«Жизнь и письма Ожье Гислена де Бусбека»

С этим эскортом мы вошли в Буду и были проведены к паше, который беседовал со мной некоторое время о соблюдении перемирия, с де Санде, стоящим рядом. Компания молодых людей, которые показывали такие странные доказательства своего безразличия к боли, заняла позицию внутри порога двора, и когда я случайно посмотрел в ту сторону, паша спросил меня, что я о них думаю. «Отличные ребята, — ответил я, — если не считать того, что они обращаются со своей кожей так, как я не хотел бы обращаться со своей одеждой!» Паша рассмеялся и отпустил нас.

На следующий день мы приехали в Гран и оттуда направились в Коморн, который является первой крепостью его Императорского Величества и стоит на реке Ваг. На обоих берегах реки нас ожидал гарнизон этого места с военно-морскими вспомогательными силами, которых там называют нассадистами. Перед тем как я переправился, де Санде обнял меня и поблагодарил еще раз за возвращение его свободы, раскрыв в то же время тревогу, которую он так долго держал в секрете. Он сказал мне откровенно, что до этого времени он был в убеждении, что турки не могут действовать добросовестно в этом деле, и поэтому был в постоянном страхе, что ему придется вернуться в Константинополь и закончить свои дни в темнице. Теперь, наконец, он почувствовал, что его не обманут в свободе, которой он был обязан мне, за что он будет под глубочайшими обязательствами передо мной до своего последнего вздоха.

Через несколько дней мы достигли Вены. В то время император Фердинанд I был на Имперском сейме со своим сыном Максимилианом, чьи выборы королем римлян тогда происходили. Я сообщил императору о своем возвращении и о прибытии Ибрагима, спрашивая его удовольствия относительно него, ибо он хотел быть доставленным во Франкфурт.

Император сначала ответил, что считает более целесообразным, чтобы турки дождались его возвращения в Вене, считая неблагоразумным, чтобы люди столь враждебной нации были доставлены весь путь из Вены во Франкфурт через сердце Империи.

Но ждать было утомительно, и это могло дать туркам много поводов для подозрений, и не было причин для тревоги, если Ибрагим со своей свитой будет путешествовать через самую процветающую часть Империи; напротив, было желательно, чтобы он тем самым составил верное представление о ее силе и величии, и, самое главное, чтобы он увидел во Франкфурте, насколько единодушны главные принцы Империи в избрании Максимилиана преемником его отца.

Когда я изложил эти аргументы императору, он дал свое согласие на то, чтобы Ибрагим и его сопровождающие были доставлены во Франкфурт. Поэтому мы отправились в наше путешествие туда через Прагу, Бамберг и Вюрцбург.

Ибрагим не хотел проезжать через Богемию, не засвидетельствовав свое почтение эрцгерцогу Фердинанду; но эрцгерцог не счел нужным дать ему аудиенцию, кроме как инкогнито.

Когда я был всего в нескольких днях пути от Франкфурта, я решил опередить турок на один или два дня, чтобы я мог, до того как они прибудут, проинформировать императора о некоторых вопросах, связанных с моим посольством. Поэтому я поехал почтой и прибыл во Франкфурт накануне дня, в который семь лет назад я начал свое второе путешествие из Вены в Константинополь. Я был принят моим милостивейшим императором с теплотой и снисходительностью, которая была обязана не моим собственным бедным заслугам, а естественной доброте его характера. Вы можете представить, как много я наслаждался, после стольких лет, видя моего господина не только живым и здоровым, но также в величайшем процветании. Он обращался со мной манерой, свидетельствующей о его высоком удовлетворении тем, как я выполнил обязанности посольства, поблагодарил меня за мои долгие службы, выразил свое полное одобрение результату моих переговоров, осыпал меня знаками своего уважения и, короче говоря, оказал мне всякий возможный знак благосклонности.

За день до коронации (29 ноября по новому стилю) Ибрагим прибыл во Франкфурт очень поздно вечером, после того как ворота города были закрыты, которые, согласно древнему обычаю, не разрешается открывать весь следующий день. Но его Императорское Величество отдал прямой приказ, чтобы ворота были открыты для турок на следующий день. Им было назначено место, откуда они могли видеть проходящего избранного императора, со всем шоу и процессией. Это показалось им грандиозным и великолепным зрелищем, каким оно, собственно, и было. Были указаны, среди других, кто сопровождал императора, чтобы оказать ему честь, три герцога, Саксонии, Баварии и Юлиха, каждый из которых мог, из своих собственных ресурсов, выставить регулярную армию в поле; и многие другие вещи были объяснены им о силе, достоинстве и величии Империи.

Через несколько дней Ибрагим имел аудиенцию у императора, рассказал о причинах своего приезда и преподнес ему такие дары, которые считаются самыми почетными среди турок. После того как мир был ратифицирован, император почтил его великолепными подарками и отправил обратно к Сулейману I Великолепному.

Я все еще задержан здесь своими личными делами, хотя и жажду улететь со двора и вернуться домой. Ибо, действительно, жизнь двора отнюдь не по моему вкусу. Хорошо я знаю ее заботы. Под ее крикливым шоу скрываются бесконечные страдания. В ней изобилует обман, и искренность редка. Нет двора, который не был бы преследуем завистью, в котором не было бы тщетно искать дружбу, которой можно доверять, и в котором не было бы причины бояться перемены милости и внезапного падения. Ибо даже сами монархи — люди. Я видел человека, который вошел во дворец в сопровождении сотни друзей, вернуться домой едва ли с одним спутником, из-за неудовольствия государя. Двор не признает реальных заслуг до тех пор, пока не станет слишком поздно, но руководствуется лишь тенями, такими как слухи, внешние проявления, интриги и популярные заблуждения, так что я не колеблясь назвал бы тех счастливыми, кому было даровано быстрое и счастливое освобождение от его неприятностей. Быть способным жить для себя и литературы, и стареть в каком-нибудь тихом деревенском уголке, с несколькими честными друзьями, — это действительно завидная доля. Если есть какая-то истинная жизнь, которую можно найти в этом земном паломничестве, то, несомненно, это должна быть она. Слишком часто при дворе шут ранга ценится выше, чем человек заслуг; действительно, картина осла среди обезьян дает отличное представление о положении честного человека среди придворных.

Я говорю об обычных дворах. Ибо я охотно признаю, что многие дворы, и особенно этот, обретают блеск благодаря присутствию выдающихся людей во всех сферах жизни, которые излучают вокруг себя славный свет. Как бы то ни было, я предпочитаю мирную уединенную жизнь, с обилием времени для чтения, суете и шуму двора. Но, хотя я жажду уехать, я боюсь, что мой милостивейший государь может задержать меня или, во всяком случае, отозвать обратно, когда я достигну своего уединения дома. Он дал согласие на мой отъезд, это правда, но лишь при условии моего возвращения, если меня призовут. Но если это произойдет (ибо кто мог бы отказать в любезной просьбе государю, который имеет власть приказывать и которому так многим обязан?), то у меня останется одно утешение, а именно то, что мне будет даровано лицезреть священнейшую особу моего императора, или, выражаясь лучше, живой образ истинной добродетели.

