«Лев Польши: История Падеревского»

Репутация Падеревского сделала возможной еще одну долгожданную возможность. В 1889 году в Париже прошла грандиозная выставка — своего рода Всемирная ярмарка. На ней была представлена экспозиция фортепиано со всего мира. Падеревский договорился о том, чтобы пианино марки «Кернтопф», до тех пор известные только в Польше, были доставлены в Париж и выставлены на обозрение. Они завоевали золотую медаль (после того как Падеревский радостно и ловко использовал каждую унцию своего влияния на каждого из судей). Тот факт, что его пианино — польские пианино — так успешно показали себя в международном конкурсе, стал одним из величайших событий в жизни Эдварда Кернтопфа. Падеревский думал, что отблагодарить Эдварда за доброту никогда не удастся, но по крайней мере он смог что-то для него сделать. Многим людям, достигшим внезапного и ослепительного успеха, свойственно слишком легко забывать тех, кто помог им его добиться. Одной из главных черт характера Падеревского, от юности до старости, было то, что он никогда не забывал своих друзей на родине.

Его путь вел из Варшавы в Вену, а оттуда в Париж. Чтобы продолжить свое покорение музыкального мира, Падеревский теперь устремил взор на Лондон. Пока его корабль бросало из стороны в сторону при пересечении пролива, страдавший морской болезнью артист был вовсе не в оптимистичном настроении. Покорение одного города, знал он, не гарантировало успеха в другом. Лондон в особенности всегда придерживался холодной настороженности по отношению к артистам, приезжавшим с хвалебными рецензиями зарубежных критиков. Естественно, любой, кто прибывал в британскую столицу с такими восторженными отзывами, предшествовавшими Падеревскому, вызывал сильнейшие подозрения.

Для Падеревского стало неприятным шоком обнаружить, что его лондонский антрепренер Дэниел Майер, новичок в этом деле, оклеил весь город афишами с рекламой выступлений «парижского льва». Падеревский, будучи поляком, понимал лучше английского мистера Майера, что лондонцы вовсе не жалуют подобное. «Выставляете меня так, будто сюда приезжает цирк!» — громогласно отчитал он своего излишне усердного антрепренера.

Мрачные предсказания Падеревского относительно его первого выступления в Лондоне оправдались на сто процентов. Ночь выдалась сырой и туманной; зал был наполовину пуст; публика — холодна. Артист, столь чувствительный к настроениям зала, был потрясен. А рецензии оказались чудовищными. «Вульгарно», «неистово», «много шума и мало музыки», «стук глины и звон металла» — читал он о себе в лондонских газетах. Критики, казалось, задались целью умерить амбиции льва до размеров маленького домашнего котенка.

Сегодня у нас есть собственное мнение об осторожных критиках, которые так горько жаловались на то, что игра Падеревского «напрочь расходится с традиционными методами». В Англии «традиционные методы» исполнения произведений некоторых несчастных композиторов зачастую означали довольно безвольное, томное, жеманное исполнение. Интенсивная витальность и мужественность Падеревского испугали консервативных критиков той викторианской эпохи. К этому еще нужно было привыкнуть!

После двух чуть более успешных лондонских концертов Падеревский отправился в турне по небольшим городам. Бедный мистер Дэниел Майер пустился в дорогу с тяжелым сердцем, предвкушая финансовую катастрофу. К его ужасу, Падеревский твердо настоял на том, чтобы в рекламных проспектах для провинции были полностью перепечатаны все его лондонские рецензии! Мистер Майер, как и любой другой импресарио в этом бизнесе, привык выхватывать самые лучшие и добрые отзывы и ловко связывать их троеточиями, создавая впечатление, будто все критики были в полном восторге. И все же Падеревский наложил вето на эту простую коммерческую процедуру по причине, которая повергла в шок его бедного антрепренера. Он заявил, что это нечестно. Нечестно! Кого волнует честность в рекламных релизах, бормотал про себя мистер Майер. Главное — это кассовые сборы! И кто вообще слышал о восходящей концертной звезде с совестью? Это была роскошь, которую он не мог себе позволить.

Этой восхищенной дамой была королева Виктория.

К огромному удивлению мистера Майера, честность Падеревского оказалась лучшей политикой как в финансовом, так и в моральном отношении. Жители небольших английских городков чувствовали — совершенно справедливо, — что лондонцы смотрят на них свысока. По этой причине они из кожи вон лезли, лишь бы не следовать примеру большого города в принятии решений о чем бы то ни было, даже о способностях никому не известного артиста. Сам факт того, что лондонские критики обошлись с ним сурово, был ему на руку. А то, что он обнародовал все свои рецензии, как хорошие, так и плохие, разбудило их любопытство сильнее, чем что-либо другое. Любопытство и сочувствие — мощная комбинация в кассовых сборах.

Падеревский завершил свое турне под сладкие звуки успеха, звучавшие в его ушах. К моменту его возвращения в Лондон его безоговорочный триумф по всей остальной Англии был должным образом замечен. В дни его концертов очереди у касс Сент-Джеймс-холла выстраивались еще на рассвете.

Его обаятельная личность и безупречные манеры быстро сделали Падеревского популярной фигурой в лондонском высшем свете. Он заводил друзей среди британских государственных деятелей так же легко, как и среди британских музыкантов. Первые были удивлены его пониманием столь многих тем, помимо музыки. А авторитет, с которым этот романтичный на вид золотоволосый пианист рассуждал о международных делах, поражал их. Композитор Сен-Санс с присущей французам проницательностью уже подытожил дарования Падеревского: «Падеревский? — сказал он однажды вечером, вскоре после парижского дебюта. — Он гений, которому довелось играть на фортепиано!»

Именно в это время был создан самый известный из всех портретов Падеревского. Это был карандашный рисунок выдающегося британского художника Эдварда Берн-Джонса. Картина появилась на свет восхитительным образом. Прогуливаясь как-то раз по улице, Берн-Джонс встретил молодого человека с сияющим лицом и ореолом красно-золотых волос. Художник был настолько поражен этим видением, что быстро обошел квартал, чтобы встретить его снова. Затем он помчался домой и объявил ошеломленному домочадству: «Я только что видел архангела, идущего по лондонской мостовой!» Он схватил карандаш и набросал все, что успел запомнить во внешности архангела.

Несколько дней спустя общий друг привел Падеревского нанести визит Берн-Джонсу. К своему великому удивлению, хозяин встретил его не вежливым британским приветствием, а восторженным криком: «Это мой архангел!» Прежде чем ошеломленный гость успел произнести хоть слово, художник схватил неоконченную картину и принялся за работу.

Дама, слышавшая его игру в том году, записала в своем дневнике следующее: «Заходила в зеленую гостиную и слушала, как мсье Падеревский играет на фортепиано. Он делает это совершенно изумительно, с такой силой и таким нежным чувством. Я действительно думаю, что он вполне равен Рубинштейну. Он молод, около 28 лет, с торчащим вокруг головы ореолом рыжих волос».

