«Жизнь и письма Льюиса Кэрролла (преподобного Ч. Л. Доджсона)»

ЖИЗНЬ И ПИСЬМА ЛЬЮИСА КЭРРОЛЛА (ПРЕПОДОБНОГО Ч. Л. ДОДЖСОНА)

СТЮАРТ ДОДЖСОН КОЛЛИНГВУД, БАКАЛАВР ГУМАНИТАРНЫХ НАУК, КРАЙСТ-ЧЕРЧ, ОКСФОРД

С иллюстрациями

ИЗДАТЕЛЬСТВО THE CENTURY CO. НЬЮ-ЙОРК, MDCCCXCIX

TO THE

CHILD FRIENDS

OF

LEWIS CARROLL

AND TO ALL WHO LOVE HIS WRITINGS

THIS BOOK IS DEDICATED

Lewis Carroll.

Frontispiece.

CONTENTS

ПРЕДИСЛОВИЕ

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

ГЛАВА I (1832—1850)

Lewis Carroll's forebears—The Bishop of Elphin—Murder of Captain Dodgson—Daresbury—Living in "Wonderland"—Croft—Boyish amusements—His first school-Latin verses—A good report—He goes to Rugby—The Rectory Umbrella—"A Lay of Sorrow "

ГЛАВА II (1850—1860)

Matriculation at Christ Church—Death of Mrs. Dodgson—The Great Exhibition—University and College Honours—A wonderful year—A theatrical treat—Misch-Masch—The Train—College Rhymes—His nom de plume—"Dotheboys Hall"—Alfred Tennyson—Ordination—Sermons—A visit to Farringford—"Where does the day begin?"—The Queen visits Oxford

ГЛАВА III (1861—1867)

Jowett—Index to "In Memoriam"—The Tennysons—The beginning of "Alice"—Tenniel—Artistic friends—"Alice's Adventures in Wonderland"—"Bruno's Revenge"—Tour with Dr. Liddon—Cologne—Berlin architecture—The "Majesty of Justice"—Peterhof—Moscow—A Russian wedding—Nijni—The Troitska Monastery—"Hieroglyphic" writing—Giessen

ГЛАВА IV (1868—1876)

Death of Archdeacon Dodgson—Lewis Carroll's rooms at Christ Church—"Phantasmagoria"—Translations of "Alice"—"Through the Looking-Glass"—"Jabberwocky" in Latin—C.S. Calverley—"Notes by an Oxford Chiel"—Hatfield—Vivisection—"The Hunting of the Snark"

ГЛАВА V (1877—1883)

Dramatic tastes—Miss Ellen Terry—"Natural Science at Oxford"—Mr. Dodgson as an artist—Miss E.G. Thomson—The drawing of children—A curious dream—"The Deserted Parks"—"Syzygies"—Circus children—Row-loving undergraduates—A letter to The Observer—Resignation of the Lectureship—He is elected Curator of the Common Room—Dream-music.

ГЛАВА VI (1883—1887)

"The Profits of Authorship"—"Rhyme? and Reason?"—The Common Room Cat—Visit to Jersey—Purity of elections—Parliamentary Representation—Various literary projects—Letters to Miss E. Rix—Being happy—"A Tangled Tale"—Religious arguments—The "Alice" Operetta—"Alice's Adventures Underground"—"The Game of Logic"—Mr. Harry Furniss.

ГЛАВА VII (1888—1891)

A systematic life—"Memoria Technica"—Mr. Dodgson's shyness—"A Lesson in Latin"—The "Wonderland" Stamp-Case—"Wise Words about Letter-Writing"—Princess Alice—"Sylvie and Bruno"—"The night cometh"—"The Nursery 'Alice'"—Coventry Patmore—Telepathy—Resignation of Dr. Liddell—A letter about Logic.

ГЛАВА VIII (1892—1896)

Mr. Dodgson resigns the Curatorship—Bazaars—He lectures to children—A mechanical "Humpty Dumpty"—A logical controversy—Albert Chevalier—"Sylvie and Bruno Concluded"—"Pillow Problems"—Mr. Dodgson's generosity—College services—Religious difficulties—A village sermon—Plans for the future—Reverence—"Symbolic Logic"

ГЛАВА IX (1897—1898)

Logic-lectures—Irreverent anecdotes—Tolerance of his religious views—A mathematical discovery—"The Little Minister"—Sir George Baden-Powell—Last illness—"Thy will be done"—"Wonderland" at last!—Letters from friends—"Three Sunsets"—"Of such is the kingdom of Heaven"

ГЛАВА X ДЕТИ-ДРУЗЬЯ

Mr. Dodgson's fondness for children—Miss Isabel Standen—Puzzles—"Me and Myself"—A double acrostic—"Father William"—Of drinking healths—Kisses by post—Tired in the face—The unripe plum—Eccentricities—"Sylvie and Bruno"— Mr. Dodgson is going on well"

ГЛАВА XI ТО ЖЕ — продолжение

Books for children—"The Lost Plum-Cake"—"An Unexpected Guest"—Miss Isa Bowman—Interviews—"Matilda Jane"—Miss Edith Rix—Miss Kathleen Eschwege

БИБЛИОГРАФИЯ

УКАЗАТЕЛЬ

ПРИМЕЧАНИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я принял приглашение братьев и сестер Льюиса Кэрролла написать эти мемуары без излишней самоуверенности. Я прекрасно осознаю, что путь биографа полон ловушек и что для него suppressio veri (сокрытие истины) почти неизбежно влечет за собой suggestio falsi (внушение лжи) — малейшее упущение может исказить всю картину.

Написать биографию Льюиса Кэрролла так, как она должна быть написана, — задача, требующая опыта и проницательности гораздо больших, чем те, на которые я могу претендовать, и даже мастеру было бы трудно адекватно представить столь сложную личность. По крайней мере, я сделал все возможное, чтобы оправдать их выбор, и если я каким-либо образом невольно нанес ущерб памяти моего дяди, надеюсь, читатели простят меня.

Моя работа была для меня истинным удовольствием. Несмотря на то, что при жизни мистера Доджсона я считал, что знаю его близко, после его смерти я, кажется, узнал его еще лучше. Если эти мемуары помогут другим его почитателям полнее узнать человека, которого стоило лишь узнать, чтобы полюбить, значит, я писал не зря.