Ибо уверяю вас, мой господин — благороднейший принц, на которого когда-либо светило солнце. Его характер и его добродетели дают ему право на империю, каким обладали немногие. Верховная власть должна повсюду вызывать уважение, даже если она находится в недостойных руках, но заслужить верховную власть и быть способным ею распоряжаться — это, по моему суждению, куда более славная вещь.

Поэтому я говорю не о его рождении и не о его прославленных предках; его величие не нуждается во внешней поддержке, но может стоять на собственных достоинствах; именно его личные добродетели и его личное соответствие своему высокому положению поражают меня больше всего.

Было много плохих императоров, которые не заслуживали возвышения до такой вершины власти; но из всех императоров, когда-либо живших, никто не заслуживал этого достоинства больше, чем мой господин.

Опять же, как много изначально честных и безупречных характеров, будучи возвышенными до власти, быстро развращались свободой от ограничений и искушениями двора и с головой погружались во все формы порока. Они забывали, что смертны, и, вынашивая высокомерные мысли, выходящие за пределы человеческих амбиций, притязали на вознесение на небеса и причисление к богам, в то время как сами были недостойны того, чтобы их считали людьми.

Но немногие шеи могут вынести груз высокого жребия; многие сгибаются под ним, и, оказавшись на высоком посту, забывают о себе. Это суровое испытание — иметь неограниченную власть и при этом обуздывать свои желания.

Нет никого, чьи глаза были бы менее ослеплены блеском высокого положения, чем глаза моего господина, и никто не держался тверже за добродетель и не охранял себя более усердно от того, чтобы его изначально праведный нрав не был испорчен искушениями, которым подвержены монархи. Он всегда чувствовал, что те, кто сияет перед людьми славой высокого ранга, должны направлять их умы к добру чистотой своей жизни.

Он крайне ревностен в религии, благочестиво служит и поклоняется Богу, всегда живя так, словно находится в Его непосредственном присутствии, соизмеряя все свои действия с Его законом и тем самым управляя всей своей жизнью. Будь то в процветании или в невзгодах, он признает Руку, которая дает и забирает. Короче говоря, еще находясь на земле, он ведет жизнь, подобную той, что могут вести святые на небесах.

Он остро чувствует серьезность своего положения. Все его слова и действия имеют своей целью общее благо, и он всегда подчиняет свои личные интересы благополучию своих подданных. До такой степени, что некоторые люди обвиняют его в принесении в жертву законных притязаний своего дома и своих детей во имя благополучия государства.

К окружающим он проявляет всяческую доброту и относится ко всем нам так, словно несет ответственность за наше благополучие и, по сути, является отцом каждого члена своего огромного дома. Кто из тех, кто взывал к его защите, когда нуждался в помощи, остался без ответа или не получил доказательств его щедрости? Он считает потерянным каждый день, в который не сделал кому-то добра; и, хотя он приветствует каждого с величайшей привязанностью, к членам своего дома он особенно милостив. Среди них нет никого, кто мог бы пожаловаться на то, что им пренебрегли или обошли вниманием; он знает наизусть жизнь, привычки, заслуги и даже имя каждого, каким бы низким ни было его положение. Будучи могущественным принцем, когда он видит, что они ведут беспечную и неподобающую жизнь, он не колеблется, при удобном случае, напомнить им об их долге и сделать им выговор; а если они исправляются — похвалить и вознаградить их. Поэтому, когда они покидают его присутствие, они заявляют, что находят в императоре не господина, а отца.

Также его постоянная практика, когда он наказывал их за ошибки своим неудовольствием в течение нескольких дней, после того как он прощал их, — восстанавливать их в точности в прежнем положении, стирая из своей памяти все воспоминания об их проступке.

Он устанавливает закон самым праведным образом и столь же строго для себя, как и для других. Ибо он не считает, что имеет право сам пренебрегать правилами, которые предписывает другим, или позволять себе вольность, за которую наказывает их.

Он держит свои страсти под контролем и ограничивает их пределами разума. Ненависть, гнев и резкие слова — чужды ему. Ни один живущий человек не слышал, чтобы он принижал другого; даже тех, о ком он знает, что они несправедливы к нему самому. Он никогда не говорил резкого слова ни о ком, и никогда не говорит плохо о людях за их спиной.

Под его защитой добродетель в безопасности; злоба, насилие, обман, нечестность — одним словом, все пороки бегут из его присутствия, а преступления и бесчинства получают заслуженное наказание.

У римлян были цензоры, назначенные для регулирования нравов и поддержания твердости нации на пути долга и обычаев предков, но среди нас цензор не требуется, так как жизнь нашего государя заменяет его. Его яркий пример показывает нам, чему следовать и чего избегать.

Он крайне добр к людям достойным и ученым, которые обучены занятиям, приносящим пользу государству. В общении с людьми такого рода он откладывает свою царственность и относится к ним не как господин, а как близкий друг на равных, как тот, кто хотел бы быть их спутником и соперником в стремлении к праведному, не делая различий между теми, кто обязан своим высоким положением заслугам своих предков, и теми, кто был возвышен благодаря собственным достоинствам и доказал свою ценность. С ними он любит проводить время, свободное от дел, которого, впрочем, немного. Это люди, которых он ценит, полагая, что для общества крайне важно, чтобы заслуги занимали подобающее им место.

Он от природы жаждет информации и стремится знать все, что достойно внимания человека, и поэтому у него всегда есть какая-то тема, о которой он желает услышать мнение ученых людей, время от времени вставляя собственное проницательное и меткое замечание, к великому восхищению слушателей. Таким образом, он приобрел немалый запас полезных знаний, так что невозможно задать ему вопрос на любую тему, с которой он был бы совершенно не знаком.

Он знает несколько языков. Испанский, как родной, занимает первое место, затем идут французский, немецкий, латынь и итальянский. Хотя он может выразить все, что хочет, на латыни, он не выучил ее настолько точно, чтобы временами не нарушать правила грамматики — недостаток, который можно порицать в литераторе, но, по моему скромному суждению, не стоит строго критиковать в императоре.

Никто не станет отрицать, что сказанное мною до сих пор — правда, но, возможно, некоторые будут сожалеть, что он не уделял больше внимания военным предприятиям и не снискал лавров на поле битвы. Турки, скажет такой человек, уже много лет бесчинствуют в Венгрии и опустошают землю повсюду, в то время как мы не оказываем никакой помощи, достойной нашего имени. Давно нам следовало выступить против них и позволить судьбе в одном генеральном сражении решить, кто будет хозяином. Такие люди, признаю, говорят смело, но я сомневаюсь, говорят ли они благоразумно. Давайте углубимся в этот вопрос. Мое мнение таково, что мы должны судить о талантах генералов или полководцев скорее по их планам, чем по результатам. Более того, в своих планах они должны учитывать время, свои собственные ресурсы, а также характер и мощь врага. Если бы враг обычного рода, не обладающий большим престижем, напал на наши территории, я откровенно признаюсь, было бы трусостью не выступить против него и не остановить его в генеральном сражении, при условии, что мы могли бы вывести в поле силы, равные его. Но если враг, о котором идет речь, является бичом, посланным гневом Божьим (как были Аттила в старину, Тамерлан на памяти наших дедов и османские султаны в наши времена), против которого ничто не может устоять и который сравнивает с землей каждое препятствие на своем пути, то противостоять такому врагу с немногочисленными и нерегулярными войсками, боюсь, было бы актом столь безрассудным, что заслуживал бы названия безумия.

