолго до того, как стал рыцарем или даже депутатом парламента от Сент-Антуана в Монреале. Было время в его бытность гражданином, когда он олицетворял собой именно то, чего многие старались бы избегать: в те дни, когда он паковал чемодан в Монреале и отправлялся в лекционные паломничества по Онтарио и другим регионам. На трибуне он всегда казался долговязым, тощим школьным учителем. Иногда он пользовался классной доской. Одной из его излюбленных тем был сухой закон. Внешне он полностью соответствовал этой теме. Едва ли удавалось вспомнить столь же сушеного человека, вещающего на любую другую тему. Он выглядел как воплощение самоотречения — как человек, которому давным-давно следовало уйти в монастырь и предаваться покаянию ради подъема человечества, отраженного в его собственной совести, вместо того чтобы разгуливать на свободе в качестве ординарного пресвитерианца и совершенно неординарного тори.

Я был приятно поражен, обнаружив в 1920 году, что сэр Герберт — один из самых сердечных и дружелюбных людей на страницах Who's Who. Он больше не казался сухим, фанатичным или нравоучительным. Напротив, он был почти благожелательно человечен и даже с чувством юмора. И я пришел к выводу, что если близость к Лиге Наций способна произвести столь разительную перемену в обычном человеке, связанном с ней, то у Лиги наверняка есть своя функция жизнерадостного растворителя для всего мира.

Предыдущая деятельность сэр Герберта Эймса в качестве почётного председателя Национального патриотического фонда, разумеется, во многом поспособствовала его преображению. Из всей работы военного времени эта деятельность в наименьшей степени терпела личный фанатизм и политические предрассудки. Если сэр Герберт впитал подлинную философию Патриотического фонда, то, по человеческим меркам, он должен быть одним из мудрейших людей в Канаде. Научным фактом было то, что в то время, когда военные проявляли невероятный героизм, определенные люди в тылу демонстрировали невообразимую низость. Те, кто пытался поживиться за счет Патриотического фонда, были детским садом по сравнению с институтом национальных спекулянтов, появившихся позже. К счастью, их численно превосходили те, кто был благодарен за всё, что получал, и кто перед лицом величайших утрат, какие только может нанести жизнь, выказывал почти возвышенную стойкость и терпение.

Подготовка к какой-либо форме общественной службы путем ее непосредственного выполнения всегда была отличительной чертой Эймса. Он умел разглядеть заурядную, порой ничтожную работу прямо у себя под носом. В нем было нечто от миссионера. Почему? Потому что он был гражданином. Где он жил? В Монреале. Ни один человек не может быть гражданином-реформатором в Монреале, если у него нет вдоволь времени и кое-каких денег. У мистера Эймса всегда было и то, и другое. Он также обладал бесконечным терпением.

Пожалуй, самым поразительным доказательством его намерений быть практичным филантропом служит тот факт, что в течение восьми лет он входил в состав немногочисленного англосаксонского меньшинства в городской думе Монреаля. Художник в поисках контраста не смог бы сыскать лучшего примера, чем сравнительное изучение лидера английской фракции Эймса и французского босса, покойного Л. А. Лапойнта. В двуязычном законодательном собрании неисправимого города мистер Эймс говорил на двух языках. Освой он хоть двадцать языков, он никогда не сравнялся бы с Лапойнтом, который, судя по моим воспоминаниям о долгой беседе с ним несколько лет назад, мог с добродушным величием хвастаться тем, что мода на реформирование города Монреаля никогда не продвинется далеко до тех пор, пока он остается боссом французской фракции в Совете. Лапойнт был монреальским Таммани. Он держал Монреаль под своим покровительством и исполнительным каблуком еще до того, как Медерик Мартен приобрел какую-либо славу за пределами ремесла изготовителя сигар. Он знал каждый закоулок Монреаля так же близко, как покойный Джон Росс Робертсон некогда знал Торонто. Знания мистера Эймса о большом городе были вполне исчерпывающими. Но если бы мистер Эймс и мистер Лайтхолл, этот гений гражданской осведомленности в Монреале, объединились в одного двухголового человека, они все равно не смогли бы тягаться с Лапойнтом в экспертном деле расстановки нужных людей на муниципальные должности или изобретения местечка под конкретного нуждающегося в работе человека.