Я пользуюсь этой возможностью, чтобы поблагодарить тех, кто любезно помогал мне в работе, и прежде всего я должен упомянуть моего бывшего учителя, преподобного Уотсона Хаггера, магистра гуманитарных наук, которому мои читатели обязаны разделами этой книги, посвященными математическим трудам мистера Доджсона. Я глубоко признателен родственникам мистера Доджсона, а также всем тем его добрым друзьям и другим лицам, которые столь многим помогли мне в моем нелегком труде. В частности, я могу назвать имена Е. К. В. герцогини Олбани; мисс Доры Эбди; миссис Эджертон Аллен; преподобного Ф. Х. Аткинсона; сэра Дж. Бэден-Пауэлла, члена парламента; мистера А. Болла; преподобного Т. Вера Бэйна; миссис Бенни; мисс Блейкмор; сестер Боумен; миссис Бойс; миссис Бремер; миссис Брайн; мисс Мэри Браун; миссис Калверли; мисс Гертруды Чатауэй; миссис Честер; мистера Дж. К. Кроппера; мистера Роберта Дэвиса; мисс Десимы Доджсон; сестер Даймс; миссис Эшвеге; миссис Фуллер; мистера Гарри Фёрнисса; преподобного К. А. Гудхарта; миссис Харгривс; мисс Роуз Харрисон; мистера Генри Холидея; преподобного Г. Хопли; мисс Флоренс Джексон; преподобного А. Кингстона; миссис Китчин; миссис Фрейлиграт-Крокер; мистера Ф. Мадана; миссис Мейтленд; мисс М. Э. Мэннерс; мисс Аделаиды Пейн; миссис Портер; мисс Эдит Рикс; преподобного К. Дж. Робинсона, доктора богословия; мистера С. Роджерса; миссис Раунд; мисс Изабель Стенден; мистера Л. Сарджента; мисс Гейнор Симпсон; миссис Саутвелл; сэра Джона Тенниела; мисс Э. Гертруды Томсон; миссис Вудхаус и миссис Вайпер.

За помощь в составлении библиографической главы и некоторых других частей книги я выражаю благодарность мистеру Э. Бакстеру (Оксфорд), управляющему издательством Оксфордского университета, мистеру А. Дж. Лоуренсу (Регби), компании «Макмиллан и Ко» (Лондон), мистеру Джеймсу Паркеру (Оксфорд) и компании «Уорд, Лок и Ко» (Лондон).

В отрывках из дневника и переписки мистера Доджсона, которые я привожу, можно заметить, что курсив использовался довольно свободно для выделения слов, которые он подчеркивал. Использование курсива было столь характерной чертой его литературного стиля, что, как заметит любой, кто читал его книги, без этой помощи риторический эффект, которого он всегда стремился достичь, был бы серьезно нарушен.

С. ДОДЖСОН КОЛЛИНГВУД ГИЛФОРД, сентябрь 1898 г.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

LEWIS CARROLL — Frontispiece

From a photograph.

ARCHDEACON DODGSON AS A YOUNG MAN

From a miniature, painted about 1826.

DARESBURY PARSONAGE, LEWIS CARROLL'S BIRTHPLACE

From a photograph by Lewis Carroll.

LEWIS CARROLL, AGED 8

From a silhouette.

MRS. DODGSON, LEWIS CARROLL'S MOTHER

From a silhouette.

CROFT RECTORY; ARCHDEACON DODGSON AND FAMILY IN FOREGROUND

From a photograph by Lewis Carroll, 1856.

TOY STATION IN GARDEN AT CROFT

From a photograph.

ARCHBISHOP TAIT

From a photograph by Elliott and Fry.

"THE ONLY SISTER WHO WOULD WRITE TO HER BROTHER"

From a drawing by Lewis Carroll.

"THE AGE OF INNOCENCE".

From a drawing by Lewis Carroll.

"THE SCANTY MEAL"

From a drawing by Lewis Carroll.

"THE FIRST EARRING"

From a drawing by Lewis Carroll.

ILLUSTRATIONS TO "LAYS OF SORROW," NO. 2

From drawings by Lewis Carroll.

EXTERIOR OF CHRIST CHURCH

From a photograph.

GRAVE OF ARCHDEACON AND MRS. DODGSON IN CROFT CHURCHYARD

From a photograph.

LEWIS CARROLL, AGED 23

From a photograph.

ARCHDEACON DODGSON

From a photograph.

ARCHBISHOP LONGLEY

From a photograph by Lewis Carroll.

"ALAS! WHAT BOOTS—"

From a drawing by Lewis Carroll.

ALFRED TENNYSON

From a photograph by Lewis Carroll, 1857.

THE BISHOP OF LINCOLN

From a photograph by Lewis Carroll, 1875.

BISHOP WILBERFORCE

From a photograph by Lewis Carroll, 1860.

ALICE LIDDELL AS "THE BEGGAR-CHILD"

From a photograph by Lewis Carroll, 1858.

SKETCH FROM ST. LEONARD'S CONCERT-ROOM

From a drawing by Lewis Carroll.

GEORGE MACDONALD AND HIS DAUGHTER LILY

From a photograph by Lewis Carroll, 1863.

MRS. ROSSETTI AND HER CHILDREN, DANTE GABRIEL, CHRISTINA, AND WILLIAM

From a photograph by Lewis Carroll, 1863.

LORINA, ALICE, AND EDITH LIDDELL

From a photograph by Lewis Carroll.

GEORGE MACDONALD

From a photograph by Lewis Carroll, 1870.

J. SANT, R.A.

From a photograph by Lewis Carroll, 1866.

HOLMAN HUNT

From a photograph by Lewis Carroll, 1860.

SIR JOHN MILLAIS

From a photograph by Lewis Carroll, 1865.

CHARLOTTE M. YONGE

From a photograph by Lewis Carroll, 1866.

CANON LIDDON

From a photograph by Lewis Carroll, 1867.

"INSTANCE OF HIEROGLYPHIC WRITING OF THE DATE 1867"

From a sketch by Lewis Carroll.

SIR JOHN TENNIEL

From a photograph by Bassano.

LEWIS CARROLL'S STUDY AT CHRIST CHURCH, OXFORD

From a photograph.

PROFESSOR FARADAY

From a photograph by Lewis Carroll, 1860.

JUSTICE DENMAN

From a photograph by Lewis Carroll, 1873.

LORD SALISBURY AND HIS TWO SONS

From a photograph by Lewis Carroll, 1870.

FACSIMILE OF A LETTER FROM SIR JOHN TENNIEL TO LEWIS

CARROLL, DATED JUNE 1, 1870

JOHN RUSKIN

From a photograph by Lewis Carroll, 1875.

HENRY HOLIDAY IN HIS STUDIO

From a photograph.

LEWIS CARROLL

From a photograph.

ELLEN TERRY

From a photograph by Lewis Carroll.

TOM TAYLOR

From a photograph by Lewis Carroll, 1863.

KATE TERRY

From a photograph by Lewis Carroll, 1865.

MISS E. GERTRUDE THOMSON

From a photograph.

DR. LIDDELL

From a photograph by Hill & Saunders.

"RESPONSIONS"

From a photograph by A.T. Shrimpton.

DREAMLAND.

Song.

Words by LEWIS CARROLL.

Music by C.E. HUTCHINSON.

H. FURNISS

From a photograph.

"BALBUS AND THE DRAGON"

From a crayon drawing by the Rev. H.C. Gaye.

MEDLEY OF TENNIEL'S ILLUSTRATIONS IN "ALICE"

From an etching by Miss Whitehead.

FACSIMILE OF A LETTER FROM H. FURNISS TO LEWIS CARROLL,

DATED AUGUST 23, 1886.

SYLVIE AND BRUNO

From a drawing by Henry Holiday.

FACSIMILE OF PROGRAMME OF "ALICE IN WONDERLAND" PRODUCED

AT THE ROYAL GLOBE THEATRE, DECEMBER 26, 1888.

"THE MAD TEA PARTY"

From a photograph by Elliott and Fry.

THE LATE DUKE OF ALBANY

From a photograph by Lewis Carroll, 1875.