Против нас стоит Сулейман I Великолепный, тот враг, которого его собственные подвиги и подвиги его предков сделали столь ужасным; он топчет почву Венгрии с 200 000 всадников, он находится у самых ворот Австрии, угрожает остальной Германии и ведет за собой все народы, простирающиеся от наших границ до границ Персии. Армия, которую он ведет, оснащена богатствами многих королевств. Из трех регионов, на которые разделен мир, нет ни одного, который не внес бы свою долю в наше уничтожение. Подобно удару молнии, он поражает, сокрушает и уничтожает все на своем пути. Войска, которые он ведет, — это обученные ветераны, привыкшие к его командованию; он наполняет мир ужасом своего имени. Подобно разъяренному льву, он всегда рыщет вокруг наших границ, пытаясь прорваться то в одном месте, то в другом. Из-за гораздо меньшей опасности многие народы, атакованные превосходящими силами, покидали свои родные земли и искали новые места обитания. Когда опасность мала, хладнокровие заслуживает лишь малой похвалы, но не ужасаться при натиске такого врага, в то время как мир оглашается грохотом рушащихся вокруг королевств, кажется мне признаком мужества, достойного самого Геркулеса. Тем не менее, героический Фердинанд I с непоколебимым мужеством держится на том же месте, не покидает свой пост и не отступает ни на дюйм с занятой позиции. Он хотел бы обладать такой силой, чтобы, не будучи обвиненным в безумии и только на свой личный риск, поставить все на карту сражения; но его великодушные порывы сдерживаются благоразумием. Он видит, какое разорение для его собственных вернейших подданных и, действительно, для всего христианского мира повлекло бы за собой любое поражение в столь важном предприятии, и считает неправильным удовлетворять свои личные наклонности ценой катастрофы, губительной для государства. Он размышляет, каким неравным было бы состязание, если бы 25 000 или 30 000 пехотинцев с добавлением небольшого отряда кавалерии были выставлены против 200 000 кавалеристов, поддерживаемых ветеранской пехотой. Результат, который следует ожидать от такого состязания, слишком ясно показывают ему примеры прежних времен: разгромы при Никополе и Варне, а также равнины Мохача, до сих пор белеющие костями перебитых христиан.

Генерал должен быть поистине новичком, если бросается в бой, не подсчитав свои силы или силы врага. А что следует потом, когда уже слишком поздно? Да просто то оправдание, непростительное для генерала, которое предваряется словами: «Но я никогда не думал»...

Имеет огромное значение, с каким врагом нам приходится сталкиваться; я не просил бы вас принять это утверждение, если бы оно не было подкреплено свидетельствами величайших полководцев. Цезарь, действительно, величайший мастер военного искусства, когда-либо существовавший, в изобилии продемонстрировал, как много зависит от этого, и приписал удаче Лукулла и Помпея то, что они встретились с такими трусливыми врагами и благодаря этому снискали свои лавры дешевой и легкой ценой. В единственный раз, когда он встретил такого врага в лице Фарнака, говоря как бы в шутку о подвиге, который не стоил ему никаких усилий и поэтому не заслуживал похвалы, он показал легкость своей победы депешей: «Veni, vidi, vici». Он не сказал бы то же самое, если бы ему пришлось воевать с этими народами в наши дни; в его время они были изнежены и сделаны женоподобными роскошью, но теперь они ведут скромную и суровую жизнь, приучены к голоду, жаре и холоду и обучены постоянным трудом и строгой системой дисциплины переносить любые лишения и приветствовать любую опасность.

Не без причины Ливий утверждает, что Александр Македонский вел бы войну с совсем другими результатами, если бы у него в качестве врагов были римляне, а не персы или невоинственные индийцы. Одно дело — вести войну с воинственными народами, и другое — сражаться с народами, разоренными роскошью или непривычными к оружию. Среди персов простые числа высоко ценились, но при столкновении с теми же персами оказалось, что больше хлопот доставляет перебить их, чем победить. Я считаю, что три победы Ганнибала — при Требии, Тразименском озере и Каннах — стоят гораздо выше всех подвигов Александра. Почему так? Первый одержал свои успехи над знаменитыми воинами, второму же пришлось иметь дело с изнеженными народами Азии.

Фабий Максим обладал не меньшим мужеством, чем Т. Семпроний, Г. Фламиний или Варрон, но большим здравомыслием. Тот благоразумный полководец знал, что не должен опрометчиво рисковать всем против врага, воспитанного в лагере, чья вся жизнь прошла в оружии, который был обучен в школе великих полководцев, который отличался столькими трофеями и которого сопровождала какая-то необычайная судьба или удача; промедление и возможность были абсолютно необходимы, чтобы сделать его поражение возможным. Когда ему приходилось бороться с таким врагом, единственной надеждой, которая у него оставалась, было избегать сражения до тех пор, пока не появится шанс сразиться с успехом. Тем временем он должен был противостоять врагу, держать его в узде и изматывать. В этом Фабий был настолько успешен, что, возможно, он имеет право на столь же большую заслугу в победе над Ганнибалом, как и сам Сципион, хотя последний одержал окончательную победу. Ибо кто может сказать, имел бы Сципион возможность победить при Заме, если бы Фабий не остановил победное шествие Ганнибала? И не следует считать победу, одержанную стратегией, менее значимой, чем ту, что добыта силой. Первая не имеет ничего общего с животными, вторая — имеет.

План императора Фердинанда I был таким же, как у Фабия Максима, и, соответственно, взвесив свои силы и силы Сулеймана I Великолепного, он пришел к выводу, что было бы верхом неполководческого искусства искушать судьбу и вступать в генеральное сражение с атакой столь могущественного врага. У него был другой путь, а именно — попытаться остановить его вторжение теми же средствами, какими мы воспользовались бы, чтобы сдержать разлив бурного потока, и, соответственно, он направил всю свою энергию на строительство стен, рвов и других укреплений.

Прошло сорок лет, более или менее, с тех пор как Сулейман I Великолепный в начале своего правления, после взятия Белграда, разгрома Венгрии и убийства короля Людовика, был уверен в получении не только этой провинции, но и тех, что за ее пределами; в этой надежде он осадил Вену и, возобновив войну, взял Гюнс и снова угрожал Вене, но на этот раз издалека. И все же чего он достиг своим могучим арсеналом оружия, своими безграничными ресурсами и бесчисленным воинством? Что ж, он не сделал ни одного шага в Венгрии вперед по сравнению со своим первоначальным завоеванием. Тот, кто привык покончить с могущественными королевствами за одну кампанию, завоевал в качестве награды за свои вторжения плохо укрепленные замки или незначительные деревни и заплатил высокую цену за любые фрагменты, которые он постепенно отрывал от огромной массы Венгрии. Вену он, конечно, видел однажды, но как это было в первый, так это было и в последний раз.