Этой восхищенной дамой была королева Виктория. Была одержана еще одна победа в его полном покорении Англии.

Пришло время двигаться дальше, и следующим логичным миром для завоевания должен был стать Новый Свет. В 1891 году фирма «Стейнвей и сыновья» в Нью-Йорке предложила Падеревскому контракт на восемьдесят концертов с гарантией в 30 000 долларов. Какой молодой артист мог отказаться от такого предложения? 3 ноября 1891 года Падеревский отплыл в Нью-Йорк.

ГЛАВА 4 НОВЫЙ МИР ДЛЯ ЗАВОЕВАНИЯ

Карнеги-холл в Нью-Йорке уже почти три четверти века является целью музыкантов со всего мира. Но 17 ноября 1891 года, когда новый европейский артист впервые выступил там перед публикой, заплатившей в общей сложности всего 500 долларов за то, чтобы послушать его, знаменитому залу едва исполнилось шесть месяцев.

Падеревский все еще был слегка ошеломлен первыми впечатлениями от мира, который приехал покорять! После долгого и трудного перехода его корабль пристал к берегу поздно дождливой ночью. В те дни первый вид Нью-Йорка с гавани вовсе не был столь захватывающим зрелищем, как сегодня. Знаменитого силуэта небоскребов еще не существовало, а неосвещенная набережная состояла из нескольких грязных приземистых зданий.

Почти столь же удручающим, как пейзаж, был мистер Чарльз Ф. Третбар, представитель «Стейнвей», который встретил его на причале с таким ободряющим приветствием: «Что ж, мистер Падеревский, мы слышали, у вас был блестящий успех в Лондоне и Париже. Но позвольте вам сказать, здесь, в Америке, вам не стоит ожидать ничего подобного. Мы слышали их всех, всех пианистов, всех великих, и наши требования весьма высоки. Нам трудно угодить здесь! К тому же каждый знает, что игра на фортепиано ценится не так высоко, как пение или игра на скрипке, так что не рассчитывайте на какую-то необычайную публику. Я сделал для вас все возможное, но толку от этого будет немного!»

Затем Падеревский, его секретарь и его багаж были доставлены в мрачный отель на Юнион-сквер, где оба мужчины провели ночь, сражаясь с батальонами мышей и клопов. Хотя на следующий день их перевели в хороший отель с глубокими извинениями самого мистера Стейнвея, потерянная ночь не помогла Падеревскому настроиться на праздничный лад перед первым концертом. Как и первый взгляд на расписание его турне, составленное мистер Третбаром. К своему ужасу, он обнаружил, что на первые две недели было заявлено шесть сольных концертов и три выступления с оркестром. Каждый оркестровый концерт включал два концерта для фортепиано с оркестром. Ему предстояло сыграть шесть разных концертов за шесть дней.

Падеревский на собственном горьком опыте узнавал об энергичном и бескомпромиссном американском стиле ведения дел! В Европе пианиста, который сыграл бы шесть разных концертов за один сезон, не говоря уже о неделе, сочли бы чудом. С четырьмя концертами он мог бы легко справиться, но остальные два, хотя он и сыграл их один или два раза, были не совсем готовы к публичному исполнению.

Однако все эти хлопотные факты он выбросил из головы, когда впервые вышел на сцену Карнеги-холла и начал играть Концерт до минор Сен-Санса. Это было то же произведение, которое он исполнял с оркестром Ламуре в Париже. На этот раз ему аккомпанировал Симфонический оркестр Нью-Йорка под управлением своего красивого молодого дирижера Вальтера Дамроша. Вечер завершился исполнением его собственного концерта, что дало нью-йоркским критикам возможность оценить его как композитора, а не только как пианиста.

Но у бедного Падеревского после концерта в ту ночь оставалось мало времени на то, чтобы переживать из-за рецензий следующего дня. Дамрош назначил репетицию следующего концерта на десять часов утра. И на этом втором концерте ему предстояло исполнить не только «Императорский» концерт Бетховена и Концерт Шумана, но в качестве бонуса для публики — дьявольски сложную «Венгерскую фантазию» для фортепиано с оркестром Листа.

Падеревский вернулся в свой новый отель физически истощенным, как всегда после концерта, и начал заниматься перед работой на следующий день. Он не успел взять и шести аккордов, как в дверь раздался тревожный стук. Снаружи стоял управляющий отелем, заламывая руки.

«Мистер Падеревский! Играть на пианино в такой час?»

«Но мне нужно репетировать к следующему концерту. А ночь — это единственное свободное у меня время!»

«Да, но, мистер Падеревский, у нас в отеле живет так много пожилых людей. Мы никак не можем позволить вам заниматься на фортепиано в полночь. Вы же можете это понять!»

Он мог это понять, да, но что он мог с этим поделать? Внезапно из глубин памяти всплыла четкая картина фабрики Кернтопфа в Варшаве с ее бесчисленными комнатами, полными манящих пианино. Он схватил пальто и крикнул своему секретарю: «Герлиц! Пойдем! Мы уходим!»

«Уходим? В такой час? Куда?»

«На склад

Ночной сторож в офисе на Четырнадцатой улице удивился, когда его разбудил безумный человек, колотивший в дверь. «Должно быть, у меня был странный вид, — вспоминал Падеревский. — Однако сторож открыл помещение, где хранились пианино, и там, на этом холодном и мрачном складе, я начал репетировать. Не было никакого света, кроме двух свечей на пианино. Должно быть, это было странное зрелище, когда я вспоминаю об этом: пустая комната, две мерцающие свечи и два человека — ночной сторож и мой секретарь, — каждый из которых громко храпел в своем углу, пока я работал до самого утра. Это было все, что у меня было для вдохновения!»

И все же, несмотря на усталость, этот концерт имел больший успех, чем первый. Рецензии на дебют были из тех, что обычно называют «смешанными». Но после второго концерта газета «Нью-Йорк таймс» озаглавила свой отчет категоричным утверждением: «Успех Игнация Яна Падеревского обеспечен».

Его успех, может, и был обеспечен, но сам бедный Игнаций Ян Падеревский находился в плачевном состоянии, когда упрямо возвращался на склад «Стейнвей», чтобы репетировать надрывающий руки концерт Рубинштейна. Долго ли, задавался он вопросом, он сможет продолжать в том же темпе? Неудивительно, что сам Рубинштейн совершил в своей жизни лишь одно американское турне и сказал, когда его умоляли вернуться: «Избавь нас боже от такого рабства!»

Третий концерт — дневное выступление, перед которым он репетировал в общей сложности семнадцать часов, — стал безоговорочным триумфом, «настоящим началом моей карьеры в Америке». В восторге были не только критики. Мистер Третбар тоже. В кассе было собрано три тысячи долларов — неслыханная сумма для одного концерта. К концу сезона выступления Падеревского в том же зале приносили почти вдвое больше.