THE DEAN OF CHRIST CHURCH

From a photograph by Hill & Saunders.

THE MECHANICAL "HUMPTY DUMPTY"

From a photograph.

LEWIS CARROLL

From a photograph.

THE CHESTNUTS, GUILDFORD

From a photograph.

LEWIS CARROLL'S GRAVE

From a photograph.

LORINA AND ALICE LIDDELL

From a photograph by Lewis Carroll.

ALICE LIDDELL

From a photograph by Lewis Carroll.

XIE KITCHIN

From a photograph by Lewis Carroll.

XIE KITCHIN AS A CHINAMAN

From a photograph by Lewis Carroll.

ALICE AND THE DORMOUSE

From a photograph by Elliott and Fry.

FACSIMILE OF A "LOOKING-GLASS" LETTER FROM LEWIS CARROLL TO MISS EDITH BALL

ARTHUR HUGHES AND HIS DAUGHTER AGNES

From a photograph by Lewis Carroll, 1863.

"WHAT I LOOK LIKE WHEN I'M LECTURING"

From a drawing by Lewis Carroll.

ГЛАВА I

(1832—1850)

Lewis Carroll's forebears—The Bishop of Elphin—Murder of Captain Dodgson—Daresbury—Living in "Wonderland"—Croft—Boyish amusements—His first school-Latin verses—A good report—He goes to Rugby—The Rectory Umbrella—"A Lay of Sorrow."

ARCHDEACON DODGSON

AS A YOUNG MAN

Семья Доджсонов, по-видимому, долгое время была связана с севером Англии, и еще совсем недавно одна из ветвей семьи проживала в Стабб-холле, недалеко от Барнард-Касла.

В начале прошлого века некий преподобный Кристофер Доджсон занимал церковный приход в Йоркшире. Его сын, Чарльз, также принял духовный сан и некоторое время был наставником сына тогдашнего герцога Нортумберлендского. В 1762 году покровитель представил его к приходу в Элсдоне, Нортумберленд, — приходу, который, как обнаружил мистер Доджсон, был отнюдь не завидным. Следующие выдержки из его писем различным членам семьи Перси интересны тем, что дают некоторое представление о жизни сельского священника сто лет назад:

I am obliged to you for promising to write to me, but don't give yourself the trouble of writing to this place, for 'tis almost impossible to receive 'em, without sending a messenger 16 miles to fetch 'em.

'Tis impossible to describe the oddity of my situation at present, which, however, is not void of some pleasant circumstances.

A clogmaker combs out my wig upon my curate's head, by way of a block, and his wife powders it with a dredging-box.

The vestibule of the castle (used as a temporary parsonage) is a low stable; above it the kitchen, in which are two little beds joining to each other. The curate and his wife lay in one, and Margery the maid in the other. I lay in the parlour between two beds to keep me from being frozen to death, for as we keep open house the winds enter from every quarter, and are apt to sweep into bed to me.

Elsdon was once a market town as some say, and a city according to others; but as the annals of the parish were lost several centuries ago, it is impossible to determine what age it was either the one or the other.

There are not the least traces of the former grandeur to be found, whence some antiquaries are apt to believe that it lost both its trade and charter at the Deluge.

... There is a very good understanding between the parties [he is speaking of the Churchmen and Presbyterians who lived in the parish], for they not only intermarry with one another, but frequently do penance together in a white sheet, with a white wand, barefoot, and in the coldest season of the year. I have not finished the description for fear of bringing on a fit of the ague. Indeed, the ideas of sensation are sufficient to starve a man to death, without having recourse to those of reflection.

If I was not assured by the best authority on earth that the world is to be destroyed by fire, I should conclude that the day of destruction is at hand, but brought on by means of an agent very opposite to that of heat.

I have lost the use of everything but my reason, though my head is entrenched in three night-caps, and my throat, which is very bad, is fortified by a pair of stockings twisted in the form of a cravat.

As washing is very cheap, I wear two shirts at a time, and, for want of a wardrobe, I hang my great coat upon my own back, and generally keep on my boots in imitation of my namesake of Sweden. Indeed, since the snow became two feet deep (as I wanted a 'chaappin of Yale' from the public-house), I made an offer of them to Margery the maid, but her legs are too thick to make use of them, and I am told that the greater part of my parishioners are not less substantial, and notwithstanding this they are remarkable for agility.

Со временем этот мистер Доджсон стал епископом Оссори и Фернса, а впоследствии был переведен на кафедру Элфина. Его горячо поздравил с этой переменой в судьбе Георг III, заметивший, что он действительно должен быть благодарен за то, что покинул дворец, где конюшни были в столь плачевном состоянии.

У епископа было четверо детей, старшая из которых, Элизабет Энн, вышла замуж за Чарльза Лютвиджа из Холмрука в Камберленде. Двое других умерли, едва достигнув зрелости. Чарльз, старший сын, поступил на военную службу и дослужился до звания капитана 4-го полка драгунской гвардии. Его постигла печальная участь во время службы королю и отечеству в Ирландии. Один из ирландских повстанцев, предположительно причастный к убийству лорда Килвардена, предложил сдаться правосудию, если капитан Доджсон придет один и ночью, чтобы забрать его. Несмотря на то, что он полностью осознавал риск, храбрый капитан решил довериться чести этого преступника, так как чувствовал, что нельзя упускать ни единого шанса для столь важного ареста. Написав прощальное письмо жене, он отправился в ночь на 16 декабря 1803 года в сопровождении нескольких кавалеристов к месту встречи — старой хижине, стоявшей в миле или около того от Филиппстауна в графстве Кингс. В соответствии с условиями сделки он оставил своих людей в нескольких сотнях ярдов от хижины, чтобы они дожидались его возвращения, и в одиночку двинулся в темноту. Трусливый выстрел из одного из окон коттеджа оборвал его благородную жизнь и встревожил кавалеристов, которые, поспешив на звук, обнаружили мертвое тело своего командира. Рассказывают, что в ту же ночь его жена услышала два выстрела и навела справки, но ничего не смогла узнать. Вскоре пришло известие, что ее муж был убит именно в то время.

У капитана Доджсона осталось двое сыновей — Хассард, который после блестящей карьеры в качестве частного поверенного стал судьей суда общих тяжб, и Чарльз, отец героя этих мемуаров.

Чарльз, старший из них, родился в 1800 году в Гамильтоне, Ланаркшир. Он выбрал духовную карьеру, в которой достиг высоких почестей. Он был выдающимся ученым и получил двойной диплом с отличием в Крайст-Черч, Оксфорд. Хотя в дальнейшей жизни математика была его любимым занятием, тот факт, что он перевел Тертуллиана для «Библиотеки отцов церкви», является достаточным доказательством того, что он с пользой применил свое классическое образование. В споре о возрождении через крещение он принимал активное участие, в этом вопросе встав на сторону трактарианцев, хотя его взгляды по некоторым другим пунктам церковного вероучения были менее радикальными, чем у лидеров Оксфордского движения. Он был человеком глубокого благочестия и несколько сдержанного и серьезного нрава, который, однако, смягчался величайшим милосердием, благодаря чему его всеобъемлюще любили бедняки. В моменты отдыха его остроумие и юмор были отрадой для его друзей-священников, ибо он обладал редким даром рассказывать анекдоты. Его благоговение перед священным было столь велико, что никто не помнил случая, чтобы он рассказал историю, содержащую шутку над словами из Библии.