Говорят, что Сулейман I Великолепный положил сердце на три вещи, а именно: увидеть завершенным строительство своей мечети (которая действительно является дорогостоящим и красивым произведением), восстановив древние акведуки, дать Константинополю обильный запас воды и взять Вену. В двух из этих вещей его желания были исполнены, в третьей он был остановлен, и я надеюсь, будет остановлен. Вену он привык называть не иначе как своим позором и стыдом.

Но я возвращаюсь к тому пункту, от которого сделал это отступление, а именно к тому, что я не колеблюсь отвести Фердинанду I первое место среди генералов, поскольку, обладая ресурсами, совершенно неадекватными случаю, он никогда не дрогнул, но в течение многих долгих лет с удивительной стойкостью выдерживал атаки врага неординарного рода. Он сохранил значительную часть Венгрии для лучших дней; это, в моих глазах, больший подвиг, чем многие триумфы, одержанные при благоприятных обстоятельствах над покоренными королями и побежденными народами. Чем больше была его нужда в критический час, тем ярче сияло его мужество. Конечно, я не могу ожидать, что его поведение оценят те, кто думает, что всем следует рисковать в одном действии, без малейшего внимания ко времени, обстоятельствам или силе врага. Но любому другому должно казаться почти чудом, что такое открытое и незащищенное королевство, как Венгрия, и столь раздираемое гражданской войной, могло быть способно защищаться так долго и не перешло полностью под иго своего могущественного агрессора. То, что так много было сделано, полностью обязано особой милости Божьей, а под Ним — неустанному труду и тревожной заботе этого благоразумнейшего монарха.

В этой задаче с какими трудностями ему не приходилось сталкиваться, каждая из которых была тяжелее предыдущей! Враг был на виду, его друзья были далеко; помощь, которую посылал его брат Карл V, приходила издалека и прибывала слишком поздно; Германия, хотя и была ближе всего к пожару, устала оказывать помощь; наследственные земли были истощены своими взносами; уши многих христианских принцев были глухи к его голосу, когда он требовал помощи; хотя дело было жизненно важным для них, это было едва ли не последним, на что они собирались обратить внимание. И так в одно время, своей собственной доблестью, с силами, которые он мог собрать из Венгрии, Австрии и Богемии, в другое — ресурсами Империи, в третье — нанимая испанские или итальянские войска, он удерживал свои позиции, хотя и с огромными затратами. Линией гарнизонов он защищал границы Венгрии, которые простираются на пятнадцать дней пути, ибо он обязан всегда держать некоторые войска в строю, даже во время перемирия. Ибо временами бывают перемирия; и он снисходит, когда есть страх нападения султана, и у него нет других средств остановить его, до того, чтобы посылать послов и подарки, чтобы умилостивить его гнев, как лучший шанс спасти шеи несчастных венгров от грядущей бури.

Смешно полагать, что человек, так занятый, может наслаждаться хорошим ночным сном. Ради блага государства он должен отказаться от сна. Дела столь весомые требуют постоянной бдительности и великой тревоги. Вы можете подумать, что я сочиняю панегирик, но я пишу свое письмо со строгой исторической точностью.

Для управления этими делами у него есть министры, немногие, правда, но хорошие. Ведущие люди среди них, о которых вы, возможно, слышали, — это Иоганн фон Траутсон и Рудольф фон Харрах, оба из которых являются лицами исключительной верности и благоразумия.

Я закончу несколькими деталями его частной жизни. Он встает в пять часов, даже в самые суровые зимние месяцы, и после молитв и прослушивания мессы удаляется в совет, где посвящает себя государственным делам до времени обеда. Он занят тем же самым после обеда до ужина. Когда я говорю «ужин», я имею в виду не его собственный, а ужин его советников, ибо он сам никогда не ужинает и не принимает пищу чаще одного раза в день, и то скудно; он также не позволяет себе более свободно пить, довольствуясь тем, что заканчивает свой обед двумя кубками вина. С тех пор как он потерял жену, никакой другой женщине не было позволено занять ее место. Он не заботится о шутках и развлечениях, которыми многие привлекаются. Дураки, жонглеры, шуты, паразиты, любимцы, но также и проклятия обычных дворов, изгнаны из его дворца. Он избегает досуга и никогда не бывает праздным. Если, что случается редко, у него есть свободное время от дел, он посвящает его, как я упоминал ранее, беседам с достойными и учеными людьми, которыми он очень наслаждается. В частности, они стоят рядом с ним во время обеда и говорят с ним на различные темы.

Вы можете быть уверены, что не многие из его подданных пожелали бы сменить свой образ жизни на его, который столь скромен и суров. Ибо как редко можно найти человека, который не посвящает какую-то часть своей жизни удовольствиям? Кто бы с радостью перенес потерю всех своих развлечений? Кто не был бы в отвращении от того, чтобы провести свои последние годы посреди непрекращающихся дел и тревог — состояние, которое больше напоминает рабство, чем суверенитет? Но император иного мнения, и, беседуя со своими друзьями, имеет обыкновение говорить, что «не ради себя самого он был назначен Богом на столь важную должность; руль империи не был доверен ему для того, чтобы он мог валяться в удовольствиях и развлечениях; условия, на которых наследуются частные состояния, сильно отличаются от тех, что регулируют преемственность королевств и империй. Никому не запрещено использовать и наслаждаться преимуществами своего наследства, но все эти многочисленные народы были вверены Богом его попечению, чтобы он мог заботиться о них и нести труд, в то время как они наслаждаются плодами его трудов; чтобы он мог переносить бремя и зной дня, в то время как отдых и мир обеспечены для них».

Охота — единственное развлечение, в котором он когда-либо участвует, и то не столько ради удовольствия, сколько ради здоровья. Ибо, когда он чувствует, что его ум и тело требуют укрепления после долгого периода сидячей работы, он выбирает день, чтобы освежиться упражнениями на свежем воздухе и обилием свежего воздуха. В таких случаях, очень рано утром, летом на рассвете, зимой за несколько часов до восхода солнца, он отправляется на охоту, какая бы ни была погода. Иногда, однако, этому занятию посвящается только вторая половина дня. Я помню, как однажды слышал, как он сказал, когда я стоял рядом с ним за обедом: «Я сделал всю свою работу, я закончил все свои дела, я дошел до дна своей депешной сумки, в канцелярии не осталось ничего, что удерживало бы меня; остаток дня я проведу в физических упражнениях». И так он возвращается домой, когда ночь уже наступила, довольный тем, что убил кабана, или оленя, или, иногда, даже медведя, и, не принимая никакой пищи или питья, отходит ко сну, весь утомленный своими различными усилиями.

Поэтому абсурдно, чтобы кто-либо оглядывался с сожалением на Траяна, Вера и Феодосия и желал, чтобы такие замечательные императоры жили в наши времена. Я серьезно и торжественно заявляю, что верю, что в моем господине больше истинных достоинств, чем во всех троих вместе взятых.

Но мое восхищение столь великим человеком уносит меня слишком далеко. Не в моих планах говорить о его достоинствах, как они того заслуживают; это потребовало бы тома, а не письма, и потребовало бы талантов и способностей, которые далеко за пределами моих, но, поскольку я рассказал вам о других своих приключениях, я хотел, чтобы вы не оставались в неведении о характере императора, которому я служу. Я закончу тем, что является всеобщей молитвой в отношении святого и защитника нашего века — «Serus in cœlum redeat».

Что касается ваших запросов о греческих книгах и вашего письма о том, что вы слышали, будто я привез много диковинок и несколько редких животных, то среди них нет ничего, о чем стоило бы много упоминать. Я привез очень ручного ихневмона, животное, прославленное своей ненавистью к крокодилу и аспиду, и смертельной войной, которую оно ведет с ними. У меня также был удивительно красивый хорек, из тех, что называют соболями, но я потерял его в пути. Я также привез с собой несколько прекрасных породистых лошадей, чего никто до меня не делал, и шесть верблюдиц. Я привез несколько рисунков растений и кустарников, которые я храню для Маттиоли, но что касается самих растений и кустарников, то у меня их мало или вовсе нет. Ибо я послал ему много лет назад аир (Acorus calamus) и много других образцов. Ковры также, и лен, вышитый в вавилонской манере, мечи, луки и конская сбруя, и много безделушек, элегантно сделанных из кожи, которая обычно является лошадиной, и другие пустяковые образцы турецкой работы у меня есть, или, вернее, чтобы говорить более правильно, я должен сказать, были. Ибо, поскольку в этом великом собрании государей, как мужчин, так и женщин, здесь, во Франкфурте, я по своей собственной воле дарю много подарков многим людям в качестве комплиментов и мне стыдно отказывать многим другим, кто просит меня, то, что у меня осталось для себя, — это лишь немногое. Но, хотя я думаю, что другие мои дары были хорошо распределены, есть один, о котором я сожалею, что был столь расточителен, а именно бальзам, потому что врачи выразили сомнения в его подлинности, заявляя, что он не обладает всеми свойствами, которые, согласно Плинию, отмечают истинный бальзам, будь то потому, что сила очень старых растений, из которых он течет, была в некоторой степени ослаблена возрастом, или по какой-то другой причине. Это, по крайней мере, я знаю наверняка, что он вытекал из кустарников, которые культивируются в садах Матарии, близ Каира.

Перед тем как покинуть Константинополь, я послал испанского врача по имени Альбакар на Лемнос, чтобы он мог быть там 6 августа, при выкапывании той знаменитой земли, и так мог написать нам полный и достоверный отчет о ее местоположении и источнике, а также о способе ее извлечения и подготовки к использованию; что, я не сомневаюсь, он сделал бы, если бы ему не помешали обстоятельства, над которыми он не имел контроля. Долгое время я хотел переправиться туда, чтобы самому быть очевидцем. Поскольку турки не позволили мне сделать это, я приложил усилия, чтобы стать, по крайней мере, «уховидцем», если можно так выразиться.

Я также привожу с собой большую смесь древних монет, из которых я подарю самые замечательные моему господину.

У меня, кроме того, целые возы, целые корабельные грузы греческих рукописей. Есть, я полагаю, не намного меньше 240 книг, которые я отправил морем в Венецию, чтобы оттуда их перевезли в Вену, ибо их место назначения — Императорская библиотека. Есть некоторые, которыми не стоит пренебрегать, и много обычных. Я обыскал каждый уголок, чтобы собрать, в своего рода последнем сборе, все, что осталось от таких товаров. Единственное, что я оставил в Константинополе, — это экземпляр Диоскорида, очевидно, очень древняя рукопись, написанная повсюду унциальными буквами и содержащая рисунки растений, в которой, если я не ошибаюсь, есть также некоторые фрагменты Кратевы и трактат о птицах. Она принадлежит еврею, сыну Хамона, который был врачом Сулеймана I Великолепного, и я хотел купить ее, но был удержан ценой. Ибо он потребовал 100 дукатов, сумму, подходящую для императорского кошелька, но не для моего. Я не перестану давить на императора, пока не побужу его выкупить столь знаменитого автора из такого позорного рабства. Рукопись находится в очень плохом состоянии от повреждений временем, будучи настолько изъеденной червями снаружи, что вряд ли кто-нибудь, если бы нашел ее на дороге, взял бы на себя труд поднять ее.

Но мое письмо уже слишком длинное; ожидайте увидеть меня лично в самое ближайшее время; если что-то осталось рассказать, это будет прибережено для нашей встречи. Но не забудьте пригласить достойных и ученых людей встретиться со мной, чтобы приятная компания и полезная беседа могли послужить тому, чтобы стереть остатки ржавчины, которую я приобрел за время своего долгого пребывания среди турок. Прощайте.

Франкфурт, 16 декабря 1562 г.

СНОСКИ:

1 См. Прескотт, «Филипп II», книга IV, гл. I.

2 Общество наук, сельского хозяйства и искусств в Лилле уже несколько лет предлагает премию за эссе о жизни Бусбека.

3 См. Приложение, «Список изданий».

4 «Mêlanges à Histoire et de Littérature», том I, стр. 48, издание 1702 года. Автор — Ноэль д'Аргонн, писавший под псевдонимом де Виньоль-Марвиль.

5 Аир обыкновенный или ароматический.

6 См. «Четвертое турецкое письмо» ad finem.

7 Поскольку господин Рузьер был совершенно незнаком с окрестностями, господин Жан Далль, нынешний мэр Бусбека, выступил в роли его чичероне. Перед отъездом господин Рузьер выбрал старый дом в Комине, к которому прикрепил свою легенду; этот дом теперь показывают как место рождения посла, по авторитету человека, который не мог быть знаком с традициями этого места. С другой стороны, семья господина Далля проживала в окрестностях с незапамятных времен, и сам господин Далль последние двадцать лет проявлял живейший интерес к этому вопросу. Он говорит нам, что нет ни малейших доказательств, связывающих этот дом с Бусбеком, и что никто никогда не слышал об этой истории до публикации брошюры господина Рузьера в 1860 году.

8 То, что отца Бусбека звали Жорж, а не, как обычно предполагается, Жиль (Эгидий), установлено актом о легитимации, копия которого приведена в Приложении.

9 См. письмо к Буашо, приложенное к эльзевирскому изданию писем Бусбека из Франции.

10 См. Приложение, «Патент на рыцарство».