Сам мистер Стейнвей, хотя и был рад кассовым сборам, на самом деле не заботился о том, принесут ли эти концерты прибыль. Фирма «Стейнвей» рассматривала турне Падеревского как средство рекламы своих пианино. И каким же вдохновенным оказался этот замысел! В сознании публики имя «Стейнвей» оказалось неразрывно связано с именем «Падеревский», и последнее было готово перейти в категорию нарицательных.

Каким бы успешным он ни был, первый американский сезон был полон испытаний — некоторые были мелкими, а одно — почти трагическим. Мистер Третбар (которому, следует отметить, позже суждено было стать преданным другом и союзником Падеревского) действительно мало верил в успех еще одного пианиста из Европы. К великому раздражению Падеревского, он обнаружил, что его шесть сольных концертов, запланированных на неделю после трех оркестровых выступлений, пройдут не в Карнеги-холле, а в небольшом концертном зале в Мэдисон-сквер-гарден.

«Но почему? — спросил он. — Почему? Я только что заполнил для вас Карнеги-холл! Почему я должен играть свои сольные концерты в маленьком помещении?»

Мистер Третбар пожал плечами. Сольный фортепианный концерт никогда не заполнит Карнеги-холл, заявил он. К тому же в контракте было прописано, что мистер Падеревский будет играть там, где ему скажут, и тогда, когда ему скажут, и ему велено играть в малом зале Мэдисон-сквер-гарден!

Там он отыграл три концерта из шести. Когда сотни желающих купить билеты были разочарованно отправлены восвояси с третьего концерта, мистеру Третбару уже было нечего сказать. Сам мистер Стейнвей распорядился перенести последние три концерта в Карнеги-холл.

Блестящие концерты Падеревского озарили особым светом новый зал, который до тех пор был лишь одним из нескольких возможных мест для выступлений в Нью-Йорке. Но вскоре выступления нового артиста в Карнеги-холле стали восприниматься как подлинный знак того, что он «состоялся». Именно успехи Падеревского заложили эту тенденцию сильнее любого другого отдельного фактора.

Падеревский покидал Нью-Йорк, имея за спиной единодушную поддержку публики и критиков. Его нью-йоркский успех повторился по всей стране. Хотя он, естественно, был рад выступать перед заполненными залами, экономическая сторона турне раздражала все сильнее. Ему платили в среднем по 375 долларов за каждое выступление, в то время как кассовые сборы превышали 3 000 долларов! Куда более серьезной была пугающая проблема, которая вскоре стала досаждать ему. По мере того как напряженные недели шли чередой, а сольные и оркестровые концерты накапливались, нагрузка от частых публичных выступлений начала вызывать бурную физическую реакцию в его правой руке. Вскоре он обнаружил, что играет практически с постоянной болью. Истинная физическая причина его проблем крылась в механике пианино «Стейнвей» того времени. Как говорил Падеревский, они «всеобще признавались самыми чудесными инструментами в мире». Но их механика казалась ему чрезвычайно тяжелой и утомительной. Чтобы сдвинуть клавиши, требовалось слишком большое усилие. После долгих споров он наконец убедил фабрику отрегулировать механику семи пианино, которые он использовал в турне.

Облегчение было огромным, и дискомфорт в руке, хотя и сохранился, стал терпимым. Затем в одну страшную ночь в Рочестере, когда он играл начальные аккорды своего концерта, он почувствовал, как невыносимая боль пронзила его правую руку. (Впоследствии, когда было уже слишком поздно, он узнал, что произошло. Пианино, использованное на концерте в Рочестере, только что вернулось с фабрики, где новый и не проинструктированный рабочий тщательно вернул механике ее прежнюю жесткость.) И все же Падеревский остался на сцене, чтобы сыграть сонату «Аппассионата» Бетховена — одно из самых сложных произведений в репертуаре. Он завершил программу в состоянии, близком к коллапсу, затем бросился искать врача и услышать пугающую правду. Он порвал сухожилия в правой руке и больше не мог двигать четвертым пальцем. Врач сказал: «Ситуация очень серьезная, и я ничем не могу вам помочь. Ничто, кроме времени, не поможет. Вы должны отдыхать». Это был легкий совет, но как пианист может отдыхать, когда впереди у него концерты, на которые уже проданы билеты? Падеревский сделал это, перестроив аппликатуру в каждой музыкальной пьесе своей программы так, чтобы играть только четырьмя пальцами правой руки. Это все равно что просить бейсбольного питчера бросать крученый мяч без использования большого пальца!

Это был не первый раз, когда Падеревский продемонстрировал присущий ему железный характер. И уж точно не последний.

По окончании турне он вернулся в Нью-Йорк изнуренным и разочарованным, но с облегчением от того, что изнурительные месяцы позади. Его встретили новости, которые одновременно обрадовали и привели его в ужас. Мистер Стейнвей с сияющим видом объявил, что различные города, не вошедшие в график турне, осаждают офис с запросами о Падеревском! «Теперь, Падеревский, — сказал он с размахом, — вы дадите эти дополнительные концерты, и мы покроем все расходы — абсолютно все. Каждая вложенная центом копейка станет для вас чистой прибылью. Это будет наш скромный вклад в качестве награды за то, что, к моему сожалению, было плохо организовано в начале вашего турне».

Великодушие души было качеством, которое очень много значило для Падеревского, но хотя внимание мистера Стейнвея тронуло его, он был потрясен мыслью о новых концертах. Его также поразила отрезвляющая мысль о том, что раз его карьера, вероятно, была навсегда разрушена этим турне, ему следовало бы выжать из него максимум. Он дал концерты и заработал на дополнительных выступлениях больше, чем на всех остальных вместе взятых.

Мрачная уверенность Падеревского в том, что американское турне может стать для него последним, к счастью, оказалась ошибочной. На самом деле это было лишь первое из двадцати триумфальных турне, в ходе которых он дал более полутора тысяч концертов для более чем пяти миллионов человек. Лишь один другой человек когда-либо повторил его кассовый успех — любимая сопрано Амелита Галли-Кури. Эти двое артистов по-прежнему остаются непревзойденными рекордсменами по сборам в музыкальной истории Америки.

Во время тех американских гастролей Падеревский сделал гораздо больше, чем просто занимался музыкой и зарабатывал деньги. Он также обзавелся друзьями в высших сферах — крепкими, преданными друзьями, которые уважали его за сильный дух и проворные пальцы. И он покорил воображение и любовь американской публики так, как не удавалось ни одному другому артисту.