В 1830 году он женился на своей кузине Фрэнсис Джейн Лютвидж, от которой у него было одиннадцать детей, все из которых, кроме Льюиса Кэрролла, живы. Его жена, по словам человека, имевшего наилучшие возможности наблюдать за ее характером, была «одной из самых милых и нежных женщин, когда-либо живших на свете, которую стоило лишь узнать, чтобы полюбить. Искренность ее простой веры и любви проявлялась во всем, что она делала и говорила; казалось, она всегда жила в сознательном присутствии Бога. Ее дети говорили, что за всю свою жизнь не помнят, чтобы слышали от нее хоть одно нетерпеливое или резкое слово». В характере Льюиса Кэрролла легко проследить влияние этой нежнейшей из матерей; хотя ее уже нет, она все еще говорит с нами в некоторых из самых прекрасных и трогательных отрывков его произведений. Не так давно я беседовал с его старым другом; одно из первых, что она сказала мне, было: «Расскажите мне о его матери». Я выполнил ее просьбу, насколько мог, и когда я закончил рассказ о прекрасном характере миссис Доджсон, она сказала: «Ах, я знала, что так оно и должно быть; я была уверена, что у него должна была быть хорошая мать».

27 января 1832 года в Дарсбери, приход которого тогда возглавлял его отец, родился Чарльз Лютвидж Доджсон. Деревня Дарсбери находится примерно в семи милях от Уоррингтона; считается, что ее название происходит от слова, означающего «дуб», и дубы действительно очень распространены в этой местности. Через окраину прихода проходит канал. Лодочники, часто пользовавшиеся этим каналом, были особым объектом пастырской заботы мистера Доджсона. Однажды, прогуливаясь с лордом Фрэнсисом Эгертоном, крупным землевладельцем в этом районе, он рассказал о своем желании предоставить им хоть какие-то религиозные привилегии. «Если бы у меня было всего 100 фунтов, — сказал он, — я бы превратил одну из этих барж в часовню», и по просьбе своего спутника он в точности описал, как бы он хотел построить и обставить эту часовню. Несколько недель спустя он получил письмо от лорда Фрэнсиса, в котором тот сообщал, что его желание исполнено и часовня готова. В этой необычной церкви, которая, как полагают, была первой в своем роде, мистер Доджсон каждое воскресенье вечером проводил службу и читал проповеди!

DARESBURY PARSONAGE

Пасторский дом расположен в полутора милях от деревни, на церковной земле, и был построен предыдущим настоятелем, который, как говорили, больше заботился о земле, чем о приходе. Именно здесь Чарльз провел первые одиннадцать лет своей жизни — годы полной изоляции от мира, ибо даже проезд телеги был для детей событием огромного интереса.

Lewis Carroll, aged 8

В этом тихом доме мальчик придумывал для себя самые странные развлечения; он заводил в качестве питомцев самых необычных и неожиданных животных и причислял некоторых улиток и жаб к своим близким друзьям. Он также пытался поощрять цивилизованные военные действия среди дождевых червей, снабжая их маленькими кусочками трубок, чтобы они могли сражаться, если возникнет желание. Его представления о благотворительности в столь раннем возрасте были несколько рудиментарными; он имел обыкновение очищать камыш с мыслью, что сердцевина потом «будет отдана беднякам», хотя он никогда не пытался объяснить, какую пользу они могли бы извлечь из этого. Действительно, кажется, что в то время он буквально жил в той очаровательной «Стране чудес», которую впоследствии так ярко описал; но, несмотря на это, он был самым обычным мальчиком, любил лазить по деревьям и карабкаться по старым мергелевым карьерам.

Одним из немногих перерывов в этой весьма однообразной жизни был отпуск, проведенный с другими членами семьи в Бомарисе. Путешествие занимало три дня в каждую сторону, ибо железные дороги тогда были почти неизвестны; и какими бы преимуществами ни обладали дилижансы перед путешествием на поездах, скорость, безусловно, не была одним из них.

Мистер Доджсон с самого начала принимал активное участие в образовании сына, и следующий анекдот покажет, что у него был по крайней мере ученик, который стремился учиться. Однажды, когда Чарльз был еще совсем маленьким мальчиком, он подошел к отцу и показал ему книгу по логарифмам с просьбой: «Пожалуйста, объясни». Мистер Доджсон сказал ему, что он слишком мал, чтобы понять что-либо в столь сложном предмете. Ребенок выслушал отца и, по-видимому, счел это неуместным, так как продолжал настаивать: «Но, пожалуйста, объясни!»

Mrs Dodgson.

Однажды мистер и миссис Доджсон отправились в Халл, чтобы навестить отца последней, который был серьезно болен. Из Халла миссис Доджсон написала Чарльзу, и он очень дорожил этим письмом, которое, вероятно, было одним из первых, полученных им. Он боялся, что кто-нибудь из его маленьких сестер испачкает или порвет его, поэтому написал на обороте: «Никому не трогать эту записку, ибо она принадлежит Ч. Л. Д.»; но, поскольку это предупреждение показалось недостаточным, он добавил: «Покрыто липкой смолой, чтобы они намочили пальцы». Драгоценное письмо гласило:

My dearest Charlie, I have used you rather ill in not having written to you sooner, but I know you will forgive me, as your Grandpapa has liked to have me with him so much, and I could not write and talk to him comfortably. All your notes have delighted me, my precious children, and show me that you have not quite forgotten me. I am always thinking of you, and longing to have you all round me again more than words can tell. God grant that we may find you all well and happy on Friday evening. I am happy to say your dearest Papa is quite well—his cough is rather tickling, but is of no consequence. It delights me, my darling Charlie, to hear that you are getting on so well with your Latin, and that you make so few mistakes in your Exercises. You will be happy to hear that your dearest Grandpapa is going on nicely—indeed I hope he will soon be quite well again. He talks a great deal and most kindly about you all. I hope my sweetest Will says "Mama" sometimes, and that precious Tish has not forgotten. Give them and all my other treasures, including yourself, 1,000,000,000 kisses from me, with my most affectionate love. I am sending you a shabby note, but I cannot help it. Give my kindest love to Aunt Dar, and believe me, my own dearest Charlie, to be your sincerely affectionate

MAMA.

Среди немногих посетителей, нарушавших покой Дарсберийского пасторского дома, был мистер Дёрнфорд, впоследствии епископ Чичестерский, с которым мистер Доджсон установил тесную дружбу. Другим был мистер Бэйн, в то время директор Уоррингтонской гимназии, который иногда помогал в проведении служб в Дарсбери. Его сын, Вер, был товарищем Чарльза по играм; сейчас он студент Крайст-Черч, и дружба между ним и Льюисом Кэрроллом продолжалась без перерывов до самой смерти последнего.

Память о месте рождения не скоро изгладилась из сознания Чарльза; долгое время он сохранял приятные воспоминания о его деревенской красоте. Например, его стихотворение «Три заката», впервые появившееся в 1860 году в журнале All the Year Round, начинается со следующих строф, которые были слегка изменены в более поздних изданиях:

I watch the drowsy night expire,

And Fancy paints at my desire

Her magic pictures in the fire.