И тем не менее в течение восьми лет подряд мистер Эймс, не имея иных стремлений, кроме исполнения своего долга, изучения Монреаля и, возможно, подготовки к более масштабной службе в будущем, оставался членом городского совета. И он делал свою работу там еще до того, как англоязычная стихия предприняла попытку очистить город, — что стало самым благодушным, сатирическим фиаско современности. Он писал небольшие книжки о Монреале. Он в совершенстве овладел французским, изучая его непосредственно во Франции. Те, кто привык слушать его проповеднические речи на родном языке, порой желали, чтобы он перенял пару нюансов и интонаций на английском. Он какое-то время возглавлял муниципальный совет здравоохранения в городе, где детская смертность являлась столь перманентной эпидемией, что детские гробики выставлялись на витринах магазинов. В 1907 году он написал трактат о жилищных условиях рабочего класса как раз накануне периода, когда Монреаль начал превращаться в худший город Америки по уровню высоких арендных плат, вымогательских расценок на переезд и невыносимой скученности. Публикация его взглядов на этот счет, однако, показала, что у него хватает смелости указывать на изъяны, пусть даже у него и не было конкретного конструктивного предложения, которое какое-либо муниципальное правительство Монреаля или законодательное собрание Квебека когда-либо приняли бы за основу для исправления ситуации. Еще в 1901 году он издал трактат «Городская проблема, что это такое?». Двадцать лет спустя, после всех переживаний мистера Эймса на сей счет, управление Монреаля под убаюкивающим деспотизмом Медерика Мартена, председательствовавшего на публичных похоронах единственной попытки города создать реальную деловую администрацию, скатилось обратно в дремучее средневековье. В том кихотском всплеске гражданской добродетели в 1912 году мистер Эймс, несмотря на всю свою публичную деятельность по спасению Монреаля, даже не рассматривался в качестве кандидата в Контрольный совет.

В целом едва ли в Канаде найдется хоть один публичный деятель или даже редактор-реформатор, который столь последовательно, жизнерадостно, на протяжении столь долгого времени и с столь ничтожным видимым результатом вещал бы о необходимости очищения муниципального управления. Разница между мистером Эймесом и среднестатистическим экспертом по коммунальному хозяйству в Монреале по этому вопросу заключается в том, что мистер Эймс никогда не был достаточно умудрен жизненным опытом, чтобы превратиться в отъявленного циника. Он, вероятно, понимает не хуже других, что очищение Монреаля стоит в том же ряду задач, что и обеспечение безопасности Европы для Лиги Наций; этот город куда сложнее регенерировать, чем даже Филадельфию. Обличение пороков не приносит никаких плодов, когда две трети населения читают французские газеты, никогда не прибегающие к подобным чисткам, а босс трех четвертей оставшихся сам зачастую становится мишенью для жёлтой прессы. Мистер Эймс давно должен был выставить на этот счет тезис: «Хью Грэм, что он из себя представляет?». Тогда он получил бы свободу препарировать этику Медерика Мартена и покойного Л. А. Лапойнта.

Мартен правит Монреалем вопреки лорду Атхолстану, архиепископу и Международному союзу потому, что в собственной персоне он истолковывает разницу между англоязычными и франкоязычными. В Монреале доминирующее меньшинство контролирует три четверти коммерческого богатства. Пара дюжина людей держат в своих руках крупную промышленность, железные дороги, электро- и водоснабжение, финансы и газеты. Когда этим людям нужна мэрия, они заглядывают в справочник. Для них Монреаль — удобное причальное место для ведения крупного бизнеса; в остальном же это франкоканадский город, а потому — безнадежный. Главной общей связью между этой группой и городом в целом является рынок труда. Выборы — лишь поверхностное возмущение. Старая галантная альтернатива: мэр-француз, мэр-англичанин и мэр-ирландец — была отброшена. Теперь все мэры — французы. Население подавляюще франкоязычное. Мэрия столь же французиста, сколь и суды. Муниципальные должности отдаются французам. Как правило, должностей хватает на всех. Это честный компромисс: если англоязычные монополизируют большую часть крупного производственного бизнеса, то городское управление должно достаться франкоязычным, составляющим выборное большинство.