Как описать ошеломляющее воздействие Падеревского на публику! Многие пытались. Артур Лессер в своей увлекательной книге «МУЖЧИНЫ, ЖЕНЩИНЫ И ФОРТЕПИАНО» делает это лучше других. Он пишет: «Самая яркая пианистическая слава в истории Америки вспыхнула, когда братья Стейнвей впервые представили Игнация Падеревского осенью 1891 года. Он действительно был исполнителем высочайшего класса, артистом с необычайной силой выразительности; однако это было лишь одним из элементов его особой притягательности. Его цельная личность была именно такой, какой, по мнению американцев, должен быть концертирующий пианист, чтобы им восхищаться и уважать его одновременно. Хризантема из бледно-рыжих волос, женственная мечтательность и задумчивость его облика в сочетании с агрессивной, мощной мускулатурой — все это было необычно и могло бы показаться нелепым мещанам. Но сдержанность его манер, гипнотическая неторопливость и царственная учтивость движений были признаками глубокого внутреннего достоинства, перед которым неизменно возникало благоговейное трепетание. Он казался поистине принцем из чужеземного царства. Ни один пианист никогда не захватывал американское воображение так, как он, удерживая это влияние в течение тридцати лет. Он стал легендой: его имя, которое произносили с ошибками, выманивало фермеров из амбаров, школьников — с бейсбольных площадок, спекулянтов недвижимостью — из их кабинетов, самых разных маловероятных людей из их укрытий — в концертный зал, чтобы взглянуть на него и послушать».

Наступит день, когда любовь американской публики к Падеревскому будет означать для него — и для его страны — гораздо больше, чем он мог хотя бы вообразить, когда отплывал обратно в Европу по окончании своего первого визита в Америку.

ГЛАВА 5 ИСПОЛНЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ

Деньги, заработанные в Америке, были важны для него по одной причине: Альфред. Наконец-то он мог позволить себе тот вид загородного отдыха, который, как он чувствовал, был лучше всего для здоровья мальчика. Отец и сын провели несколько чудесных месяцев вместе на севере Франции. К его великой радости, и его сестра Антонина, и Эдвард Кернтопф приехали из Польши с визитом. Антонина привезла с собой любовь и благословение их отца, Яна Падеревского, который был слишком болен, чтобы путешествовать, но сестра могла из первых уст рассказать о том, как огромная гордость за сына озарила последние годы этого доброго человека.

Пока Падеревский давал больной руке возможность восстановиться, он посвятил себя сочинению музыки. Он начал работу над оперой под названием «Манру» — народным преданием о цыганах, живших в Татрах, о которых у него сохранились столь счастливые воспоминания.

Его возвращение на сцену затянулось более чем на год, поскольку травмированная рука плохо отзывалась на лечение многочисленных врачей, занимавшихся ею. Сочетание времени и одаренного парижского массажиста в конце концов вернуло подвижность его четвертому пальцу, но, по его ощущениям, тот так и не обрел прежней силы.

Это был последний год отдыха в его жизни на долгое время. В течение следующего десятилетия его стремительно развивающаяся карьера пронесла его с головокружительной скоростью через тысячи миль на пяти континентах. В Америке, по крайней мере, он быстро нашел способ обойти тиранию расписаний поездов и гостиничных броней. Он арендовал собственный частный вагон «Пулман». В нем вместе с секретарем, шеф-поваром и настройщиком пианино он путешествовал по всей Америке. Вагон «Пулман» стал домом, где он жил, ел, спал и занимался во время гастролей. Хотя это стоило ему эквивалента двадцати пяти билетов первого класса, оно того стоило. По сути, именно поэтому его турне могли включать столько отдаленных уголков и так много людей получили возможность услышать его. Но главным преимуществом жизни на колесах было то, что он наконец мог репетировать так громко, так долго и так поздно, как ему хотелось!

Это была золотая эра американских железных дорог. Какие редкие, романтические моменты добавлял в ее историю бродячий пианист! По всей стране повторялась одна и та же картина: одинокий вагон «Пулман», стоящий ночью на тупиковом пути — ожидающий, возможно, чтобы его прицепили к следующему экспрессу, идущему через Бостон, Чикаго или Сан-Франциско; железнодорожные рабочие и даже проходящие мимо бродяги, молча собравшиеся вокруг него, слушая те прекрасные звуки музыки, что лились из него на почти безлюдный сортировочный парк.

Музыка была не единственным, что исходило из этого знаменитого вагона. Популяция бродяг с ее системой быстрой связи вскоре распространила слух, что в вагоне Падеревского всегда можно разжиться бесплатной едой. Когда мистер Купер, великолепный, но темпераментный шеф-повар, наконец запротестовал, Падеревский велел секретарю держать наготове вместо еды пятидесятицентовые монеты для этих людей.

Не каждый смог бы счастливо жить в вагоне «пуллман». Но Падеревский обладал счастливым сочетанием физических и умственных способностей, благодаря которым такая жизнь казалась ему вполне приятной. Он спал без всяких проблем, отбрасывая заботы и погружаясь в крепкий сон сразу же, как ложился в постель. Ложился спать он, правда, в довольно разное время в дни концертов. Когда бы он ни играл, он доводил себя до такого исступленного возбуждения, что ему требовались часы, чтобы «остыть». Но у него было два безотказных метода расслабления — бильярд и бридж. В обоих он был дьявольски искусен.

Великодушие Падеревского — будь то по отношению к целым зрительным залам или к отдельным людям — не знало границ. Многие железнодорожные компании пускали специальные экскурсионные поезда Падеревского из провинции в города, где он выступал. Если один из таких поездов задерживался из-за непогоды, Падеревский просто ждал его прибытия или добавлял лишний час музыки в конце концерта в интересах разочарованных опоздавших.

Бродяги собирались послушать.

Что же касается его великодушия к отдельным людям, то это было отчаянием бедного Гёрлица, который изо всех сил старался хоть как-то ограничить щедрость своего работодателя в денежных вопросах! Гёрлиц знал, что нет никакого смысла даже пытаться увещевать его, если люди, просившие о помощи, были поляками. В таких случаях он был безнадежен. Но секретарю часто хотелось, чтобы он не был столь щедр в вопросах, которые касались исключительно бизнеса. Вроде гонораров! Был же тот случай в Калифорнии, например...

Молодой студент-инженер по имени Герберт Гувер зарабатывал на учебу в Стэнфордском университете самыми разными способами. Сначала он организовал службу сбора и доставки белья в стирку. Затем вместе с другим студентом в качестве партнера он открыл бюро лекций и концертов. У начинающих антрепренеров плохо шли дела с их последним мероприятием — выступлением Уильяма Дженнингса Брайана, и они надеялись отыграться на своем главном весеннем мероприятии — Падеревском. Но концертный бизнес полон подводных камней для неосторожных, в чем молодые люди вот-вот должны были убедиться. Гонорар Падеревского был высок по тем временам — 2000 долларов. Поэтому и цены на билеты были высокими — выше, чем жители Сан-Хосе и его окрестностей привыкли платить. Антрепренеры также не заметили, что дата, выбранная для их концерта, пришлась на Страстную неделю, что еще больше сократило посещаемость. Их концерт Падеревского обернулся художественным триумфом, но финансовым крахом. Когда были подведены окончательные итоги кассовых сборов, бедные импресарио обнаружили, что им несколько не хватает на покрытие расходов. Это был мрачный момент.