An island farm, 'mid seas of corn,

Swayed by the wandering breath of morn,

The happy spot where I was born.

Хотя почти все прихожане мистера Доджсона в Дарсбери уже ушли из жизни, все же осталось несколько человек, которые с любящим почтением говорят о том, чьи уста, ныне давно умолкшие, так ласково обращались к ним; чьи руки, давно сложенные в вечном сне, были когда-то так готовы облегчить их нужды и печали.

В 1843 году сэр Роберт Пил представил его к церковному приходу в Крофте, йоркширской деревне примерно в трех милях к югу от Дарлингтона. Это назначение внесло большие перемены в жизнь семьи; оно открыло перед ними гораздо больше социальных возможностей и положило конец той жизни в уединении, которая, как бы полезна она ни была в течение короткого времени, при слишком долгом продолжении склонна оказывать сковывающее и сужающее влияние.

Река Тис в Крофте является разделительной линией между Йоркширом и Даремом, и на середине моста, который пересекает ее, находится камень, показывающий, где заканчивается одно графство и начинается другое. «Некоторые земли в этом месте, — говорит Льюис в своем «Топографическом словаре», — удерживаются владельцем путем представления на мосту, при прибытии каждого нового епископа Дарема, старого меча, произнесения легендарного обращения и передачи меча епископу, который немедленно возвращает его». Тис подвержена необычайным наводнениям, и хотя церковь в Крофте стоит на много футов выше обычного уровня реки и отделена от нее церковным двором и полем, однажды церковь была затоплена, о чем свидетельствовали следы воды на старых деревянных конструкциях в нескольких футах от пола, которые можно было увидеть еще во времена, когда настоятелем был мистер Доджсон.

Эта церковь, посвященная святому Петру, представляет собой причудливое старинное здание с норманнским портиком, остальная часть которого более современной постройки. В ней есть возвышенная скамья, к которой ведет извилистая лестница, и она закрыта сверху, так что больше всего напоминает кровать с четырьмя столбиками. Эта скамья принадлежала семье Милбэнк, с которой был связан лорд Байрон. Мистер Доджсон нашел крышу алтаря в столь плохом состоянии, что был вынужден разобрать ее и заменить совершенно новой. Единственной деревенской школой, существовавшей, когда он приехал в это место, был своего рода сарай, стоявший в углу церковного двора. Во время его настоятельства было построено прекрасное школьное здание. Несколько членов его семьи регулярно помогали в обучении детей, и были получены отличные отчеты.

Ректорат находится рядом с церковью и стоит посреди прекрасного сада. Предыдущий настоятель был увлеченным садоводом, и стены огорода были покрыты роскошными фруктовыми деревьями, а теплицы были хорошо укомплектованы редкими и красивыми экзотическими растениями. Среди них был экземпляр того фантастического кактуса, «Царица ночи», чьи цветы, просуществовав всего несколько часов, увядают с уходящим солнцем. В день, когда это происходило, многие люди получали разрешение мистера Доджсона увидеть это чудо.

CROFT RECTORY

Рядом с ректоратом находится прекрасный отель, построенный, когда Крофт был важной почтовой станцией для дилижансов между Лондоном и Эдинбургом, но во времена мистера Доджсона он в основном использовался джентльменами, которые останавливались там во время охотничьего сезона. Деревня славится своими ваннами и целебными водами. Приход Крофт включает в себя отдаленные деревушки Халнаби, Далтон и Стэплтон, так что должность ректора отнюдь не является синекурой. В деревне находится Крофт-холл, старая резиденция Чейторов; но во время настоятельства мистера Доджсона тогдашний сэр Уильям Чейтор построил замок Клерво и жил в нем, назвав его старым семейным именем.

Вскоре после принятия прихода в Крофте мистер Доджсон был назначен экзаменационным капелланом епископа Рипонского; впоследствии он стал архидиаконом Ричмонда и одним из каноников Рипонского собора.

Чарльз в то время очень любил придумывать игры для развлечения своих братьев и сестер; он сконструировал грубый поезд из тачки, бочки и небольшой тележки, который перевозил пассажиров от одной «станции» в саду ректората к другой. На каждой из этих станций была буфетная, и пассажиры должны были покупать у него билеты, прежде чем могли насладиться поездкой. Мальчик также был искусным фокусником и, облачившись в коричневый парик и длинную белую мантию, вызывал немалое удивление у своей аудитории ловкостью рук. С помощью различных членов семьи и деревенского плотника он сделал труппу марионеток и небольшой театр для их выступлений. Он сам писал все пьесы — самой популярной была «Трагедия короля Джона» — и был очень искусен в управлении бесчисленными нитями, которыми регулировались движения его кукол. Однажды зимой, когда снег толстым слоем лежал на лужайке, он проложил на нем лабиринт такой безнадежной запутанности, что он почти затмил своего знаменитого соперника в Хэмптон-Корте.

TOY STATION IN GARDEN AT CROFT.

Когда ему исполнилось двенадцать лет, отец отправил его в школу в Ричмонде к мистеру Тейту, достойному сыну того самого известного доктора Тейта, который сделал Ричмондскую школу столь знаменитой.

Я могу привести его самые ранние впечатления от школьной жизни его собственными словами, ибо одно из его первых писем домой, к счастью, сохранилось. Оно датировано 5 августа и адресовано двум его старшим сестрам. Мальчик, у которого десять братьев и сестер, вряд ли может писать отдельные письма каждому из них.

My dear Fanny and Memy,—I hope you are all getting on well, as also the sweet twins, the boys I think that I like the best, are Harry Austin, and all the Tates of which there are 7 besides a little girl who came down to dinner the first day, but not since, and I also like Edmund Tremlet, and William and Edward Swire, Tremlet is a sharp little fellow about 7 years old, the youngest in the school, I also like Kemp and Mawley. The rest of the boys that I know are Bertram, Harry and Dick Wilson, and two Robinsons, I will tell you all about them when I return. The boys have played two tricks upon me which were these—they first proposed to play at "King of the Cobblers" and asked if I would be king, to which I agreed. Then they made me sit down and sat (on the ground) in a circle round me, and told me to say "Go to work" which I said, and they immediately began kicking me and knocking me on all sides. The next game they proposed was "Peter, the red lion," and they made a mark on a tombstone (for we were playing in the churchyard) and one of the boys walked with his eyes shut, holding out his finger, trying to touch the mark; then a little boy came forward to lead the rest and led a good many very near the mark; at last it was my turn; they told me to shut my eyes well, and the next minute I had my finger in the mouth of one of the boys, who had stood (I believe) before the tombstone with his mouth open. For 2 nights I slept alone, and for the rest of the time with Ned Swire. The boys play me no tricks now. The only fault (tell Mama) that there has been was coming in one day to dinner just after grace. On Sunday we went to church in the morning, and sat in a large pew with Mr. Fielding, the church we went to is close by Mr. Tate's house, we did not go in the afternoon but Mr. Tate read a discourse to the boys on the 5th commandment. We went to church again in the evening. Papa wished me to tell him all the texts I had heard preached upon, please to tell him that I could not hear it in the morning nor hardly one sentence of the sermon, but the one in the evening was I Cor. i. 23. I believe it was a farewell sermon, but I am not sure. Mrs. Tate has looked through my clothes and left in the trunk a great many that will not be wanted. I have had 3 misfortunes in my clothes etc. 1st, I cannot find my tooth-brush, so that I have not brushed my teeth for 3 or 4 days, 2nd, I cannot find my blotting paper, and 3rd, I have no shoe-horn. The chief games are, football, wrestling, leap frog, and fighting. Excuse bad writing.