Сэр Герберт Эймс, родившийся в Монреале и являющийся единственным человеком, который когда-либо брался открыто теоретизировать на тему его спасения, прекрасно понимает, почему это место столь поглощает циничный ум. Он осознает, что к Монреалю нельзя испытывать столь же геометрический и усердный энтузиазм, как к Торонто. Быть думающим гражданином Монреаля — значит стимулировать воображение и оскорблять экономическое чутье. Последние десять лет сэр Герберт был слишком поглощен Оттавой и Лигой Наций, чтобы сильно переживать о городе, где он оставил столь большую часть своего раннего рвения к преобразованиям. У депутата от Сент-Антуана орбита шире — ради ее покорения он и сложил с себя депутатские полномочия.

Невольно задаешься вопросом: неужели в Европе не сыщется достаточно умов секретарского толка, чтобы подобрать человека на пост финансового секретаря Лиги Наций, а сэру Герберту позволить вернуться в Канаду для завершения своего труда? Он накопил достаточно мирового опыта, чтобы вернуться и принести стране реальную пользу. Ему еще нет шестидесяти. Впереди у него два десятилетия, в течение которых он мог бы сделать для Империи, к которой относится столь ревностно, гораздо больше, работая в Канаде, нежели занимая заметный пост где-нибудь в Европе. У бывших канадцев, получивших политический или иной опыт за рубежом, не принято возвращаться сюда ради чего-то иного, кроме речей и банкетов. Сэру Герберту позволено изменить эту моду. Обладая универсальным владением французским языком, знанием Европы, знакомством с крупными государственными финансовыми вопросами и общим savoir-faire, он кажется именно тем человеком, который мог бы возглавить движение за национализацию Монреаля.

Но он, конечно, никогда этого не сделает.

ТЕНЬ И ЧЕЛОВЕК

ПОЧЕТНЫЙ СЭР СЭМ ХЬЮЗ, K.C.B. Карьера покойного Сэма Хьюза служит трагическим напоминанием о том, что ни один публичный деятель не может позволить себе считать себя масштабнее подходящей для него работы. Когда нации приходится отправлять на покой гения ради воцарения того, что остается от рядовой демократии, утрата нации не приносит никому никакой выгоды. В «Книге джунглей» нашей аристократии Сэм Хьюз должен был стать лордом Валькартье. Не то чтобы демократическая страна сильно заботилась о том, чтобы получить еще хоть парочку лордов, даже если бы парламент не просил короля упразднить этот обычай. Но в ту пору, когда пэрства и баронетства раздавались за заслуги, Хьюз был именно тем человеком, который должен был получить свое — если бы только он сам не сделал это невозможным.

Тем не менее, интереснее упомянуть недостатки Хьюза, чем рассказывать об успехах посредственностей. В лице Хьюза Канада получила имя, которым в течение года или около того можно было пестрить практически в любой части Империи, особенно в Англии. Мы рискуем забыть на таком расстоянии — прошло уже пять лет с тех пор, как он ушел в отставку, — какими именно были условия, сделавшие его столь грандиозной фигурой.

Сэм Хьюз, член парламента, уроженец графства Дарем, оранжист из города Линдси, редактор, солдат, искатель приключений, школьный учитель, некогда преподавший английский язык и никогда не умевший толком произнести речь, хотя он и выступал публично, — что в нем было до 1914 года такого, что заставляло любую нацию изумляться? Впервые я увидел Хьюза в 1910 году, и человек, из кабинета которого он только что вышел, сказал, словно сообщая государственную тайну:

«А вот и следующий министр милиции».

До этого момента, если бы кто-нибудь спросил меня: «Вы знаете Хьюза?», я бы ответил: «О да, все знают Джима Хьюза, школьного инспектора».

История канадской армии бессмертна. Ее еще предстоит рассказать по-настоящему. Когда ее расскажет нужный человек — будь то историк или поэт, — имя Хьюза, в нашем понимании самое лучшее и великое его проявление, засияет подобно великой неподвижной звезде, которая пыталась притвориться кометой. 22 апреля с больничной койки, которую, пожалуй, даже он сам знал, что не покинет по собственной воле, в память о Сент-Жюльене он направил парням из армии краткое послание о том, что по-прежнему верит в них, как и всегда.

Простое маленькое послание, но оно значило многое. Оно значило бы в миллион раз больше, если бы «парни» могли отразить гелиографом бледноверному старому генералу, который некогда производил столько шума в мире: «И вам того же, генерал». Парням он почему-то нравился. Недостатки Сэма Хьюза были именно такого рода, какие любят солдаты. Он был настоящим мужчиной.