11 Ожье — имя древнего скандинавского героя, который занимает видное место в каролингском эпическом цикле. Жан Молине говорит о некоторых бургундских лучниках, которые проявили большое мужество в критический момент: «Et n’y avoit celui d’entre eux qui ne montrast mine d’estre ung petit Ogier» (Молине, гл. XXX). Оно было латинизировано в Augerius, отсюда некоторые пишут Auger.

12 Бусбек берет свое название от притока Лиса, который до сих пор называется Becque des bois.

13 Об этом и других документах, процитированных в этом разделе, см. «Histoire de Bousbecque» господина Далля.

14 Некоторые немногие следы, показывающие высокое положение ранних сеньоров, до сих пор можно найти в Бусбеке; среди них — прекрасный крест, изображение которого мы смогли дать во фронтисписе второго тома благодаря любезности господина Далля. Господин Далль считает его «la croix d’autel mobile qui était sans pied et sans hampe, qui l’on portait de la sacristie à l’autel au moment du saint sacrifice, et qui se plaçait sur un pied préparé d’avance» — «Histoire de Bousbecque», гл. XXXVIII.

15 О родословной Гислен см. «Histoire de Bousbecque» господина Далля, гл. IV. Вследствие того, что было несколько сеньоров с одним и тем же именем, необходимо будет называть их Жиль Гислен I и т. д.

16 Мари, дочь Жиля Гислена I, стала аббатисой Мессина. Ниже приводится отрывок из «Description de tout le Païs Bas» Л. Гвиччардини, Антверпен, 1567 г.: «Messine ha une tres-bonne et tres-ample Abbaye de femmes, de laquelle l’Abbesse est Dame du lieu, et de sa jurisdiction, tant au temporel qu’au spirituel».

17 Жанна де ла Клит была замужем за Жаном Аллюэном (Halewin), сеньором Аллюэна, родственником и близким соседом Бусбеков из Бусбека. Семьи были связаны с очень раннего времени браком Роже Аллюэна с Агнес де Бусбек; будет замечено, что бабушкой Жоржа и Жиля Гислен также была Аллюэн; более того, вследствие этого союза Бусбеки включили в свой герб герб Аллюэнов. Мы побоялись бы, однако, утверждать с уверенностью, что между ними и Жаном Аллюэном, мужем Жанны де ла Клит, существовало родство, если бы господин Лёридан, который является главным авторитетом по генеалогии на севере Франции, не исследовал этот вопрос для нас самым любезным образом. Результат его исследований поставил этот вопрос вне сомнений; Жан Аллюэн, Жорж и Жиль Гислен имели общего предка в лице Жака Аллюэна, сеньора Аллюэна в XIV веке. Что касается простого кузенства, то они были лишь дальними родственниками, все же легко понять, что два сеньора в XV веке, жившие в двух милях друг от друга, ценили бы и дорожили любым кровным родством, каким бы незначительным оно ни было.

18 Об этой битве см. Филипп де Коммин, книга VI, гл. 5, и Молине, гл. LXVI. Жан Молине был хронистом Бургундского двора с 1474 по 1506 год. Он — самый старательный писатель и представляет большую ценность из-за графических деталей, которые можно найти в его повествованиях. К сожалению для его репутации как летописца, он кое-где вставляет главы педантичной бессмыслицы, в которых часто делаются ссылки на святых календаря и героев мифологии. Но справедливо заметить, что количество пшеницы, которое можно найти, значительно превышает количество плевел, и что он держит свою пшеницу и плевелы отдельно и отчетливо. В своих исторических главах он никогда не предается этим причудам. Возможно, придворная мода требовала от него писать такие произведения, ибо Молине отнюдь не был слеп к ошибкам и заблуждениям своих покровителей, а также мог видеть юмористическую сторону их несчастий. Следующее описание заключения Максимилиана в Брюгге можно найти в «Recollection des merveilles advenues en nostre temps», написанной Молине.

‘Les moutons détentèrent

En son parc le berger,

Les chiens qui le gardèrent

Sont constraint d’eslonger.

Le berger prist figure

D’aigneau, mais ses brebis,

Dont il avait la cure,

Devindrent loups rabis.’

19 См. Молине, гл. CLXII.

20 См. Молине, гл. CLXIII.

21 См. Молине, гл. CLXIV.

22 См. Де Барант, «Histoire des Ducs de Bourgogne», VII, 428.

23 Поскольку фламандцы возражали против введения немецких войск в свою страну, этот приказ был крайне неблагоразумным.

24 «Le bourreau, qui volontiers entendit ces mots pour son gaing, et afin que la chose ne demourast à faire pour faulte de lui, monta soudainement sur le hourd où se firent les executions, et en attendant sa proie, estoit sorti d’espées et de bandeaux» — Молине, гл. CLXVII.

25 Те, кого вызвали, были Жеан ван Нинове Вотерграв, Виктор Ост де ла Туазон, Петер д'Аринк и двое других. Молине, гл. CLXIX. Сравнение этого списка с именами тех, кого вывели на казнь, покажет, что двое других (deux autres) были Жорж Гислен и Бонтемп.

26 Многие выражения, используемые Филиппом де Коммином, которые считаются устаревшими, являются просто идиомами Комина и его окрестностей, где историк провел раннюю часть своей жизни, и их до сих пор можно услышать в Бусбеке, Вервике, Аллюэне и других деревнях на берегах Лиса.

27 «Nul prince ne le passa jamais de désirer nourrir grans gens et les tenir bien reglez» — Филипп де Коммин, книга V, гл. 9.

28 См. Молине, гл. I.

29 Читатель вспомнит описание битвы при Нанси у Скотта в «Анне Гейерштейнской»; бургундцы были застигнуты врасплох ночью и перебиты швейцарцами.

30 Еще один памятник Жилю Гислену II можно найти в надписи на прекрасном реликварии (Chasse) из Бусбека, который антиквары считают работой XII или XIII века. «En ceste fiertre a de le sainte vraie crois et biaucop d’autres dimtes, laquelle a faict réparer noble homme Gilles Gisselins: proés pour lui».

31 Об описании Жанны де ла Клит см. стр. 27.

32 Об описании должности écuyer trenchant см. стр. 59.

33 Леонора (как ее называет Бусбек), иначе Элеонора, вышла замуж в 1519 году за Эмануэля, короля Португалии, и осталась вдовой с одной дочерью в 1521 году. Она вышла замуж за Франциска I, короля Франции, в 1530 году, потеряла своего второго мужа в 1547 году и умерла в феврале 1558 года.

34 Елизавета, или Изабелла, вышла замуж за Кристиана II Датского в 1515 году и умерла в 1526 году.

35 Дюпон (Mémoires de Philippe de Comines, III, 180) приводит интересный документ, который связывает Жоржа Аллюэна с Филиппом де Коммином. Последний был подопечным прадеда Жоржа Аллюэна, но счета относительно управления его имуществом так и не были закрыты. Это, несомненно, было связано с дезертирством Филиппа де Коммина и неспокойным состоянием Фландрии, но 7 июля 1519 года Жорж Аллюэн выплатил причитающийся остаток после вычета расходов на его образование и получил расписку в получении оного.

36 Эти подробности относительно семьи Филиппа де Коммина, Жанны де ла Клит и Жоржа Аллюэна мы обязаны любезности господина Лёридана, архивариуса Рубе. Опубликованные до сих пор отчеты содержат явные ошибки. Например, Дюпон представляет Жанну де Вазьер как даму де Комин и де Аллюэн, а когда имущество переходит к Жанне де ла Клит, она является только дамой де Комин и в качестве таковой выходит замуж за сеньора де Аллюэн. Отчет господина Лёридана о сеньорах де Комин появится в ближайшее время в четырнадцатом томе «Bulletin de la Commission historique du Nord» под названием «Recherches sur les Sires de Comines».

37 Де Барант, «Histoire des Ducs de Bourgogne», XI, 196.

38 Филипп де Коммин, книга VI, гл. 2.

39 Молине, гл. LIX.

40 Аллюэны составляли многочисленную и могущественную семью, главой которой был сеньор де Аллюэн. Говорят, что в битве при Гавре в 1453 году Жан Аллюэн, муж Жанны де ла Клит, привел на поле сорок четыре рыцаря, каждый из которых был по крови и каждый из которых носил имя Аллюэн. Ле Гле, «Catalogue descriptif des manuscrits de la Bibliothèque de Lille», предисловие, XVIII.

41 Жанна де ла Клит была возведена в достоинство виконтессы де Ньипор.

42 Жорж Аллюэн был однажды отправлен в качестве чрезвычайного посла к Генриху VIII Английскому. Подобно Вельтвику (см. стр. 54), он, по-видимому, был совместным посланником братьев Карла V и Фердинанда I. Фоппенс в своей «Bibliotheca Belgica» говорит, что он был послан императором. С этим утверждением сравните следующий отрывок из письма лорда Бернерса к Уолси, датированного Кале, 29 июня 1524 года: «В эту среду, 29-го, в Кале прибыл монсеньор де Аллюэн от эрцгерцога Острийского (Фердинанда) с 20 всадниками». Аллюэн просит Бернерса сообщить кардиналу о его прибытии и намерен переправиться, как только сможет получить охранную грамоту. См. «Letters and Papers of the Reign of Henry VIII» Брюэра, том IV, часть 1, стр. 191.

43 Опубликовано в Страсбурге, 1512 г.

44 Следующая надпись была помещена над гробницей Деспотера в церкви Комина:—

Epitaphium doctissimi viri JOHANNIS DESPAUTERII, quondam hujus oppidi ludi-magister. Hic jacet unoculus visu præstantior Argo, Flandrica quem Ninove protulit et caruit. Obiit 1520. Requiescat in pace.

Ниже приводится вольный перевод его эпитафии, несколько расширенный.

Underneath this stone doth lie

The famous master of one eye,

That eye it served him for a hundred,

To catch his scholars when they blundered.

His birthplace is at Ninove seen,

His fame and glory in Comines.

45 Знаменитая «Ἐγκώμιον Μωρίας» («Похвала глупости»), посвященная сэру Томасу Мору. Жорж Аллюэн опубликовал французский перевод этой работы.

46 Это посещение Эразма в Лёвене упоминается в «Жизни Ульриха фон Гуттена» Штрауса, английский перевод, стр. 215.

47 Эти заметки до сих пор хранятся в библиотеке собора в Аррасе.

48 См. «Histoire de Bousbecque» господина Далля, гл. VI.

49 См. стр. 141.

50 Цель этого заявления — показать, что Даниэль де Круа не имел намерения нападать на Десрумо. Отчет явно составлен так, чтобы представить дело молодого сеньора в наиболее благоприятном свете.

51 Де Ликерке, после взятия Кортрейка (см. стр. 17), убил сеньора де Элля, который захватил замок, пока первый был занят наблюдением за казнью. Жан Молине глубоко тронут мыслью о том, что тот умер, не успев исповедаться: «Lui féru d’une espée trois cops en la teste, tellement qu’il morut illec sans confession, qui fut chose piteuse et lamentable» — Молине, гл. CLXIII.

52 Это был не первый случай, когда кто-то из рода Гислен из Бусбека осмеливался не согласиться со своим графом. См. стр. 25.

53 Копия документа приведена в Приложении.

54 Памятники в церкви Бусбека свидетельствуют о том, что после смерти Бусбека семья Эспиэль находилась в довольно хорошем материальном положении; один из них был бургомистром деревни. Из этого господин Далль делает вывод, что Бусбек не забывал семью своей матери. — Histoire de Bousbecque, гл. xxvii.

55 См. Мотли, «Восстание Нидерландской республики», i. 6.

56 «Недалеко от Мессины на Лисе находится деревня Комин с хорошим замком, где есть очень прекрасная и очень благородная библиотека, собранная Жоржем, сеньором Аллюэном и де Комином, весьма ученым дворянином, который среди прочих своих достойных и похвальных трудов постоянно поддерживал и опекал ученых и добродетельных людей». — Л. Гвиччардини, Description de tout le Païs bas, стр. 311.

57 Здесь предпринята попытка передать взгляды Эразма так, как они могли бы предстать перед таким умом, как у Жоржа Аллюэна. Идеи в значительной степени заимствованы из работы Нисара «Возрождение и Реформация», к которой было добавлено немного местного колорита, и они предлагаются в качестве объяснения нейтралитета Бусбека в отношении религиозных разногласий, которые привели его соотечественников в противоположные лагеря.

58 «Монах встревожен, разъярен посреди этого всеобщего возрождения словесности и искусств; он опускает свои тяжелые веки перед светом воскрешенной античности, подобно ночной птице перед днем». — Нисар, «Возрождение и Реформация», i. 55. «Гений античности, изгоняющий перед собой густой мрак невежества». — «Возрождение и Реформация», i. 66.

59 «Но что особенно сделало Эразма ненавистным монахам, так это его литературная роль, столь блестящая и активная. Как ни странно, он, возможно, вызвал больше ненависти своими мирными трудами по античности, чем своей критикой монашеских нравов и институтов, своими насмешками над пышностью внешнего культа, своими полуеретическими намеками против некоторых догматов, освященных даже христианами просвещенной веры. С чем это связано? Неужели наука пугает невежество больше, чем сомнение — веру? Была ли вера монахов, внешняя, дисциплинарная, так сказать, но отнюдь не глубокая, более терпимой, чем их невежество? Наконец, было ли для них меньше опасности в шуме религиозных разногласий, чем в ярком свете, проливаемом словесностью на современный мир, вернувшийся на великий путь традиции?» — «Возрождение и Реформация», i. 63-4.

60 Эразм был по натуре чрезвычайно робким, «animo pusillo», как он описывает себя в письме к Колету (Ep. xli.). Пиша Жоржу Аллюэну, он, по-видимому, восхищен тем, что тот перевел «Похвалу глупости» (Ἐγκώμιον Μωρίας), но он отнюдь не желал терпеть ненависть, возникшую после публикации его сатиры на французском языке. Он полностью перекладывает ответственность на своего друга. Несомненно, он полагал, что плечи сеньора де Комина шире его собственных. (См. Ep. cclxxxiv. к аббату Антонию де Бержу.) «После этого я узнал от некоторых, что меня сильно взволновало, что ты на меня за что-то сердишься, полагаю, из-за "Глупости", которую достопочтенный муж Жорж Аллюэн, вопреки моим отговорам и предостережениям, перевел на французский, то есть сделал из моей свою, добавив, убрав и изменив то, что хотел». 13 декабря 1517 г.

61 См. Приложение. Легитимация Ожье Гислена де Бусбека. Патент датирован 24 ноября 1540 года. Интересно знать, что как раз перед этой датой Карл совершал поездку по окрестностям Бусбека. Он был в Генте 1 ноября, в Ауденарде 2-го, в Кортрейке 3-го, в Турне 5-го, в Лилле 7-го и в Ипре 9-го. (Journal des Voyages de Charles Quint. Par J. de Vandenesse.) Вероятно, отец Ожье воспользовался случаем, чтобы получить от Императора грамоту о легитимации.

62 Одно из наиболее примечательных применений этой теории относится к военному искусству. Бусбек написал трактат «О военном искусстве против турок». В нем он постоянно ссылается как на авторитеты на великих полководцев Греции и Рима; некоторые могут улыбнуться, читая его труд, и вообразить, что тактика Цезаря и Александра неуместна во времена пороха и пушечных ядер, но следующий отрывок покажет, как один из его соотечественников успешно следовал принципу, который он, возможно, в первую очередь почерпнул из труда Бусбека. «Людвиг Вильгельм Нассауский чувствовал, что старое военное искусство умирает и что его нечем заменить. Он возродил на болотах Фрисландии старые маневры, быстроту поворотов, укрепление, не разрывая рядов или колонн, с помощью которых древние римляне совершили так много отличной работы в свое время и которые, казалось, были полностью преданы забвению. Старые полковники и ротмистры, которые никогда не слышали о Льве Фракийском или македонской фаланге, улыбались и пожимали плечами... но настал день, когда они не смеялись, ни друзья, ни враги». — Мотли, «Соединенные Нидерланды», iii. 4; см. также «Соединенные Нидерланды», iv. 34.

63 Его современник, Л. Гвиччардини, говорит о нем в своей книге, опубликованной в 1567 году: «Он человек мудрый и благоразумный: по этой причине он был многократно отправляем посланником государями в различные места для весьма важных дел, и даже Императором Фердинандом к Сулейману, Императору турок, где он вел в течение восьми лет непрерывно дела христианства с такой верностью и преданностью, что, помимо благоволения, которое он приобрел у своего государя, был прозван самими турками "Честным человеком"». — Description de tout le Païs bas, стр. 311.

64 По пути в Константинополь некоторые из его эскорта жаловались, что его слуги не проявляют должного уважения к бумаге — непростительное преступление в глазах турка. Другой мог бы начать спорить, но Бусбек прекрасно понимал людей, с которыми имел дело. Он молча признал чудовищность проступка; «но», добавил он, «чего вы ожидаете от парней, которые едят свинину?» Этот аргумент был в их глазах неопровержимым.

65 Рустем-паша однажды прислал Бусбеку прекрасную дыню, сказав ему, что в Белграде таких плодов в изобилии; дыня должна была олицетворять пушечное ядро, и послание было равносильно угрозе войны. Бусбек горячо поблагодарил его за подарок и в то же время воспользовался случаем, чтобы заметить, что белградские дыни очень малы по сравнению с теми, что выращивают в Вене!

66 Дон Педро Лассо де Кастилья был внуком дона Педро де Кастильи, который претендовал на происхождение от незаконнорожденного сына Педро Жестокого, короля Кастилии. Дед женился на Каталине Лассо и жил в Мадриде в 1494 году. Его сын, дон Педро Лассо де Кастилья, женился на даме из знатного рода Аро, и трое их детей были на службе у Фердинанда и его сына. Франсиско был главным мажордомом Марии, жены императора Максимилиана, и сопровождал ее дочь, Анну Австрийскую, в Испанию в 1570 году. Диего одно время был послом Фердинанда в Риме, в то время как Педро служил Фердинанду с детства и сопровождал его в Германию, когда тот покинул Испанию после смерти своего деда Фердинанда. Он стал его шталмейстером и воспитателем его сына Максимилиана, в доме которого впоследствии занимал пост главного мажордома. Он был посвящен в рыцари ордена Сантьяго в Брюсселе патентом, датированным 26 марта 1549 года. (См. Кинтана, Historia de Madrid.) Этот отчет был дан более подробно, потому что часто утверждалось, что начальником Бусбека был Пьер Лассо, уроженец Лилля; мы не можем найти никаких следов такого человека.

С другой стороны, о после Фердинанда часто упоминается в «Календаре государственных бумаг времен правления Марии» (том ii, стр. 78, 90, 94 и т. д.) как о доне Педро Лассо де Кастелья (Кастилья). См. также «Путешествие Филиппа II в Англию» Муньоса. Этот редкий труд, написанный современником, был переиздан в Мадриде в 1877 году под наблюдением дона Паскуаля де Гаянгоса, чьей любезностью мы обязаны этой ссылкой.

67 См. «Календарь государственных бумаг времен правления Марии», том ii, стр. 90.

68 См. стр. 75.

69 Это письмо датировано Дувром, 6 октября 1554 года. См. «Календарь государственных бумаг времен правления Марии», том ii, стр. 125.

70 См. Приложение. Очерк истории Венгрии; см. также «Маршруты».

71 См. «Очерк истории Венгрии».

72 Сравните помилование Жана Даэля в Приложении с историей о греческом стюарде и улитках, стр. 122.

73 Л. Гвиччардини говорит о нидерландцах: «Большая часть людей имеет некоторое начальное грамматическое образование, и почти все, даже вплоть до деревенских жителей, умеют читать и писать». — Description de tout le Païs bas, стр. 34.

74 Кваккельбен означает птицелов; это имя до сих пор распространено в Кортрейке.

75 Мы пользуемся этой возможностью, чтобы объяснить, как получается, что в этой «Жизни Бусбека», в которой так много места отведено описанию его родственников, сравнительно малая часть посвящена самому человеку. Письма Бусбека в значительной степени являются автобиографией. Было бы невозможно предвосхитить их содержание, не лишив их свежести.

76 См. Приложение «Маршруты».

77 Он был послом двух королев, т.е. Марии, королевы Венгрии, и Леоноры, королевы Португалии и Франции, сестер Карла V и Фердинанда, которые после своего вдовства жили вместе в Нидерландах до отречения Карла V, когда они сопровождали своего брата в Испанию.

78 Ecuyer (escuier) trenchant. Первое из этих слов дает производные для двух английских титулов: (1) squire (оруженосец), (2) sewer (стольник); первое является эквивалентом écuyer, а второе — écuyer trenchant. Должность стольника (écuyer trenchant) упоминается Мильтоном в «Потерянном рае», кн. ix, где поэт говорит о...