Yr affec' brother Charles.

To SKEFF [a younger brother, aged six].

My dear Skeff,—Roar not lest thou be abolished. Yours, etc.,——.

Неудобства, с которыми ему, как «новенькому», приходилось мириться от своих школьных товарищей, повлияли на него так, как, к сожалению, не влияют на большинство мальчиков, ибо в более поздние школьные годы он прославился как защитник слабых и маленьких, в то время как каждый задира имел веские причины бояться его. Хотя тем, кто знал его только как мягкого и замкнутого преподавателя, трудно в это поверить, тем не менее это правда, что долгое время после того, как он покинул школу, его имя вспоминали как имя мальчика, который хорошо знал, как использовать кулаки в защиту правого дела.

Как было принято в то время, Чарльз начал сочинять латинские стихи в очень раннем возрасте, причем его первая работа датирована 25 ноября 1844 года. Темой был вечер, и вот как он ее трактовал:

Phoebus aqua splendet descendens, æquora tingens

Splendore aurato. Pervenit umbra solo.

Mortales lectos quærunt, et membra relaxant

Fessa labore dies; cuncta per orbe silet.

Imperium placidum nunc sumit Phoebe corusca.

Antris procedunt sanguine ore feræ.

Эти строки мальчик торжественно переписал в свой дневник, по-видимому, в самом блаженном неведении относительно многочисленных ошибок, которые они содержали.

В следующем году он написал рассказ, который появился в школьном журнале. Он назывался «Неизвестный», так что, вероятно, это был сенсационный тип, которым обычно увлекаются маленькие мальчики.

Хотя Ричмондская школа, какой она была в 1844 году, возможно, не во всех отношениях выигрышно смотрится по сравнению с современной подготовительной школой, где надзор был доведен до «абсурда» настолько, что несчастные учителя едва ли имеют хоть минуту для себя от восхода до заката, все же лучших или более мудрых людей, чем те, что вышли из школы мистера Тейта, сейчас не найти. И, осмелюсь думать, результаты современной системы не более успешны, чем результаты старой. Чарльз любил своего «доброго старого учителя», как он ласково называет его, а ведь завоевать любовь мальчиков — это главная битва в школьном управлении.

Впечатление, которое он произвел на своих наставников, можно почерпнуть из следующих выдержек из первого отчета мистера Тейта о нем:

Sufficient opportunities having been allowed me to draw from actual observation an estimate of your son's character and abilities, I do not hesitate to express my opinion that he possesses, along with other and excellent natural endowments, a very uncommon share of genius. Gentle and cheerful in his intercourse with others, playful and ready in conversation, he is capable of acquirements and knowledge far beyond his years, while his reason is so clear and so jealous of error, that he will not rest satisfied without a most exact solution of whatever appears to him obscure. He has passed an excellent examination just now in mathematics, exhibiting at times an illustration of that love of precise argument, which seems to him natural.

I must not omit to set off against these great advantages one or two faults, of which the removal as soon as possible is desirable, tho' I am prepared to find it a work of time. As you are well aware, our young friend, while jealous of error, as I said above, where important faith or principles are concerned, is exceedingly lenient towards lesser frailties—and, whether in reading aloud or metrical composition, frequently sets at nought the notions of Virgil or Ovid as to syllabic quantity. He is moreover marvellously ingenious in replacing the ordinary inflexions of nouns and verbs, as detailed in our grammars, by more exact analogies, or convenient forms of his own devising. This source of fault will in due time exhaust itself, though flowing freely at present.... You may fairly anticipate for him a bright career. Allow me, before I close, one suggestion which assumes for itself the wisdom of experience and the sincerity of the best intention. You must not entrust your son with a full knowledge of his superiority over other boys. Let him discover this as he proceeds. The love of excellence is far beyond the love of excelling; and if he should once be bewitched into a mere ambition to surpass others I need not urge that the very quality of his knowledge would be materially injured, and that his character would receive a stain of a more serious description still....

И снова, когда Чарльз покидал Ричмонд, он писал:

"Be assured that I shall always feel a peculiar interest in the gentle, intelligent, and well-conducted boy who is now leaving us."

ARCHBISHOP TAIT.

Хотя его отец был учеником Вестминстерской школы, Чарльз по той или иной причине был отправлен в Регби. Великий Арнольд, который, можно сказать, создал школу Регби и который, безусловно, сделал для нее больше, чем все его предшественники вместе взятые, отошел в мир иной, и в течение четырех лет бразды правления находились в твердых руках доктора Тейта, впоследствии архиепископа Кентерберийского. Он был директором в течение всего того времени, пока Чарльз учился в Регби, за исключением последнего года, в течение которого эту должность занимал доктор Гулберн. Чарльз поступил туда в феврале 1846 года, и новая жизнь, должно быть, показалась ему большой переменой после его тихих опытов в Ричмонде. Футбол был в самом разгаре, и можно представить, что для новенького «Биг-сайд» не был сплошным удовольствием. Отличился ли он как «дроппер» или когда-либо побил рекорд времени в забеге «Крик», я не знаю. Вероятно, нет; его способности лежали не в области легкой атлетики. Но он отлично справлялся со своей работой и редко возвращался домой без одного или нескольких призов. Более того, он вел себя настолько хорошо, что ему никогда не приходилось входить в ту страшную комнату, хорошо известную некоторым ученикам Регби, к которой ведет лестница, извивающаяся по маленькой башенке, и где разыгрываются сцены, которые лучше вообразить, чем описать.

Письмо школьника домой обычно не отличается особой интеллектуальностью; как правило, оно лишь с большей или меньшей изобретательностью подводит к неизбежной просьбе о деньгах, содержащейся в постскриптуме. Некоторые из писем Чарльза были иного рода, как показывает следующий пример:

Yesterday evening I was walking out with a friend of mine who attends as mathematical pupil Mr. Smythies the second mathematical master; we went up to Mr. Smythies' house, as he wanted to speak to him, and he asked us to stop and have a glass of wine and some figs. He seems as devoted to his duty as Mr. Mayor, and asked me with a smile of delight, "Well Dodgson I suppose you're getting well on with your mathematics?" He is very clever at them, though not equal to Mr. Mayor, as indeed few men are, Papa excepted.... I have read the first number of Dickens' new tale, "Davy Copperfield." It purports to be his life, and begins with his birth and childhood; it seems a poor plot, but some of the characters and scenes are good. One of the persons that amused me was a Mrs. Gummidge, a wretched melancholy person, who is always crying, happen what will, and whenever the fire smokes, or other trifling accident occurs, makes the remark with great bitterness, and many tears, that she is a "lone lorn creetur, and everything goes contrairy with her." I have not yet been able to get the second volume Macaulay's "England" to read. I have seen it however and one passage struck me when seven bishops had signed the invitation to the pretender, and King James sent for Bishop Compton (who was one of the seven) and asked him "whether he or any of his ecclesiastical brethren had anything to do with it?" He replied, after a moment's thought "I am fully persuaded your majesty, that there is not one of my brethren who is not as innocent in the matter as myself." This was certainly no actual lie, but certainly, as Macaulay says, it was very little different from one.