«Типперари» только входила в моду для свиста, когда оператор, уполномоченный правительством Канады, сделал одну из самых поразительных фотографий в нашей части войны вне зоны артиллерийских обстрелов. Генерал Сэм Хьюз в сапогах на меху и с отброшенным ветром прорезиненным плащом, обнажающим портупею и клапан хаки, широко расставив ноги на веревочной лестнице, спускается носом вперед с транспортного корабля в Заливе, едва ли не оскалив зубы навстречу октябрьскому ветру; прощаясь с Первым контингентом численностью 33 000 человек, который вышел из Залива в составе конвоя.

В таком снимке узнаешь человека, который, возможно, понимал ощущения Александра. Сэм Хьюз завершил свою первую задачу для войны. Среди всех военных достижений, которые приводили нации в трепет, когда в последующие годы за них внезапно брались великие люди, это держится наособицу. Хьюз так никогда и не смог повторить этот успех. Перед нами была величайшая армия, когда-либо выходившая в море одновременно; армия, которая за три месяца оказалась на сорок процентов крупнее тех суммарных сил, что, по оценке генерала Иэна Гамильтона, Канада могла отправить в качестве своего полного вклада в великую войну. Это был ответ Хьюза Гамильтону. Мало того что люди были канадцами — пусть даже немногие из них были уроженцами Канады, — их мундиры, ботинки, снаряжение, винтовки, лошади, палатки, артиллерия, батареи пулеметов, армейские фургоны, походные кухни, инженерное имущество и боеприпасы по мере возможности производились в Канаде. Поездные составы и транспортные пароходы были канадскими. Деньги, оплатившие армию, были канадскими. Жалованье офицеров и рядовых было канадским. И мы знаем, кем был Хьюз.

Но в тот момент, когда Хьюз отпустил веревочную лестницу, которая должна была сделать его лордом Валькартье, он начал разрушать собственную карьеру.

В последовавшей опрометчивой речи Сэм напомнил лорду Шонесси, что набрать, экипировать и отправить Первый контингент из Канады было более сложной задачей, чем построить Канадскую тихоокеанскую железную дорогу (C.P.R.). Это сравнение было глупым, но очень человечным. Шонесси спровоцировал его, объявив правительству о своем намерении выступить с речью с осуждением методов вербовки Хьюза.

Автор книги «Канада во Фландрии» точно описывает, в чем заключалась работа по организации этого Контингента. Достаточно нескольких выдержек:

«Меньше чем за месяц правительство, запросившее 20 000 человек, обнаружило в своем распоряжении почти 40 000… Генерал Хьюз разработал план и приказал основать крупнейший лагерь из всех, что когда-либо видывала канадская земля. Место для него в Валькартье было выбрано удачно…»

«Преобразования, осуществленные в течение двух недель армией инженеров и рабочих, стали замечательным триумфом прикладной науки. Были проложены дороги, смонтированы стоки, устроен водопровод с милями труб, проведено электрическое освещение из Квебека и построены печи для уничтожения сухих отходов. Была создана санитарная система, не уступающая лучшим образцам в любом другом лагере. Каждая рота имела собственное место для купания и душевые: каждая кухня — свой собственный запас воды. Поилки для лошадей наполнялись автоматически, благодаря чему не было ни нехватки, ни перерасхода. Стоявшие посевы были убраны, деревья срублены, а корни выкорчеваны. Была построена линия мишеней длиной 3,5 мили — крупнейшее стрельбище для винтовок в мире… Лагерь и армия возникли в один и тот же час. Спустя четыре дня после открытия лагеря в него прибыло почти 6 000 человек. Суконные фабрики Монреаля за гудели от производства ткани хаки, которую иглы огромной армии портных превращали в мундиры, шинели и плащи. Артиллерийско-техническое управление снарядило это войско винтовками Росса. Полки перетасовывались и переформировывались в батальоны; батальоны — в бригады. Все войско прошло вакцинацию от тифа. Требовалось накопить запасы, собрать целый флот транспортов, тонко отрегулировать тысячу мелких шестеренок в этом механизме».

Сир Макс Эйткен не упомянул о послании «Моим солдатам» в ранце каждого солдата — подражании напутствию Китченера бойцам «Старой гвардии» («Олд Контемптиблс»), — а также о том, что он сам обращался к Сэму Хьюзу с просьбой о «месте» в канадской армии.

Хьюз был министром войны, а не министром обороны. Под марш батальонов по улице он чувствовал, что Канада — молодая нация, а не просто заморский Доминион. И тем не менее Первый контингент стал творением одного из самых научно не подготовленных к войне народов мира. Валькартье стал прославлением Хьюза, который всегда лично был готов к войне — хотя не всегда был уверен в том, какой именно и где именно, если не считать того, что она затронет Империю, что когда она начнется, мешки с песком на передовой линии обороны Канады окажутся вовсе не в Канаде, а Канадский закон о милиции будет полезен в этом деле ровно настолько же, сколько страница из «Посмертных записок Пиквикского клуба».

Сделав скидку на британское большинство в Первом контингенте, патриотический энтузиазм офицеров милиции, реквизицию национальных ресурсов и колоссальную работу подчиненных, остается непреложным фактом то, что, не будь он сам себе злейшим врагом при всей своей солдатской закваске, Сэм Хьюз должен был бы стать лордом Валькартье.

Печальная правда о Хьюзе заключается в том, что он не оценил того, что Канада сделала и чего не сделала в своем первом столкновении с войной. Он не мог видеть Канаду иначе как через тень Сэма Хьюза. В свете войны, перед лицом которой он стоял, эта тень Хьюза казалась ему покрывающей всю страну. Два года казалось, что она растет. Затем она замерцала. В 1916 году она погасла. И подобного угасания в Канаде еще не бывало.

Хьюз был воплощением силы без власти. Он начал мобилизовать нацию не просто как батальоны на параде, а как армию, экипированную силами канадской науки, промышленности, транспорта, интеллекта и гражданского общества. Насколько он преуспел в этом, редактор «Lindsay Warder» и член парламента от Галибуртона и Виктории не имел себе равных в организации мощи в этой стране. Вплоть до 1916 года он был патриотической петардой, взрывающейся без какой-либо конкретной цели, кроме желания иметь канадскую армию в Канаде, а не заморский Контингент или Имперскую армию. В период с 1914 по 1916 год он был великим организующим солдатом, в свои лучшие дни сопоставимым с любыми людьми, творившими чудеса на фронте. Столь же националистичный, как и Квебек, он мыслил Канаду как единицу Империи, большую часть которой он повидал по военным соображениям. Канада не могла объявить войну, но в сознании Хьюза сила, удерживавшая Канаду и другие заморские доминионы в составе Империи, заключалась не в торговле и тарифах, а в кораблях, армиях и победах.

Сэм Хьюз не смог перевести свою силу во власть, поскольку не сумел оценить те факторы, которые привели его к успеху, и потому оказался не в состоянии измерить ту энергию, что его сокрушит. Он так и не понял то, что Бисмарк называл «неподдающимися учету факторами». Природа наделила его энергией, Судьба — амбициями, а Рок отказал ему в дальновидности.

Электрическая энергия этой нации в ответ на призыв к войне создала вспышку, ослепившую Хьюза. Ему казалось, что это он управляет водопадом. Он испытывал здоровое презрение к кайзеризму в Германии. Он попытался выразить его через подражание кайзеризму в Канаде. У него было чувство относительного всемогущества. Он сажал редакторов в тюрьмы, действовал через головы окружных командиров, непростительно унижал генерала Лессара, командовавшего важнейшим военным округом Канады, открыто третировал офицеров перед лицом их подчиненных, разыгрывал Наполеона на белом скакуне на вершине холма в Валькартье и наступал на официальные больные мозоли своих коллег.

Теперь подобные вещи несколько сглаживаются перспективой времени. В ту пору они ярко выступали в лучах прожекторов как проделки Джека — победителя великанов. В декабре 1914 года премьер-министр Борден совершил стратегический визит в штаб-квартиру Военного округа № 2, номинально находившегося под командованием генерала Лессара.

Один военный публицист так отзывался о речи премьер-министра:

«…Он полагал, что выполнение этой задачи (в Валькартье) стало данью уважения духу народа. Он не приписывал особых заслуг своему правительству; логически это было высочайшей похвалой организаторским способностям министра милиции, однако сэр Роберт ловко предоставил это воображению своей аудитории… Любопытной особенностью было избегание каких-либо упоминаний о „министре милиции“. Когда ему требовалось заговорить о военной программе, он заявлял, что принял решение после консультации с „начальником штаба“. Это делалось неоднократно и, по-видимому, с определенной целью. Один раз он упомянул имя майора Лессара, и из зала раздался дружный крик».

Дальнейшие цитаты излишни. Меньше чем через два месяца после прославления Валькартье премьер-министр столкнулся с вызовом со стороны человека, который уже начал вести себя так, будто национальный штаб располагался в министерстве милиции. Сэм Хьюз никогда не был непопулярен в Торонто. Упомянутый инцидент почти с тем же успехом мог бы произойти и в Монреале.

Канада начинала понимать, возводить в ранг национального героя и подвергать цензуре Сэма Хьюза. Здесь его начинали мерить по заслугам. Но порицание оставалось без внимания. Хьюз работал, пока критики вели разговоры. Он занимался мобилизацией, если не организацией, целой нации. Он по-прежнему верил, что он (ipse) способен справиться с этим. Мобилизация включала в себя все необходимое для армии, а также саму армию. Он хотел поставить нацию за спиной армии, а себя — за спиной нации. Он брался за все — вплоть до снарядов, взрывчатки высокой мощности и аэропланов. Хьюз знал, в чем нуждается армия. Он отказывался признавать, что другие люди тоже знали, как достать некоторые из этих вещей лучше него.

Коллеги по кабинету были лишь придатками. Его девизом, подчеркнутым ударом кулака, было: «Я хочу вам сказать!». Ни один майор на плацу не казался столь подавляющим. Хьюз был больше, чем просто строевым командиром. Он был ходячей дилеммой. Необычайное всегда сопровождало его. Война для Сэма Хьюза даже не была адом. Гораздо чаще она представляла собой шанс доказать гражданскому министру, что тот является лишь заурядным бутафорским украшением. Хьюз, возможно, и ненавидел необходимость войны, но он обожал ее дух и огонь.

Сэм Хьюз, вероятно, лучше многих представителей британского командования понимал требования современной войны. Даже Китченer ратовал за шрапнель, когда Ллойд Джордж требовал фугасных снарядов. В Канаде не нашлось ни одного штатского, способного возразить Хьюзу, который стремился делать у себя дома то же самое, что в Англии делали министр вооружений, генеральный директор, штаб во главе с начальником и министр транспорта. Он с самого начала оказался способен получить адекватное представление о том механическом аде, который известен как современная война.

Запустите такой механизм, и вы можете ожидать отклонений в его кильватере. У нас были «фальшивые ботинки» («Sham Shoes»). Хьюз не имел к ним никакого отношения. Он заявлял в Виннипеге, что Веллингтон однажды изрек: подрядчика, изготовившего дурные сапоги для армии, следует расстреливать. У нас были контракты на поставку снарядов — и «друг» Джозеф Уэсли Эллисон; запросы Кайта, заставившие министра вернуться из Англии для ответа на них в Палате общин. Ни ответ, ни сам друг не были характерны для того типа человека, которым мы привыкли считать Сэма Хьюза. У нас была винтовка Росса. Хьюз знал, что в реальном бою Росс является превосходнейшей снайперской винтовкой в мире, однако в скоротечном бою она давала такие страшные заклинивания, что канадцы при первой же возможности втайне меняли их на «Ли-Энфилды». Оправдания винтовке Росса не было, и Хьюзу следовало бы это признать. У любого из его недоброжелателей никогда не должно было возникать повода намекать, что министр владеет акциями компании «Ross Rifle Company». У нас был нитрат целлюлозы и Грант Морден, которому не было равных здесь по части быстрого сколачивания состояния из ничего и завоевания народной популярности за это. Что именно заработал на том продвижении бывший министр милиции, никогда не разглашалось. Ему никогда не следовало зарабатывать ни гроша подобным образом. При уходе в отставку из кабинета Хьюз должен был получить от нации крупное почетное пособие, достаточное для обеспечения безбедного существования до конца дней. Сама мысль о том, что человек с таким характером может хотя бы в шутку оказаться замешан в какой-либо сделке, не отличающейся абсолютной кристальной честностью, выглядит парадоксом. Тот Сэм Хьюз, которого мы знали лучше всего, был прям как натянутая струна.