Два студента провели спешное совещание. Первой обязанностью, разумеется, было заплатить артисту. Местные жители, которым они были должны деньги за аренду зала, рекламу, печать и все остальное, вероятно, приняли бы расписки, пока те не найдут способ выплатить долги. К счастью для двух студентов, об этом стало известно Падеревскому. У него был совсем иной взгляд на ситуацию.

— Подсчитайте все расходы на организацию этого концерта до последнего пенни, — сказал он молодым людям. — Затем вычтите их из кассовых сборов. Всё, что останется, мне хватит.

— Но мистер Падеревский — из-за этого вам не хватит 400 долларов до вашего гонорара! Давайте мы дадим вам вексель и вернем долг, как только...

— Нет-нет-нет. — Он добродушно отмахнулся от этого предложения. — Этого достаточно. В конце концов, если я не заработал для вас свой гонорар, почему вы должны платить его мне?

Это было из тех туманных замечаний, которые едва не доводили бедного Гёрлица до безумия.

— Надеюсь, когда-нибудь я смогу что-нибудь сделать для вас! — сказал молодой Гувер, когда антрепренеры и артист пожали друг другу руки. Но он почувствовал себя немного глупо, едва произнесло это. Было маловероятно, что бедный студент-инженер когда-либо сможет сделать что-нибудь для самого известного концертного артиста в мире.

Человек может обладать щедростью и в то же время испытывать некоторый недостаток терпения. Поскольку Падеревский обладал обеими добродетелями в поразительной степени, он жертвовал свое время так же легко, как и деньги, а из двух этих благ время часто оказывается более ценным. Хотя его часто доводило до полного отупения выслушивание молодых пианистов, он неизменно проявлял вежливость. Вечер в Канзас-Сити был типичным. Падеревский сыграл потрясающий концерт перед огромной аудиторией — почти семнадцать тысяч человек. После выступления, приветствуя друзей и поклонников за кулисами, он узнал даму, которую помнил как бывшую ученицу Лешетицкого. Ее звали миссис Уайт. Серьезно выглядящий мальчик лет двенадцати или тринадцати стоял рядом с ней, пока она ждала, когда толпа рассеется.

После взаимных приветствий она перешла прямо к делу. — Мистер Падеревский, этот мальчик — один из моих лучших учеников. Сейчас он работает над Менуэтом. И у него возникают некоторые трудности с мордентом. Падеревский улыбнулся. Ах, Менуэт! Менуэт соль мажор Падеревского! Сколько юных дарований по всему миру «работали» над Менуэтом! И у большинства из них были проблемы с мордентом.

Падеревский посмотрел на мальчика. — Садитесь за пианино, молодой человек! — строго произнес он, и в его глазах блеснули искорки.

(«Он напугал меня до смерти!» — вспоминал бы этот студент тот вечер спустя шестьдесят лет).

Падеревский женился на мадам Горской.

Мальчик сел и сыграл Менуэт. Когда он добрался до злосчастного мордента, композитор остановил его и дал точные указания относительно правильной аппликатуры, необходимой для его исполнения. Когда мастер-класс закончился, он пожал руку и пожелал юноше успехов в музыкальной карьере. Мальчик вернулся домой окрыленный вдохновением и целыми днями занимался за фортепиано еще усерднее, чем обычно. (У него уже вошло в привычку вставать в 5 часов утра, чтобы позаниматься два часа перед школой.) Однако несколько лет спустя страстный молодой студент-консерваторий вдруг решил, что игра на фортепиано — не для взрослых парней. Он оставил мысль о музыкальной карьере и занялся другими делами, включая Белый дом. Его звали Гарри Трумэн.

Конечно, в вечер их встречи ни Падеревский, ни мальчик не могли знать, что в один из вечеров в Канзас-Сити будущий президент Польши только что дал урок игры на фортепиано будущему президенту Соединенных Штатов.

Лишь в 1899 году, прочно утвердив свою широкую репутацию, Падеревский принял приглашение дать серию концертов в России. Он не возвращался туда с того юношеского предприятия двадцатилетней давности, от которого мечта его отца спасла его столь буквальным образом. По дороге в Россия он дал три концерта в Варшаве, вернувшись в свой дом детства, где был встречен со всяческими почестями. Не так было по его прибытии в Россию. Хотя публика повсюду была восторженной, Падеревский остро чувствовал сильную враждебность консерваторий как Москвы, так и Санкт-Петербурга.

Настоящая проблема заключалась в ненависти многих русских ко всему польскому. Будучи поляком, Падеревский ощущал множество пренебрежительных выпадов, слышал много недружелюбных замечаний и даже открытое шипение во время своих гастролей. Он не был огорчен, когда они закончились.

Вскоре после возвращения из России Падеревский женился на прекрасной мадам Горской, в которую влюбился за те годы, когда она изо всех сил старалась заменить мать Альфреду. Вместе с сыном и новой женой он обосновался на отдых в прекрасном имении Рион-Боссон на Женевском озере в Швейцарии. Он купил эту виллу для того, чтобы у Альфреда была тихая обстановка на свежем воздухе, предписанная ему врачами. Падеревский был счастливее, чем за все последние годы.

Рион-Боссон также давал мадам Падеревской возможность предаваться одному из ее любимых увлечений: птицеводству. Птичники, а также фруктовые деревья в имении стали знаменитыми.

Виноград из Рион-Боссона отличался непревзойденной сладостью и сочностью. Одним из его главных поклонников в более поздние годы был преданный друг Падеревского Акилле Ратти, папский нунций в Польше. Падеревский всегда старался снабжать его первыми урожаями этого сочного винограда. Даже когда папский дипломат обосновался на постоянное жительство в Риме и больше не мог навещать Рион-Боссон, он получал свой виноград. Пограничные чиновники иногда противились тому, чтобы пропускать фрукты через таможню, но что мог поделать простой таможенник, когда ему говорили, что виноград — это подарок от любимого Падеревского его другу Папе Пию XI.

А когда Падеревский отправлялся на гастроли, жена была его постоянной спутницей: она оставалась в гримерной, пока он играл, и делала все от нее зависящее, чтобы оградить его от колючих неприятностей концертной работы.

За огромным счастьем, пришедшим к нему со вступлением в брак, очень скоро последовало великое, но не неожиданное горе. Во время выступлений в Испании Падеревский был вызван домой известием о том, что Альфред умер. Вся жизнь, полная заботы, бдительного внимания и специальных процедур, не смогла спасти его. В возрасте двадцати лет он был похоронен на кладбище Пер-Лашез в Париже, недалеко от могилы Шопена.

Для Падеревского труд всегда был самым надежным противоядием от горя. Теперь он направил всю свою энергию на завершение работы над оперой «Манру», премьера которой должна была состояться в Дрезденской оперной в мае 1901 года. За премьерой «Манру», вскоре после этого поставленной во многих ведущих оперных театрах Европы, стояли восемь лет работы. Следующей зимой Метрополитен-опера в Нью-Йорке представила ее со звездным составом исполнителей и включила в программу пяти городов своего ежегодного турне. Хотя в целом опера была встречена благосклонно, один критик едко заметил: «Какая жалость, что Падеревский теперь сочиняет музыку, ведь он больше не великий пианист». Он остался в своем мнении в полном одиночестве.

Падеревский был любимым пианистом Европы, а также Северной и Южной Америки достаточно долго для того, чтобы весть о его величии облетела весь земной шар. Весной 1904 года он отправился на гастроли в Австралию. В этой поездке проблема с багажом у Падеревского стала невообразимо сложной. Окружение Падеревского увеличилось за счет добавления около сорока попугаев. Мадам Падеревская питала слабость ко всем видам птиц, и говорящие разновидности очаровывали ее.

Одно из этих животных стало особым любимцем Падеревского. По словам его хозяина, звали его Коки Робертс, и он был «больше чем попугай. По-своему он был настоящим артистом». Особым удовольствием для Падеревского была привычка Коки Робертса моститься у него на ноге во время занятий. «Он сидел совершенно неподвижно, — вспоминал Падеревский, — а потом время от времени говорил очень нежным и хриплым голосом: „О! Господи, как прекрасно!“ Это было трогательно».

Немногие пианисты уходят со сцены даже на короткое время на пике своей карьеры. Однако Падеревский сделал это в 1906 году. По причинам, которые он описывал как отчасти физические, отчасти психологические, у него начала развиваться странная, но вполне реальная неприязнь к фортепиано. Не помогало даже имение в Швейцарии, где он мог позволить целительным силам сельского хозяйства воздействовать на свои нервы. Когда ради заработка он на время вернулся к концертам, то обнаружил, что отвращение к роялю по-прежнему сильно. Врачи испробовали на нем свое искусство, один даже прибегнул к гипнозу. К 1909 году Падеревский говорил: «Самые простые пьесы из моего репертуара мне не давались. Касание клавиш казалось мне чуждым. Это была пытка». Возможно, внезапное отвращение Падеревского к своему привычному распорядку жизни возникло потому, что он подсознательно начал готовить себя к новой и совершенно неожиданной карьере.

В 1910 году произошло событие, которое было как само по себе важным, так и имело огромное значение для будущего. 1910 год был годом двойного исторического значения в истории Польши. Это было столетие со дня рождения Шопена. Это была также 500-я годовщина Грюнвальдской битвы, в которой победоносная польская армия изгнала иностранного захватчика. Падеревский ни разу за последние сорок лет не забыл, что маленький десятилетний мальчик поклялся воздвигнуть великий мемориал в честь той битвы за польскую свободу.

Он поручил талантливому польскому скульптору разработать проект такого памятника, и в 500-ю годовщину битвы он был открыт и преподнесен в дар городу Кракову. На его постаменте были высечены следующие слова:

«Для славы наших предков и ободрения наших братьев».

Как даритель нового памятника, Падеревский выступил с речью, которая отличалась глубочайшим патриотическим пылом. Хотя он говорил тихо, краковская речь ярко продемонстрировала глубокое знание Падеревским политических вопросов. А на приеме в его честь после официального представления голос пианиста прозвучал в виде на редкость точного политического пророчества:

«Братья, час нашей свободы вот-вот пробьет. Через пять лет братоубийственная война обагрит кровью всю землю. Готовьтесь, соотечественники мои, братья-поляки, готовьтесь, ибо из пепла сожженных и опустошенных городов, селений, домов и из пыли этой истерзанной земли восстанет польский Феникс».

Именно в эти дни в Кракове организаторы празднования столетия Шопена попросили Падеревского присутствовать во Львове на торжествах. В то же время там должна была впервые прозвучать его симфония в стране, история которой заключена в ее тактах. Ибо первая часть симфонии озаглавлена «In Memoriam». Вторая, песнь надежды, называется «Sursum Corda», а финал представляет собой симфоническую поэму, основанную на героических польских мелодиях. Во Львове композитор и оратор говорили с одинаковым красноречием.

Голос Падеревского звучал с непоколебимым мужеством, когда он напоминал о славной истории Польши даже в условиях долгого угнетения. Его слова завершались обещанием триумфа, столь же мощным, как и финальные страницы симфонии, когда он произнес: «Укрепим наши сердца для нового терпения, настроим наш разум на деяния энергичные, праведные; возвысим наше самосознание верой незримой, ибо не может погибнуть нация, обладающая столь великой и бессмертной душой.

«Пусть услышит угнетатель, я не боюсь его!»

Неудивительно, что русская полиция, когда симфония исполнялась в Варшаве в следующем году, запретила печатать любые программки, ссылающиеся на значение ее тем. Но к тому времени каждый поляк уже слышал слова Падеревского и знал смысл его музыки.

ГЛАВА 6 «ОНИ БУДУТ СЛУШАТЬ»

Всю весну и лето прекрасный городок Морж сполна получал от швейцарского туристического бизнеса, но ни одна дата в году не знала большего значения для отельеров, пекарей, цветоводов и других местных бизнесменов, чем 31 июля. Это был самый счастливый городской праздник в году. 31 июля — день памяти великого святого Игнатия Лойолы, основателя Общества Иисуса. Поэтому это были именины Игнация Падеревского. Падеревский питал глубокую преданность к своему благородному покровителю, и день святого Игнатия был тем поводом, когда друзья со всего мира собирались в Рион-Боссоне, чтобы отпраздновать его вместе с ним.

Шли годы, и праздники в честь именин Падеревского стали известны как самые блестящие собрания в Европе, ибо среди гостей были самые талантливые и остроумные люди мира. Большое внимание в эти праздничные дни уделялось не только угощениям, которые были великолепны, но и развлекательной программе, которая была уникальной!

Празднование 31 июля 1914 года было спланировано так же любовно и тщательно, как и все остальные, но над этим днем нависло облако тревоги. Прошел месяц с момента убийства австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда. Этот акт насилия запустил цепь событий, которые должны были привести к катастрофе мировой войны. Хрупкий мир все еще сохранялся, но никто не мог угадать, как долго он продлится. После мессы день, обычно посвященный исключительно веселью, прерывался закрытыми совещаниями с военными и дипломатическими лидерами.

Но когда пришло время вечерних торжеств, все старались расслабиться и забыть о невзгодах мира хотя бы на несколько часов. Ужин стал одним из величайших триумфов Антонины и шеф-повара. Оформление — в этом году все было выдержано в ультракитайском стиле — приводило в восторг. Танцы были особенно забавными из-за недавно ввезенного американского регтайма. Музыку в стиле «регтайм» исполняли в восемь рук на двух роялях. Эти руки принадлежали Ольге Самарофф, Йозефу Гофману, Эрнесту Шеллингу и Рудольфу Ганцу. Что же касается развлекательной программы! Шеллинг, бывший любимым учеником Падеревского, был ее идейным вдохновителем. В полночь он созвал гостей в гостиную, где для представления были расставлены стулья. Сегодня, объявили гостям, их ожидает беспрецедентное угощение — мировая премьера! Им предстояло услышать первое исполнение «симфонии Шенберга»! Арнольд Шенберг был ведущим композитором новой музыки, понятной очень немногим людям, а Падеревский, как было известно, особенно глух к этому направлению. Отсюда и восхищенный смех и аплодисменты, когда аудитория услышала, что «симфония Шенберга» загадочным образом обнаружилась в рукописи в Рион-Боссоне. Падеревский, для которого развлечение всегда было ревниво оберегаемым сюрпризом, вскинул руки в наигранно-ужасном испуге.

Рион-Боссон

Чтобы исполнить новую «симфонию», Шеллинг и его коллеги по «оркестру» опустошили кухню и все имение в поисках любого шумового инструмента, до которого смогли дотянуться: кастрюль и сковородок, чашек и блюдец, миксеров и печатных машинок, шлангов и подков. Подгоняемые неистовым дирижированием Шеллинга, музыканты выдали поистине великолепное исполнение. В кульминации произведения кастрюли, сковородки, тарелки, садовый инвентарь, всё полетело в большую дождевую бочку с грохотом, который, вероятно, был слышен на другом берегу Женевского озера. Потрясенный красотой всего этого, изнуренный дирижер сам бросился головой вперед в бочку.

Когда последнее эхо золотого звука затихло, когда публика набрала полную грудь воздуха, чтобы разразиться хором криков «браво», зазвонил телефон.

Телефон звонил весь день, принося поздравления от отсутствующих друзей. Почему же в его звуке теперь было столько зловещего? Падеревский был вызван дворецким и исчез за короткой лестницей, ведущей из гостиной. Несколько минут спустя он появился на верхней ступеньке и посмотрел на гостей, которые теперь переговаривались напряженным шепотом.

— Мои друзья, — тихо произнес он, — началась война.

Война пришла, как это и было неизбежно. Цена следующих четырех лет человеческих жизней и человеческих страданий была настолько страшной, что немногие могли хотя бы представить ее себе. Какая ирония, думал Падеревский, что именно в катаклизме войны будут найдены средства для освобождения Польши от полутора веков рабства. — Мы знали, что это произойдет, — сказал он мужчинам, собравшимся в его кабинете на рассвете 1 августа, — но мы не готовы. Гигантские армии Германии и России столкнутся на этом беспомощном теле! Он указал пальцем на карту Польши, лежавшую на столе перед ним. — Но пока тюремщики Польши будут нападать друг на друга, их узник сбежит!

И все же он содрогался при мыслях о том, что произойдет с его страной в ближайшем будущем. Географическое положение Польши делало абсолютной неизбежностью то, что вся тяжесть войны падет на беззащитную страну. Армии трех хозяев Польши разорят эту землю и оставят ее голой.

Политически ситуация также немедленно стала опасной для будущего Польши. Через две недели после начала войны русский царь издал прокламацию, предлагающую свободу и любовь его возлюбленным полякам! «Пришло время, когда мечта ваших отцов и праотцов наконец исполнится!... Под [русским] скипетром Польша соединится, свободная в вере, в языке и в самоуправлении!... С открытым сердцем, с протянутой по-братски рукой великая Россия идет к вам!»

Падеревский и его соотечественники-поляки едва могли удержаться от горького смеха при виде этой внезапной перемены в настроениях России, ибо до тех пор Россия категорически отрицала само существование такой страны, как Польша. Неужели русские надеялись заручиться поддержкой поляков против Германии и Австрии, маяча перед ними надеждой на свободу? Худшим в этом пустом предложении был тот факт, что Россия являлась одним из союзников Англии и Франции. Когда вопрос о свободе Польши наконец возникнет, не окажутся ли союзники не склонными выступать против одного из своих? Не скажут ли они: «Вопрос о свободе Польши решен. Россия позаботится об этом»?

Все эти проблемы и сотни других занимали мысли Падеревского в течение следующих лихорадочных недель в Рион-Боссоне, когда он размышлял о будущем своей страны — и своем собственном. Падеревский уже сделал себе карьеру, достаточно богатую и приносящую удовлетворение, чтобы заполнить жизнь любого человека. Теперь он стоял на пороге второй карьеры — более великой, как он считал. «Моя страна превыше всего, — повторял он столько раз. — После этого — искусство!»

Компания в Рион-Боссоне осознала, что первым делом им необходимо организовать комитет помощи польским жертвам войны. Они попросили великого польского писателя Генрика Сенкевича, автора «Камо грядеши», возглавить его дела в Швейцарии. Сами же Падеревские стали собираться покинуть свой дом и отправиться в Париж и Лондон. Антонина осталась за главную в Рион-Боссоне, который в одночасье превратился в приют для беженцев.

В Париже Падеревский провел переговоры со своим соотечественником Романом Дмовским, который пытался организовать некий национальный комитет для представления Польши перед другими странами мира.

В Лондоне он возобновил старые знакомства — светские и политические. Премьер-министром был вспыльчивый валлиец по имени Ллойд Джордж. Он считал идею свободной, восстановленной Польши одной из самых нелепых идей, какие ему доводилось слышать. Другие так не думали. Друзья Падеревского по более счастливым дням теперь сплотились вокруг него, чтобы помочь с работой по оказанию помощи Польше, хотя сама Англия уже начала ощущать экономические трудности войны. Был создан Польский комитет помощи, который за четыре месяца собрал четверть миллиона долларов на благотворительность. Его возглавила мисс Лоуренс Альма-Тадема, восхищавшаяся Падеревским с давних пор, когда она впервые увидела его позирующим для портрета в студии своего отца.

Уладив дела в Швейцарии, Париже и Лондоне, Падеревский теперь мог смело повернуть лицом к стране, которая, как он был твердо уверен, держала в своих руках ключ к будущему Польши. В январе 1915 года он отплыл в Америку.

Когда Падеревский вернулся в Соединенные Штаты в январе 1915 года, перед ним стояли две задачи. Первая заключалась в том, чтобы собрать деньги накормить голодающий народ Польши. Никто не находил ничего странного в том, что всемирно известный пианист посвятил себя делу помощи страдающим соотечественникам. Это было в порядке вещей для артистов.

Вторая часть его задачи была гораздо сложнее. Шел лишь шестой месяц войны. Никто не знал, как долго она продлится, но когда-нибудь она закончится. По крайней мере, это было несомненно. И когда этот день настанет, государственные деятели со всего мира сядут за стол переговоров, чтобы провести новые границы Европы. Если мечта о свободной Польше когда-нибудь станет реальностью, то именно тогда. но кто среди этих государственных деятелей знал или заботился о судьбе страны, которая географически перестала существовать сто лет назад? В тот момент у них были другие заботы — например, выиграть войну. А в нейтральной Америке главной заботой ответственных политиков был вопрос о том, как остаться вне войны.

В Вашингтоне Роберт Лансинг, государственный секретарь США и, следовательно, самый важный человек в сфере внешней политики, был удивлен, когда секретарь сообщил ему однажды, что пианист Падеревский запросил о встрече. Он был еще больше удивлен, когда знаменитый человек появился в его кабинете и заговорил — как он признал, красноречиво — об идее единой и независимой Польши.

Госсекретарь Лансинг был истинным дипломатом. Хотя вопрос воссоединения бывшей Польши был последним, о чем у него было время рассуждать, он выслушал его с учтивостью. Мысли его были сплошь негативными. «Этот человек совершенно не понимает сути дела. Он сентиментальный идеалист. Что он знает о холодных, беспощадных фактах международной политики? Он пытается сделать невозможное».

Как можно мягче Лансинг задал несколько острых вопросов. Кого представляет Падеревский? Польское правительство? Польского правительства не существовало. Польский народ? Но какой именно? Прогерманских поляков? Проавстрийских поляков? Прорусских поляков? Не существовало единого польского народа, чьи идеи государственные деятели мира уважали бы в силу одной лишь численности. Что же касается поляков в Америке, то Лансинг указал на то, что они были еще более безнадежно расколоты, чем поляки, жившие в самой разделенной стране! Падеревский слишком хорошо осознавал этот факт. Он часто улыбался старой шутке, которая гласит: «Посадите двух поляков на диван, и у вас появится новая политическая партия!»

В Соединенных Штатах уже существовало несколько комитетов помощи Польше. Естественно, каждая группа изо всех сил старалась заманить знаменитого пианиста в свои ряды. Как только его корабль пристал к берегу, его осадили их представители. Он часами ходил с ними по Центральному парку, выслушивая доводы каждого в пользу собственной точки зрения. Он не связал себя обязательствами ни с одним из них.

Человек, способный действительно справиться с задачей объединения американских поляков, должен был быть политическим гением, а не музыкальным, думал Лансинг. Рассматривая развевающиеся волосы и романтически распущенный галстук своего гостя, он решил, что тот определенно не подходит на эту роль.

В течение следующих нескольких недель Падеревский привык к легкой улыбке, с которой его встречали правительственные чиновники. Он так хорошо знал, о чем они думают. «Что пианист может знать о международных делах?»

Готовясь пересечь страну и начать турне, Падеревский чувствовал разочарование, но не уныние. Люди, которых он видел в Вашингтоне, были важными персонами, но они не были теми, кто действительно будет иметь значение в конце концов. Был один человек — именно тот самый человек, — чья поддержка ему была нужна, тот «провиденциальный человек», о котором он молился и которого ждал. Но он знал, что Бог пошлет его, когда придет время.

В городе Сан-Франциско проходила грандиозная выставка. Комитет попросил Падеревского дать концерт по этому случаю, так как он всегда был любимым артистом Сан-Франциско. Когда он ответил, что приехал в страну, чтобы говорить в защиту помощи Польше, а не давать концерты, они с готовностью изменили свое предложение. Он мог говорить, он мог играть, он мог делать всё, что захочет. Они же, в свою очередь, гарантировали ему аудиторию из тысяч людей, которые будут рады услышать всё, что он скажет. Это был отличный способ начать свою карьеру оратора, думал Падеревский. Но по мере того как приближался день и, наконец, сам час, он нервничал всё больше и больше.

— С чего я взял, что смогу убедить аудиторию? — спросил он жену. — Игрой — возможно. Но речью! И на английском языке! С чего я взял, что они вообще станут меня слушать?

Глаза мадам Падеревской не отрывались ни на дюйм от носка, который она вязала. Она терпеливо улыбнулась и произнесла в десятый раз за этот день: — Они будут слушать.

Когда Падеревский в тот вечер направлялся к сцене огромного зрительного зала, он тосковал по той блаженной уверенности, которая некогда была у него, — точно знать, как прозвучит каждая нота. Он шагнул из-за кулис — и замер на месте от захватывающего дух зрелища, которое предстало перед ним.

Сцена была пуста, за исключением рояля. Позади рояля висел огромный флаг, сделанный всего днем ранее. Он покрывал огромную заднюю стену здания от одного края до другого, от потолка до пола. Триумфальный белый орёл на кроваво-красном поле! Флаг Польши!

Нервозность Падеревского испарилась. Он почувствовал огромный прилив уверенности как в настоящем моменте, так и в будущем. Публика бурно ликовала, но когда он вышел к краю сцены и поклонился, в зале воцарилась глубокая тишина.

Он произнес: — Мне приходится говорить с вами о стране, которая не является вашей, на языке, который не является моим.

Флаг Польши!

Это была первая из более чем трехсот его речей. Это было начало поездки, которая привела его в каждый штат страны. Он проедет тысячи миль, чтобы произнести тысячи слов. И с безошибочным инстинктом художника он начал с фразы, которая послала электрический разряд через ту первую аудиторию и через каждую будущую аудиторию, которая слышала ее.

«Страна, которая не является вашей...» И всё же, по мере того как Падеревский путешествовал из города в город, с одной трибуны на другую, всё больше американцев начинали ощущать родство со страной, которой даже не было на карте. Впервые горькая ирония польской ситуации стала им понятна. Перед ними была страна, потерявшая свою свободу за четыре года до того, как была провозглашена независимость Америки. И при этом Польша была одной из первых наций в мире, выдвинувших идеи, на которых была основана Америка. «Уже в пятнадцатом веке самоуправляющаяся страна, Польша стала в 1573 году полноценной республикой с избираемыми королями. В 1430 году, следовательно, за 259 лет до хабеас корпус в Англии... Польша установила свой знаменитый закон „Ни один человек не может быть задержан без законного приговора“. Наша широкая, либеральная Конституция 1791 года опередила на 57 лет Конституцию Германии и Австрии и на 114 лет так называемую Конституцию России. И все эти эпохальные реформы... были совершены без революции, без какого-либо кровопролития, без потери единой человеческой жизни. Доказывает ли это наши распри? Доказывает ли это нашу анархию? Доказывает ли это нашу неспособность управлять самими собой?»

«На языке, который не является моим...» И всё же каким-то образом он сделал его своим. Зрители, которые любили Падеревского-пианиста, теперь поняли, что он столь же велик как оратор, хотя говорил просто и без драматических жестов.