Мистер Мейор, упомянутый в этом письме, составил очень высокое мнение о способностях своего ученика, ибо в 1848 году он писал архидиакону Доджсону: «У меня не было более многообещающего мальчика в его возрасте с тех пор, как я приехал в Регби».

Доктор Тейт отзывается не менее тепло:

My dear Sir,—I must not allow your son to leave school without expressing to you the very high opinion I entertain of him. I fully coincide in Mr. Cotton's estimate both of his abilities and upright conduct. His mathematical knowledge is great for his age, and I doubt not he will do himself credit in classics. As I believe I mentioned to you before, his examination for the Divinity prize was one of the most creditable exhibitions I have ever seen.

During the whole time of his being in my house, his conduct has been excellent.

Believe me to be, My dear Sir,

Yours very faithfully,

A.C. TAIT.

Жизнь в публичной школе тогда была не такой, как сейчас; отвратительная система того времени, когда за самые пустяковые проступки задавали сотни строк, делала каждый день утомительным и безнадежной тратой времени, в то время как плохая дисциплина, поддерживаемая в спальнях, делала невыносимыми даже ночи — особенно для маленьких мальчиков, чьи кровати зимой лишались одеял, чтобы старшие не мерзли.

Чарльз не вел дневника во время своего пребывания в Регби; но, оглядываясь назад, он пишет в 1855 году:

During my stay I made I suppose some progress in learning of various kinds, but none of it was done con amore, and I spent an incalculable time in writing out impositions—this last I consider one of the chief faults of Rugby School. I made some friends there, the most intimate being Henry Leigh Bennett (as college acquaintances we find fewer common sympathies, and are consequently less intimate)—but I cannot say that I look back upon my life at a Public School with any sensations of pleasure, or that any earthly considerations would induce me to go through my three years again.

Когда несколько лет спустя он посетил школу Рэдли, его очень поразила система кабинок, которая преобладает там в спальнях, и он записал в своем дневнике: «Могу сказать, что если бы я был так защищен от раздражения по ночам, трудности повседневной жизни были бы сравнительно пустяковыми для перенесения».

Рисунок на странице 32, как я полагаю, был сделан Чарльзом во время его пребывания в Регби в качестве иллюстрации к письму, полученному от одной из его сестер. Халнаби, как я уже говорил ранее, был отдаленным районом прихода Крофт.

Во время каникул он развлекался редактированием местных журналов. Действительно, их можно было назвать очень местными журналами, так как их тираж ограничивался обитателями ректората Крофт. Первый из них, «Полезная и поучительная поэзия», был написан около 1845 года. Он преждевременно прекратил свое существование после шести месяцев выхода и сопровождался через разные промежутки времени несколькими другими периодическими изданиями, столь же недолговечными.

В 1849 или 1850 году начал выходить «Зонтик ректората». Поскольку редактору к тому времени было семнадцать или восемнадцать лет, он, естественно, был более амбициозным по характеру, чем любой из его предшественников. Он содержал серийный рассказ самого захватывающего интереса под названием «Трость судьбы», несколько достойных стихов, несколько юмористических эссе и несколько карикатур на картины в галерее Вернона. Далее следуют три репродукции этих картин с выдержками из «Зонтика», описывающими их.

[Иллюстрация: Единственная сестра, которая хотела писать своему брату, хотя стол только что «сложился»! Другие сестры изображены «твердо решившими отправиться в Халнаби и замок», хотя еще «раннее, раннее утро» — Рембрандт.]

THE VERNON GALLERY.

"The Age of Innocence."

As our readers will have seen by the preceding page, we have commenced engraving the above series of pictures. "The Age of Innocence," by Sir J. Reynolds, representing a young Hippopotamus seated under a shady tree, presents to the contemplative mind a charming union of youth and innocence.

EDITOR.

"The Scanty Meal."

We have been unusually[001] successful in our second engraving from the Vernon Gallery. The picture is intended, as our readers will perceive, to illustrate the evils of homoeopathy.[002] This idea is well carried out through the whole picture. The thin old lady at the head of the table is in the painter's best style; we almost fancy we can trace in the eye of the other lady a lurking suspicion that her glasses are not really in fault, and that the old gentleman has helped her to nothing instead of a nonillionth.[003] Her companion has evidently got an empty glass in his hand; the two children in front are admirably managed, and there is a sly smile on the footman's face, as if he thoroughly enjoyed either the bad news he is bringing or the wrath of his mistress. The carpet is executed with that elaborate care for which Mr. Herring is so famed, and the picture on the whole is one of his best.

[Illustration: SIR D. WILKIE PAINTER THE FIRST EARRING. W. GREATBACH ENGRAVER. from the picture in the Vernon Gallery]

"The First Ear-ring"

The scene from which this excellent picture is painted is taken from a passage in the autobiography[004] of the celebrated Sir William Smith[005] of his life when a schoolboy: we transcribe the passage: "One day Bill Tomkins[006] and I were left alone in the house, the old doctor being out; after playing a number of pranks Bill laid me a bet of sixpence that I wouldn't pour a bottle of ink over the doctor's cat. I did it, but at that moment old Muggles came home, and caught me by the ear as I attempted to run away. My sensations at the moment I shall never forget; on that occasion I received my first ear-ring.[007] The only remark Bill made to me, as he paid me the money afterwards was, 'I say, didn't you just howl jolly!'" The engraving is an excellent copy of the picture.

Лучшим в «Зонтике ректората» была пародия на стиль лорда Маколея в «Песнях Древнего Рима»; Чарльз имел особую склонность к пародии, что подтверждается несколькими наиболее известными стихами в его более поздних книгах.

LAYS OF SORROW.

No. 2.

Fair stands the ancient[008] Rectory,

The Rectory of Croft,

The sun shines bright upon it,

The breezes whisper soft.

From all the house and garden

Its inhabitants come forth,

And muster in the road without,

And pace in twos and threes about,

The children of the North.

Some are waiting in the garden,

Some are waiting at the door,

And some are following behind,

And some have gone before.

But wherefore all this mustering?

Wherefore this vast array?

A gallant feat of horsemanship

Will be performed to-day.

To eastward and to westward,

The crowd divides amain,

Two youths are leading on the steed,

Both tugging at the rein;

And sorely do they labour,

For the steed[009] is very strong,

And backward moves its stubborn feet,

And backward ever doth retreat,

And drags its guides along.

And now the knight hath mounted,

Before the admiring band,

Hath got the stirrups on his feet.

The bridle in his hand.

Yet, oh! beware, sir horseman!

And tempt thy fate no more,

For such a steed as thou hast got,

Was never rid before!

The rabbits[010] bow before thee.

And cower in the straw;

The chickens[011] are submissive,

And own thy will for law;

Bullfinches and canary

Thy bidding do obey;

And e'en the tortoise in its shell

Doth never say thee nay.

But thy steed will hear no master,

Thy steed will bear no stick,

And woe to those that beat her,

And woe to those that kick![012]

For though her rider smite her,

As hard as he can hit,

And strive to turn her from the yard,

She stands in silence, pulling hard

Against the pulling bit.

And now the road to Dalton

Hath felt their coming tread,

The crowd are speeding on before,

And all have gone ahead.

Yet often look they backward,

And cheer him on, and bawl,

For slower still, and still more slow,

That horseman and that charger go,

And scarce advance at all.

And now two roads to choose from

Are in that rider's sight:

In front the road to Dalton,

And New Croft upon the right.

"I can't get by!" he bellows,

"I really am not able!

Though I pull my shoulder out of joint,

I cannot get him past this point,

For it leads unto his stable!"

Then out spake Ulfrid Longbow,[013]

A valiant youth was he,

"Lo! I will stand on thy right hand

And guard the pass for thee!"

And out spake fair Flureeza,[014]

His sister eke was she,

"I will abide on thy other side,

And turn thy steed for thee!"

And now commenced a struggle

Between that steed and rider,

For all the strength that he hath left

Doth not suffice to guide her.

Though Ulfrid and his sister

Have kindly stopped the way,

And all the crowd have cried aloud,

"We can't wait here all day!"

Round turned he as not deigning

Their words to understand,

But he slipped the stirrups from his feet

The bridle from his hand,

And grasped the mane full lightly,

And vaulted from his seat,

And gained the road in triumph,[015]

And stood upon his feet.

All firmly till that moment

Had Ulfrid Longbow stood,

And faced the foe right valiantly,

As every warrior should.

But when safe on terra firma

His brother he did spy,

"What did you do that for?" he cried,

Then unconcerned he stepped aside

And let it canter by.

They gave him bread and butter,[016]

That was of public right,

As much as four strong rabbits,

Could munch from morn to night,

For he'd done a deed of daring,

And faced that savage steed,

And therefore cups of coffee sweet,

And everything that was a treat,

Were but his right and meed.

And often in the evenings,

When the fire is blazing bright,

When books bestrew the table

And moths obscure the light,

When crying children go to bed,

A struggling, kicking load;

We'll talk of Ulfrid Longbow's deed,

How, in his brother's utmost need,

Back to his aid he flew with speed,

And how he faced the fiery steed,

And kept the New Croft Road.

ГЛАВА II

(1850—1860)

Matriculation at Christ Church—Death of Mrs. Dodgson—The Great Exhibition—University and College Honours—A wonderful year—A theatrical treat—Misch-Masch—The Train—College Rhymes—His nom de plume—"Dotheboys Hall"—Alfred Tennyson—Ordination—Sermons—A visit to Farringford—"Where does the day begin?"—The Queen visits Oxford.

Мы проследили в детстве Льюиса Кэрролла зачатки тех характерных черт, которые впоследствии, будучи более полно развитыми, обеспечили ему столь выдающееся положение среди современников. Теперь мы подходим к периоду его жизни, который в некоторых отношениях неизбежно менее интересен. Мы все должны пройти через ту болезненную эру самосознания, которая предваряет мужественность, то время, когда мы чувствуем так глубоко и совершенно не способны выразить другим или даже четко определить для себя, что именно мы чувствуем. Естественная свобода детства умирает в нас; условная свобода зрелых лет борется за рождение, и ее усилия иногда кажутся нелепыми несимпатичному наблюдателю. В ментальном отношении Льюиса Кэрролла в этот критический период всегда присутствовало спокойное достоинство, которое спасало его от этих нелепостей, подспудное осознание того, что то, что казалось ему таким великим, на самом деле было очень малым.

23 мая 1850 года он поступил в Крайст-Черч, почтенный колледж, который среди других прославленных имен числил и имя его отца. Письмо доктора Джелфа, одного из каноников Крайст-Черч, архидиакону Доджсону, написанное, когда первый услышал, что сын его старого друга собирается в «Дом», содержит следующие слова: «Я уверен, что выражаю общее чувство всех, кто помнит Вас в Крайст-Черч, когда говорю, что мы будем рады видеть Вашего сына, достойного идти по Вашим стопам».

EXTERIOR OF CHRIST CHURCH

Льюис Кэрролл начал проживать в колледже 24 января 1851 года. С того дня до часа своей смерти — период в сорок семь лет — он принадлежал «Дому», никогда не покидая его на сколько-нибудь значительное время, став почти его частью. Я, например, с трудом могу представить его без него.

Хотя формально он «проживал» в колледже, в свой первый семестр у него не было собственных комнат. «Дом» был переполнен; и если бы не один из преподавателей, преподобный Дж. Лью, любезно одолживший ему одну из своих комнат, ему пришлось бы снимать жилье в городе. Первая комната, которую он занимал, находилась в Пеквотер-квадранте, который ежегодно становится местом большого костра в день Гая Фокса и, вообще говоря, не является лучшим местом для жизни человека, занимающегося чтением.

В те дни студенты, обедавшие в зале, делились на «столы». Каждый стол состоял из полудюжины человек, у которых был отдельный стол. Обед подавался в пять часов, и подавался весьма посредственно; посуда и тарелки были оловянными, а общее блюдо передавалось по кругу, и каждый человек сам отрезал то, что хотел. За столом мистера Доджсона сидели Филип Пьюзи, покойный преподобный Г. К. Вудхаус и, среди прочих, тот, кто до сих пор живет в «Алисе в Стране чудес» как «Шляпник».

Всего через несколько дней после начала семестра миссис Доджсон внезапно скончалась в Крофте. Шок был ужасным для всей семьи, и особенно для ее преданного мужа. Я наткнулся на восхитительное и весьма характерное письмо доктора Пьюзи — письмо, полное самого доброго и искреннего сочувствия архидиакону в его утрате. Часть его, касающуюся смерти миссис Доджсон, я привожу полностью:

My dear Friend, I hear and see so little and so few persons, that I had not heard of your sorrow until your to-day's letter; and now I but guess what it was: only your language is that of the very deepest. I have often thought, since I had to think of this, how, in all adversity, what God takes away He may give us back with increase. One cannot think that any holy earthly love will cease, when we shall "be like the Angels of God in Heaven." Love here must shadow our love there, deeper because spiritual, without any alloy from our sinful nature, and in the fulness of the love of God. But as we grow here by God's grace will be our capacity for endless love. So, then, if by our very sufferings we are purified, and our hearts enlarged, we shall, in that endless bliss, love more those whom we loved here, than if we had never had that sorrow, never been parted....

GRAVE OF ARCHDEACON AND MRS. DODGSON

IN CROFT CHURCHYARD.

Льюиса Кэрролла вызвали домой на похороны — печальная интерлюдия среди новых впечатлений первого семестра в колледже. Оксфорд 1851 года во многом был совсем не похож на Оксфорд 1898 года. Положение студентов было гораздо больше похоже на положение школьников, чем сейчас; они подвергались тем же наказаниям — даже телесные наказания только что вышли из моды! — и от них ожидалось, что они будут работать, и работать усердно.

Ранний подъем тогда строго соблюдался, как покажет следующий отрывок из одного из его писем: