«Письма «Норы» о путешествии по Ирландии»

Когда я смотрела на скалы и утесы, и на работников среди них, я едва могла не думать, что они дорого заработали все, что росло на них, хотя над ними не висела бы полугодовая арендная плата. На одной маленькой расчистке дети разбрасывали удобрения. Одна, крепкая маленькая девочка, но сущий ребенок около семи лет, имела вилы, обрезанные под ее размер, и управлялась с ними с детской энергией, работая с большим рвением. Это было такое комичное зрелище, что мы остановили повозку, чтобы посмотреть на нее. Как только она увидела, что за ней наблюдают, она бросила вилы и убежала прятаться. Хорошенький маленький ребенок, выносливый, здоровый и проворный, как коза.

Конечно, на этом побережье есть высокие белые маяки, два из них охраняют скалы. Здесь и там есть станции береговой охраны, белые и похожие на казармы, только вмещающие синие куртки вместо красных или зеленых.

Арендаторы здесь хвалили своих землевладельцев. Об одном из них, маркизе Донеголе, говорили как о милосердном лорде все тяжелые годы. Он прощал им арендную плату, которую они не могли заплатить, и снижал арендную плату, когда они платили, возвращая им часть денег, и бедные люди говорили о нем с теплой благодарностью.

Я замечаю, что у людей здесь довольно много овец. Они не такие уж жалкие, как горцы, которых я видела в северном Донеголе. Бедными они должны быть, чтобы выкапывать пропитание среди этих скал и содержать лорда, кроме того, но их лорд имел более человеческое сердце по отношению к ним, чем другие лорды, по землям которых я была.

XIII.

ЗЕЛЕНЫЙ ЗАМОК — ВЗГЛЯД В ФОРТ — СТАРОЕ И НОВОЕ — МАРС В ОЖИДАНИИ — ДОБРОЕ СЛОВО ДЛЯ ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ — ВО ВРЕМЯ ВЫСЕЛЕНИЯ — ЖЕНЩИНЫ ЗЕМЕЛЬНОЙ ЛИГИ — «ТУПЫЕ» ИРЛАНДЦЫ — ПОЛИЦИЯ. Отправилась в исследовательскую экспедицию к руинам Зеленого замка. Один авторитет сказал мне, что это был замок вождя клана Доэрти, когда-то правящего лорда здесь в клановые времена. Другой, столь же хороший авторитет, сказал мне, что он был построен Де Бурго в шестнадцатом веке, чтобы держать туземцев в страхе. Кто бы его ни построил, гордость его силы и страх перед его мощью прошли навсегда. Это очень обширные руины, занимающие большой участок земли. Выглядит так, как будто три прочных, высоких, квадратных здания были поставлены, не очень регулярно, в ряд, внешняя стена одного построена полукругом, а башни подняты на каждом углу и каждой неровности стены. Конечно, крыша была на полу, башенки и башни потеряли часть своей высоты и стоят, разорванные и рваные, шатаясь перед падением.

Много говорится о нормандском стиле арки и саксонском стиле арки, найденных в старых зданиях. Я убеждена, что арки Зеленого замка и его архитектура в целом были сформированы по образцу скал в Порт-а-Дорусе и других куч вдоль побережья. Та же массивность, те же клиновидные камни, сложенные вместе для формирования арок, преобладают в обоих.

Со стороны моря замок сидит на крутой скале, похожей на скалу, на которой сидит Квебек по высоте, но более чисто обтесанной, и более недоступной, я должна думать. Стоять на берегу и смотреть вверх, замок кажется расположенным на головокружительной высоте, его разрушенные зубцы и сломанные башни поднимаются в небо. Красивый зеленый плющ образует добрый покров и одежду красоты, как для скалы, так и для руин. Да здравствует зеленый плющ.

Рядом с разрушенным старым замком стоит чистый, гладкий новый форт, как процветающий, солидный, гладко выбритый современный джентльмен рядом с обветшалой знатью. Его толстая, широкая башня выглядит достаточно сильной, достаточно прочной и достаточно мрачной для чего угодно. Внутри форта все чисто, регулярно и упорядоченно, как подобает месту под присмотром британских солдат. Дом, или казармы, я полагаю, их следует называть, чисты и ярки, побелены (я чуть не сказала натерты мелом), до высочайшей точки совершенства. Здесь есть укрепления над укреплениями, и много пушек, направленных на воображаемого врага. Есть пушечные ядра в научных кучах, ожидающие отправки с поручениями разрушения. Долго ли они будут ждать.

Видела снаружи магазин, обшитый столькими футами — о, большое количество — прочной каменной кладки, набитой поверх этого многими футами земли, содержащей сказочное количество пороха — тонны и тонны его. Видела также тапочки, которые поклонники Марса надевают на свои воинственные ноги, когда входят в его храм — тапочки без подозрения на подковку, гвозди или шипы, которыми вооружены каблуки поклонников Цереры в этой стране. Если бы кто-либо из них вторгся в это владение, священное для Марса, он в своем негодовании одарил бы их пернатыми каблуками Меркурия и отправил бы их с резким посланием для звезд.

Имела большое желание подняться на вершину большой башни и посмотреть, что можно увидеть с нее. Мне деликатно сообщили, что в эти неспокойные времена не считается лучшим допускать незнакомцев. Одинокая башня Мартелло на противоположных песках была указана мне, сидящая хозяйкой запустения в тени скал Макгиллигана. Мне сообщили о денежной стоимости свайных работ, тысячи и тысячи фунтов стерлингов, на которых сидит эта уродливая и бесполезная башня. Когда я ходила вокруг внешней стороны форта со стороны суши и моря, я думаю, вполне возможно взять его. Я делаю это злобное замечание, потому что не попала в башню.

На противоположных берегах озера в глубине суши, в конце хребта, который поднимался над и позади башни Мартелло, где он спускается, я увидела скалистую фигуру женщины, гигантскую, торжественную, сидящую с руками на коленях, смотрящую на юг. Ищущую чего — медленно приближающегося времени мира, изобилия и процветания, запоздалой справедливости и доброй признательности? Стоимость башни и форта дала бы Инишоуэну крестьянскую собственность, лояльную, благодарную и любящую, которая защитила бы озеро своими грудями. Бернс прав — патриотичное, добродетельное население формирует лучшую «стену огня вокруг нашего любимого острова».

Нелегко встать и покинуть Зеленый замок и друзей там, которые заставили меня чувствовать себя так приятно как дома; но услышав о выселениях, которые должны были произойти в глубине Инишоуэна, я попрощалась с неохотой с мистером и миссис Слоан в Зеленом замке и, наняв специальную повозку, отправилась в направлении Карндона. Дорога лежит между горами. Долина, через которую дорога прокладывает свой путь, достаточно разнообразна; местами болото самого дикого вида и бесплодные на вид поля, поднимающиеся к таким же бесплодным, скалистым горам в их рваном покрытии из вереска, черного в своем зимнем аспекте пока что — гора за горой, смотрящие через плечи друг друга, сколько глубоких с вязаными бровями, морщинистыми в глубокие овраги. Одна из этих гор (Слиав Снич, снежная гора) заслуживает своего имени; снежная ее шапка, и снег задерживается в шрамированных углублениях, спускающихся по ее плечам. Мы проезжали прекрасные, тщательно культивируемые фермы и фермерские дома, безупречно белые в тени деревьев. Другие фермы, встречающие эти, поднимались далеко на склоне горы. Белые дома, которыми горные склоны обильно усеяны, показывают очень ясно и довольно голые на вид и незащищенные среди темного вереска. В Инишоуэне среди холмов больше жилищ на том же пространстве, чем в частях гор Донегола, где я была. Люди кажутся лучше обеспеченными и более довольными. Многие из них имеют доброе слово для своих землевладельцев.

Ни в одной части Инишоуэна, которую я видела, не заметно такой же нищеты и страданий, как я видела в «северном Донеголе». Там есть, там должен быть менее сокрушительный набор офисных правил. Как пример этого, кучер повозки сообщил мне, что высокие, совершенно покрытые вереском горы были разрешены людям для выпаса, с очень малым, если вообще что-то платить. Это объясняет количество овец, которых я видела, бегающих с ягнятами у ног, двойни были правилом, и даже тройни далеко не редкость. Мой информатор сказал мне, что ягнята в начале осени стоили от тридцати пяти шиллингов до двух фунтов, когда были готовы к убою. Я думала, что это сказочная цена, но она была подтверждена мне торговцем скотом в поезде из Дерри в Лимавади. Если бы у мелкого фермера было много ягнят на продажу, он имел бы материальную помощь в составлении арендной платы. У моего кучера было три акра земли; он сказал мне, если бы он владел ею полностью, после того как он выплатил ее, он мог бы жить комфортно. У него было две лошади и повозка, и он сдавал свою повозку в наем. Я считала, что если бы он получил много вызовов для своей повозки, он мог бы сделать это — специальная повозка на четыре или пять миль стоит $1.25, и если кучер — наемный человек, он часто зависит от своего шанса, поэтому должно быть 25 центов для него тоже.

Очень необходимо, если кто-то хочет увидеть что-то из страны, сойти с регулярных маршрутов в регулярное время, поэтому почтовые перевозки становятся необходимостью.

Внезапно мы осознали, что большая толпа собралась у группы маленьких домов немного в стороне от общественной дороги, и повернули голову нашей лошади в этом направлении. Было много повозок — ну, могло быть, ибо было семьдесят полицейских на земле, под командованием полицейского офицера по имени Маклеод. Была огромная толпа людей, которые были совершенно безоружны, даже шиллейлы не было среди них; но если вязаные брови и сверкающие глаза что-то значат, там были люди, способные, если какой-либо инцидент освободит сдерживаемую ярость, подражать людям Харлеха, которые, с клетчатыми грудями, столкнулись с закованными в броню людьми. Большая часть толпы были женщины и девушки, ибо здесь есть процветающий филиал Женской земельной лиги.

Арендаторы, подлежащие выселению, были, некоторые из них, арендаторы преподобного Уильяма Кроуфорда. Мне сказали, что казалось хорошим авторитетом, что арендаторы не были должны много арендной платы, но были прижаты как раз сейчас, чтобы наказать их за присоединение к Земельной лиге. Считалось, что арендаторы были способны платить, но была забастовка против того, что они считали непомерной арендной платой. Выселения должны были продемонстрировать власть землевладельца принудить их платить. Была большая толпа.

Полицейские были сформированы в четверки, и толпа выла и улюлюкала, когда они продвигались к первому дому, Маккаллиона. Полицейские заняли позицию, удобную к дому, и несколько были размещены у двери. Младший шериф был на месте.

Маленький коттедж был опрятным и аккуратным, побеленным, конечно. Я не была внутри; я не хотела идти; те, кто были, сказали, что он был очень чистым и аккуратным. Комната с несколькими украшениями, столом и несколькими стульями, и кухня с ее комодом и столом, и несколькими стульями и табуретками. Арендная плата была 14 фунтов 6 шиллингов. Арендатор заявил, что он возражал платить арендную плату из-за того, что она была слишком высокой. Семья выглядела грустной, но была очень тихой. Бумага была представлена ему для подписания, признавая себя арендатором по воле, и обещая отдать владение по требованию; при подписании бумаги он получил отсрочку на шесть месяцев.

Толпа затем пошла к дому Джеймса Макколи, когда та же форма была пройдена и та же отсрочка предоставлена.

Следующий дом был Джона Каррутерса. Здесь толпа была очень взволнована, женщины визжали, мужчины выли, и бедная полиция попала под неограниченное улюлюканье.

Следующее место было совместным жилищем Оуэна и Дениса Куигли, совместных арендаторов маленького участка. Коттедж находится в овраге на склоне горы, около мили изгибов и поворотов от дома Джона Каррутерса. Толпа была очень большой, которая собралась вокруг двери. Когда полиция подошла, как они выли! Как они кричали: «Долой Харви (управляющего), и Земельную лигу навсегда». Некоторые из женщин объявили себя готовыми умереть за свою страну.

Был выселен еще один человек, арендатор г-на Гектора Макнила. Арендная плата здесь составляла 22 фунта 3 шиллинга при оценочной стоимости в 18 фунтов 10 шиллингов. Как и остальные, он заявил, что не может платить, так как сумма слишком высока.

В следующем месте выступила с речью юная леди из Земельной лиги — Мэри Макконигл, довольно миловидная девушка. Ее речь была полна язвительных нападок, едкого сарказма и насмешек в адрес полиции, которая, бедняги, ежилась под этим градом слов и предпочла бы защищаться от чего-то более осязаемого — например, от штыков, — нежели от разящих молний, слетавших с языка и сверкавших в глазах этой женщины-агитатора. Какого бы мнения ни были критики, Мэри Макконигл выразила чувства народа, и ее приветствовали мужчины, а женщины целовали ее. В разное время было произнесено немало речей.

Отец Брэдли, высокий смуглый молодой священник с немецким типом челюсти — квадратной, сильной и твердой, — говорил очень хорошо, раскачивая свою аудиторию, словно овес на ветру. Он хвалил их, сочувствовал им, подбадривал их, рисуя перед ними радужные перспективы будущего, но сквозь все это красной нитью проходил совет быть сдержанными и законопослушными. Думаю, я прониклась уважением к отцу Брэдли и его речи. После я немного побеседовала с ним. Он сказал, что арендная плата за землю действительно слишком высока — настолько, что в лучшие годы у земледельца не остается ничего, кроме самого скудного пропитания; а когда плохие годы следовали один за другим или в семье случалась болезнь кормильца, нужда немедленно стучалась в их дверь.

Г-н Кокс, представитель Земельной лиги, также присутствовал там и выступил с речью. Он и несколько джентльменов из прессы прибыли в экипаже, запряженном парой лошадей цугом. Такая роскошь внушила людям мысль, что они связаны с законом и лендлордами, поэтому, когда они спрашивали дорогу, то находили людей очень простыми и невежественными. Когда они добирались до перекрестка, то не знали, как ехать дальше, а крестьянин, которого они расспрашивали, был и хромым, и глупым; однако, узнав, кто такой г-н Кокс, он чудесным образом обрел способность ходить и прояснился умом. В течение первой половины дня, когда проходили выселения, звучали и другие речи — отца О'Кейна, доброго маленького священника из Мовилла, г-на Маклинчи, опекуна работного дома, и других.

Самым большим успехом дня в ораторском искусстве, судя по текущему эффекту, все же стала речь Мэри Макконигл — никого другого не целовали. Суть большинства речей, которые я слышала или о которых мне рассказывали, сводилась к призывам надеяться, проявлять твердость, стоять плечом к плечу, а также к совету быть законопослушными, облеченному в немного осторожной лести.

Когда мы отъезжали в сторону Карндона, мы встретили процессию женского отделения Земельной лиги, маршировавшую домой парами. Множество простоволосых миловидных девушек, закутанных в неизменные шали; довольно симпатичные, здоровые, с румяными щеками, с волосами, убранными в гладкие блестящие косы. Коричневый — преобладающий цвет волос среди ирландских девушек в четырех графствах, через которые я частично проехала. Эти девы Земельной лиги напомнили мне другие женские процессии, которые я видела на маршах трезвенников. Они были наполовину смущены, наполовину смеялись, цепляясь друг за друга, словно черпая мужество в своей многочисленности.

Карндона, до которого мы наконец добрались, — еще один чистый, чрезмерно побеленный городок, раскинувшийся на склоне холма, с горами, вырисовывающимися в близкой дали.

Вскоре после нашего прибытия приехал контингент полиции из Карндона, дежуривший на выселениях; и лошади, и люди выглядели изможденными. Кучеры подверглись оскорблениям, когда выпрягали лошадей на улице. Один старик никак не мог выразить то, что чувствовал, хотя очень старался, и в попытке сделать это сорвал голос до хрипоты.

Полицейские, слезая с экипажей, направились к своим казармам — высокому белому дому, стоявшему на углу, словно на посту. Когда один из них вошел, к нему с распростертыми объятиями выбежал маленький ребенок. Он остановился, чтобы поцеловать и приласкать малыша, выглядя по-отечески человечным. Я уверена, что этот маленький поцелуй был приятен и желанен после воплей и улюлюканья толпы и саркастического красноречия мисс Макконигл. Мне жаль полицию; они подчиняются приказам, которые обязаны выполнять. Я никогда не слышала, чтобы они с удовольствием выполняли свой ненавистный долг жестоко, и горькое презрение народа, я уверена, тяжело выносить.

XIV.

КРЕСТЬЯНСТВО — НЕХВАТКА ИЗВОЗЧИКОВ — МНЕНИЕ ПРЕСВИТЕРИАНСКОГО СВЯЩЕННИКА О ЗЕМЕЛЬНЫХ ЗАКОНАХ — ЛЕНЬ ПЭДДИ — НЕЗАКОННОЕ ВИСКИ. После обеда в Карндоне отправилась на предприятие миссис Биннс, филиал большой фабрики г-на Тилли из Дерри. Увидела работниц, их было много, и они трудились как пчелы. Некоторые из них были совсем, совсем юными. Миссис Биннс сообщила мне, что времена в этой части страны тяжелее, чем мог бы заподозрить простой прохожий; что одежду для выхода в свет берегли так тщательно из стремления выглядеть прилично, что они казались респектабельными, в то время как в действительности страдали от нехватки еды. Работа на этой фабрике — единственное, что отделяет многие семьи от настоящей нищеты. Машины здесь работают не на пару, а от ножного привода. Я заметила усталые ноги, которые отбивали такт: работа! работа! работа! Миссис Биннс, добрая, по-матерински заботливая женщина, искренне говорила о трудолюбии, надежности, самоотречении, преданной любви к родителям и общей доброте, которые характеризовали ирландское крестьянство.

Это свидетельство о качествах католического крестьянства было всеобщим свидетельством каждого работодателя, говорившего со мной на эту тему. Я встречала тех, кто отзывался о коренных ирландцах, как и о бедняках любого вероисповедания, как о ленивых, нерадивых и расточительных. Эти люди судили со стороны и смотрели свысока на своих более бедных соседей. Неизменно я находила самые благоприятные отзывы у тех, кто вступал в наиболее близкий контакт с этими людьми. Что касается личной безопасности, не имея ни власти, ни склонности угнетать бедных, я чувствую себя в безопасности, гуляя по самым неспокойным районам, так же, как во времена Брайана Бору.

Возвращаясь от того величественного короля сквозь века к настоящему времени, я намеревалась поехать из Карндона в Малин, а затем в Банкрану и оттуда в Дерри, почти объехав Инишоуэн. Но этому не суждено было сбыться. Регулярные почтовые экипажи не ходили в те дни или в том направлении, в котором я хотела ехать. Я немного поразмыслила, послушала комментарии людей о событиях дня — сожаления о том, что не собралось больше сил и не было проведено более масштабной демонстрации. Женщины, особенно те, кто был вынужден остаться дома по случаю сегодняшнего дня, очень сожалели об этом. Мой извозчик должен был вернуться домой, чтобы завтра пахать; он ни при каких обстоятельствах не мог ехать дальше со своим экипажем в данный момент. Я действительно думаю, что он боится. Другой экипаж в этом маленьком местечке не найти из-за нынешнего спроса со стороны полиции, так как завтра они отправляются на новые выселения.

Я оставила экипаж и кучера, с которыми приехала, и вернулась в Мовилл. Мой кучер, довольно робкий парень, сказал мне, что не хотел бы везти полицию на эти выселения, а потом возвращаться после наступления темноты той же дорогой; он бы испугался. Он сказал, что ни за что не повезет полицию; он считал это неправильным. Я заметила, что под предлогом показать мне больше окрестностей он повез меня обратно в Мовилл другой дорогой. Не знаю, думал ли он, что меня могут принять за миссис Доэрти из Редкасла, которая была одним из выселяющих землевладельцев в то время, или просто за подозрительную личность.

Позже я была очень рада, что не смогла осуществить свое первоначальное намерение поехать в Малин, ибо некоторые из тамошних выселений носили самый болезненный характер. Было лучше, что меня избавили от этого зрелища. В случае с г-ном Уиттингтоном, чья резиденция, когда-то самая лучшая в той местности, теперь сильно обветшала, его жена с новорожденным младенцем на руках и большой семьей маленьких детей вокруг нее были выселены. Разве нет чего-то глубоко неправильного в том, что такое возможно? Конечно, когда судебный пристав выносил мебель на обочину дороги, его освистывали и дразнили.

Вся симпатия прессы на стороне лендлордов, и никто, кроме самых бедных, которые сами пострадали, не питает жалости, разве что самой вялой, к подобным сценам.

В настоящее время по всему Инишоуэну выселения и притеснения летают, как стаи воробьев.

В Мовилле я имела удовольствие побеседовать с преподобным г-ном Беллом, пресвитерианским священником этого места. Он изучал вопрос земельных законов в целом и то, как они влияют на его народ в частности. Г-н Белл признает, что в рамках существующего Земельного закона совершается большая несправедливость; что Земельный закон 1870 года во многих случаях принес облегчение и должен был принести больше, но многочисленные пункты законопроекта позволили его обойти, и во многих случаях он обходился недобросовестными людьми. «Мы признаем необходимость масштабной земельной реформы, — говорит он, — мы должны добиться этого конституционными средствами. Реальные обиды должны быть исправлены путем законной, настойчивой, постоянной и терпеливой агитации, пока они не будут исправлены конституционным путем. Мы должны оставаться стойкими и никогда не сдаваться, но ни в коем случае не нарушать закон и не брать его в свои руки. Агитация Парнелла выходит за эти рамки, и когда они сходят с безопасного пути использования конституционных средств на путь, ведущий к конфискации собственности и грабежу лендлордов, а также к скрытой, или лишь наполовину скрытой, цели отделения от Англии, мы не можем следовать за ними».

Г-н Белл привел много примеров постепенного процветания и достижения богатства среди своей паствы, но это были исключительные случаи, к тому же там были лучшие фермы, с одной стороны, и аренда на правах долгосрочного владения — с другой, что в сочетании с их трудолюбием и бережливостью объясняло успех.

Я беседовала с другим джентльменом из этого прихода, который, как и многие другие, твердо верил в лень и небрежность Пэдди у себя дома. Я очень устала от этих заявлений, ибо любой может видеть, как бережливо возделаны склоны гор, клочки земли среди скал, полоски земли внутри железнодорожных ограждений, каждый вершок земли. Несправедливо человеку, имеющему средства, судить более бедного человека со стороны, глядя на его положение. В мнениях этого джентльмена было странное противоречие: хотя он объявлял лень причиной бедности, а не гнет арендной платы, поднятой выше стоимости, однако, когда в качестве средства исправления положения упоминалось крестьянское землевладение, он заявил, что не взял бы эти фермы даже в дар, чтобы пытаться прокормиться с них.

Я слышала, как некоторые сетовали на распространенность незаконной перегонки виски в Инишоуэне. Оправданием для этого служило желание собрать деньги на помощь в условиях царящей бедности. Они говорили, что производство на холмах, где виски так легко достать, поощряет пьянство как среди мужчин, так и среди женщин, и то, что было заработано одним способом, терялось стократно другим. Недавно скончавшийся священник, некий отец Эллиот, посвятил таланты немалого порядка и великое человеколюбие делу искоренения этого великого зла. На его похоронах присутствовало от трех до четырех тысяч членов обществ трезвости, которые были плодом его трудов. Он умер от тифа, и я слышала, как его имя с уважительным сожалением упоминали люди всех вероисповеданий и сословий.

XV.

ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ — ДЕРРИ СЕГОДНЯ — ПОКУПКА ПРАВ АРЕНДАТОРА — ПОСЯГАТЕЛЬСТВА НА ПРАВА АРЕНДАТОРА — ПРИМЕРЫ ТЯГОТ — «СВОБОДА ДОГОВОРА». В Мовилле я слышала, что были люди, которые стали крестьянами-собственниками, полностью выкупив свои участки, и что они горько раскаялись в этом; ибо они повесили себе на шею жернов. Мне посоветовали поехать в Лимавади и встретиться с преподобным г-ном Брауном, который совершил покупку для этих людей и знал, во что выливается эта сделка.

Я все еще была в Мовилле. Я должна была вернуться в Дерри на лодке, что гораздо предпочтительнее почтового экипажа. Я ошиблась пристанью. Их две: одна спрятана за домами, другая у станции береговой охраны, смело выступающая в воду. Я дошла до самой заметной пристани и имела удовольствие услышать звонок к отправлению за своей спиной и увидеть, как лодка из Дерри скользит из-за укрывающих ее домов и мирно уплывает вверх по Фойлу, словно черный лебедь. Почему они красят все пароходы в черный цвет в этой нашей зеленой Эрин? Что ж, так как мои вещи были на борту, ничего не оставалось, как взять специальный экипаж и ехать за багажом — долгая, холодная поездка в Дерри. Вот что значит быть глупой.

Я в Дерри уже некоторое время. В разное время я пыталась восхищаться им, и он достоин восхищения; но почему-то немного трудно думать мысли так, как их следует думать. Мысли не приходят по заказу. К тому же Дерри — «это старая сказка, и часто рассказанная».

И все же это событие в жизни — обойти старые стены Дерри. Благодаря любезности г-на Блэка я испытала это ощущение. Ворота, теперь, конечно, без створок, выглядят как арки моста, а стены — как улицы, подвешенные в стороне. Когда смотришь через бойницу или поверх парапета, возникает смутное воспоминание, словно призрак, о волнующих временах, которые окутали себя туманом лет и ускользнули в прошлое. Я стояла над воротами — этими и теми — пытаясь посмотреть вниз по Фойлу в сторону точки, где корабли лежали за боновым заграждением, и представить чувства стойких защитников Дерри, когда они смотрели голодными глазами и ждали с падающими сердцами, но непоколебимым мужеством помощи, которую позорный полковник Кирк держал в бездействии, дразнящее зрелище, не предпринимая никаких усилий для спасения. Но дома стоят плотно за стенами, закрывают вид и подавляют чувства. Конечно, я была в соборе и смотрела на богатые мемориальные окна, которые пропускают приглушенный свет в религиозный полумрак. Видела снаряд, который был переброшен с условиями капитуляции, лежащий в гнезде на колонне в соборе, как голубь в своем гнезде. Он мог бы рассказать историю о том, что видел в своем полете по воздуху от одного мрачного берега к другому, но он хранит глухое молчание.

Конечно, я посмотрела на Уокера на его памятнике и пошла домой читать книгу профессора Уизероу об осаде, которую любезно подарил мне г-н Блэк, и слушать людей, которые не стесняются говорить, что памятник, подобно лондонскому памятнику великого пожара, как описал его Поуп,

«Как высокий задира, поднимает голову и лжет».

Современники ощипывают некоторые перья славы с крыльев, которые дала Уокеру молва. Так слава одного поколения служит другому.

Дерри кажется очень процветающей старой девой, гордящейся своим прошлым, гордящейся своим настоящим. Главная отрасль Дерри — производство рубашек. Была на самой большой фабрике, г-на Тилли, чей филиал я видела в Карндоне. На этой фабрике работает около двенадцати сотен человек. Эти рабочие были одеты более респектабельно, чем любые другие работники, которых я видела в Ирландии. Все они носили чепцы или шляпы; работники фабрик в Гилфорде и Баллимене ходили простоволосыми или с шалью, наброшенной на голову. В нынешней горестной депрессии льняной торговли отрадно смотреть на этот оживленный улей промышленности. Рубашки кроятся машинами, петли делаются машинным способом, а машины работают от пара, что является большим облегчением для рабочих. Эта отрасль процветает в руках г-на Тилли. Он также является землевладельцем. Его собственная резиденция, Данкрегган, очень красива, а территория вокруг нее разбита с прекрасным вкусом.

Сейчас в Дерри много других фабрик, но эта — самая большая. Была попытка начать здесь судостроение, но она была сорвана скупостью лондонских компаний, которые являются крупными лендлордами в Дерри и не хотели давать надежное право собственности на необходимую землю; так что Белфаст в выигрыше, а Дерри в проигрыше на эту сумму.

Было воскресенье в Дерри. У нее есть верные стражи на ее духовных стенах. Посетила большую живую воскресную школу при церкви г-на Роджерса. Имела честь провести урок и обнаружила, что маленькие девы обладают глубоким знанием своих Библий. Я слышала, что в Дерри значительное религиозное рвение, особенно среди молодых людей.

Из Дерри я поехала в Лимавади, чтобы взять интервью у преподобного г-на Брауна по поводу покупок, сделанных арендаторами, и того, как они справлялись впоследствии. Поехала вечерним поездом. Смотрите, в гостинице для меня не нашлось места, а в маленьком городке не было другой гостиницы. Это было не очень приятно. У меня было рекомендательное письмо к одному человеку в городе; совершила путешествие с целью поиска; нашла его резиденцию, а его не было дома. Нашла проводника и отправилась к преподобному г-ну Брауну — довольно далеко в окрестностях; застала его как раз садящимся в экипаж, чтобы уехать на собрание по правам арендаторов. Получила от него рекомендацию в частный дом, где я могла бы, могла бы, хотела бы или должна была бы получить жилье на ночь, и назначила встречу с г-ном Брауном на завтра.

Могу здесь заметить, что резиденция преподобного г-на Брауна и вместительна, и элегантна. Как правило, духовенство на Севере размещается комфортно и даже стильно.

На следующий день у меня было интервью с г-ном Брауном, откровенным, способным и общительным человеком. Под его руководством люди договорились о части собственности Уотерфордов от маркиза того же рода. «Маркиз был хорошим и щедрым лендлордом; вся его семья, Бересфорды, были хорошими лендлордами». Я слышала это и раньше. Были причины, по которым маркиз был готов продать, а арендаторы стремились купить. Для некоторых из них было тяжело собрать одну треть покупной цены. Они платили из расчета тридцатилетней арендной платы в качестве покупной цены. Сейчас они платят арендную плату и половину годовой, но надежда вдалеке и подбадривает их. Так что, если у них на шее жернов, как намекал мой друг из Мовилла, он когда-нибудь упадет и оставит их свободными навсегда. Некоторые из них уже выплатили основную сумму.

Маркиз получил такую высокую цену за свою землю, что продал только две трети поместья, оставив остальное в своих руках и подняв арендную плату. У некоторых из покупателей, двух или трех, были большие трудности со сбором платежей, но г-н Браун не сомневается, что они в конечном итоге справятся.

Я снова и снова слышала, прежде чем встретилась с г-ном Брауном из Лимавади, что прошло около тридцати лет с тех пор, как арендаторы богатых земель Ольстерского поселения начали чувствовать, как лендлорды посягают на их право арендатора. Нуждающийся или жадный класс лендлордов обнаружил способ обойти Ольстерский обычай, поднимая арендную плату таким образом, чтобы во многих местах уничтожить право арендатора. Например, арендатор хотел продать свой интерес в определенном месте. Агент присутствовал на продаже, чтобы уведомить стороны, желающие купить, что арендная плата будет удвоена для любого нового арендатора, и продажи не было, так как место не стоило так дорого. Право арендатора было более чем поглощено увеличением арендной платы. Это было сделано настолько успешно, что если бы не Закон 1870 года, от Ольстерского обычая не осталось бы и следа.

Со времен плантаций было принято позволять арендаторам строить, расчищать, огораживать, улучшать, осушать на землях, сдаваемых дешево, потому что они были лишены улучшений. Разница между тем, сколько стоила земля, когда арендатор получил ее, и тем, что сделали поколения бережливых затрат времени и средств, была собственностью арендатора, и Ольстерский обычай позволял ему продать свое право на улучшения тому, кто предложит самую высокую цену. На некоторых землях право арендатора было намного больше, чем арендная плата, как и должно быть, когда оно стало ценным благодаря годам и годам затрат; но лендлорды, стесненные в деньгах или жадные до денег, естественно, жалели, что это так, и задались целью с помощью правил конторы свести на нет все право арендатора.

Одно большое различие между людьми низменных ферм и кельтами Донегола с холмов заключается в том, что они чувствовали и хранили память о несправедливости со времен поселения. Их низменные соседи никогда не начинали сочувствовать им, пока сами не узнали, каково это. Говоря о несправедливости и жестокости по отношению к арендаторам холмов, мне часто говорили: «О, это дела прошлого», они произошли тридцать лет назад. Как философски люди могут переносить страдания, которые они не чувствуют. Еще не создана губка, которая сотрет с гор Донегола запись о деяниях, которые там высечены.

Возвращаясь к праву арендатора, было введено правило конторы, дающее выезжающему арендатору три года арендной платы, в некоторых случаях пять лет арендной платы за его претензию на ферму, и «вон отсюда». Г-н Маккосленд, чье поместье граничит с Лимавади, давал три года арендной платы. После Земельного акта 1870 года и с тех пор, как глаза мира были обращены на дела Ирландии, он разрешил нечто большее за неистощенное удобрение. Он также в некоторой степени продвигал деньги на улучшения, добавляя пять процентов не к займу, а к арендной плате, тем самым делая проценты постоянным бременем на собственность. Лендлорды в Донеголе делали то же самое с деньгами, которые они получали от правительства для кредитования людей — получали их под полтора процента от правительства, перекредитовывали под пять процентов, делая проценты постоянным арендным платежом.

«Когда себя колеблющиеся весы трясут, редко они правильно настроены».

Арендаторы, я думаю, естественно питают отвращение к заимствованию денег, которые приносят проценты в бессрочное пользование над ними и позволяют лендлорду сказать: «Я сам сделал улучшения». В эти улучшения входит труд арендатора, а также постоянный процент.

Один хороший человек, священник, не г-н Браун, рассуждал со мной, что лендлорд — спящий партнер с арендатором, что он дает землю, арендатор — труд, и оба должны делить прибыль от улучшения. Если бы земля была бесплатной, я могла бы видеть, что партнерство справедливо, но до тех пор, пока человек платил арендную стоимость земли, как он ее получил, улучшение, сделанное его трудом и средствами в течение медленных лет, должно быть его собственным. Я могла бы думать иначе, если бы у меня было поместье с дочерьми, которых нужно обеспечить, сыновьями, которых нужно устроить в жизни, замком, который нужно построить, прекрасным поместьем, которое нужно создать, или даже азартной женой или сыновьями, увлекающимися скачками, дергающими меня за кошелек.

Какие бы веские и достаточные причины ни были найдены для того, чтобы сдирать кожу с живых угрей, ничто никогда не примирит угрей с этим.

Компании Дерри, которые являются там крупными лендлордами, компания Рыбников, Мерсеров и т.д., следуют примеру остальных в обходе Ольстерского обычая. Считается, что, поскольку эти компании никогда не соблюдали условия, на которых им были сделаны эти гранты, а держали их только для того, чтобы делать на них деньги, их следует принудить продать их арендаторам. Я согласна с этим. Тем не менее, если бы то же правило невыполнения обязательств было применено к частным лендлордам, там тоже было бы принуждение к продаже. Компании в целом имеют репутацию лучших лендлордов, чем частные лица, и более либеральны к своим арендаторам. В случаях тягот вину возлагают на управляющих компаний, а не на сами компании.

Главная жалоба — это право лендлорда повышать арендную плату так часто, как ему угодно. Когда лендлорд назначает оценщика, последний понимает, что он должен делать и почему он был назначен. Арендатор не имеет права голоса в этом вопросе. Где свобода договора, о которой так много говорят? Эта произвольная власть повышать арендную плату по желанию безответственно и тем самым конфисковывать права арендатора, люди, которые страдают от этой несправедливости, в один голос заявляют, должна перестать существовать.

Примеры были приведены мне г-ном Брауном, который, кстати, только что вернулся домой после дачи показаний перед комиссией Бессборо. Человек по имени Гамильтон Стюарт был выселен со своего места, получив три года арендной платы в качестве компенсации. Его предшественники купили право арендатора на это место; он улучшил его после того, как оно попало в его руки. Все его права, включая уплаченные покупные деньги, за исключением трех лет арендной платы, были конфискованы.

Другой случай, который он упомянул, произошел в поместье некоего майора Скотта. Арендатор, некий Джон Лори, пропал в реке. Его вдова умерла через несколько месяцев, оставив двух маленьких мальчиков полными сиротами. Их дядя, который жил неподалеку, предложил управлять местом для мальчиков и платить арендную плату, пока один из них не достигнет совершеннолетия. Ответ: «Нет, мы не можем позволить несовершеннолетним владеть землей в нашем поместье». Очень против желания дяди он был вынужден согласиться с этим соглашением лендлорда, и пять лет арендной платы были положены в качестве урегулирования дела г-ном Кингом, агентом. Дядя мальчиков считал большой тяготой необходимость отказаться от места, которое улучшил отец мальчиков, ибо он был бережливым человеком, имел немного денег и был способен улучшать. Когда пять лет арендной платы были отсчитаны на столе, г-н Кинг сказал дяде мальчиков: «Это деньги, причитающиеся мальчикам, считайте». Он посчитал и сказал: «Это, безусловно, пять лет арендной платы». «Теперь, — сказал г-н Кинг, — на ферме есть плохой дом; он не в таком хорошем состоянии, как я хотел бы, и я хотел бы хороший дом на нем. Я возьму 100 фунтов из этих денег и на них построю дом на этом месте». Он взял 100 фунтов из пяти лет арендной платы и построил дом, в котором никто никогда не жил. Дети никогда не получили эти деньги обратно. Этот случай снова и снова упоминался на публичных собраниях и в других местах, пока г-н Кинг не был вынужден сделать попытку объяснить его. Дядя детей был богат, и они думали, что поэтому сиротам не нужно получать все деньги. Г-н Браун знал этот случай близко, так как утонувший человек, его вдова и сироты были членами его прихода. Это и есть свобода договора.

Аргумент о том, что у детей были сравнительно богатые родственники, был тем же аргументом, который капитан Доппинг использовал в качестве причины для того, чтобы не возвращать то, что было украдено у детей Бьюкенен — их родственники были богаты, и поэтому они в этом не нуждались. Теперь, какой человек, которого коснулось такое испытание, не счел бы эту свободу договора абсолютным грабежом. В случае с детьми Лори не было никакого соглашения или тени соглашения с утонувшим человеком о содержании дома, и дом был так же хорош, как любой из соседних домов — хороший добротный фермерский дом. Этот случай был представлен комиссии Бессборо.

XVI.

ВОСПОМИНАНИЯ О «ДАВНИХ ВРЕМЕНАХ» — НУЖНО СРЕДСТВО ИЗ МЫЛА И ВОДЫ — РВУТСЯ В БОЙ. После того как я увидела г-на Брауна и услышала, как хорошо справляются его новые собственники, и уделила внимание жалобам тех, кто еще не был крестьянином-собственником, я внезапно решила поехать в Грейс-Хилл на Пасху и отдохнуть среди своих родных. Я чувствовала себя не очень хорошо и так тосковала по Канаде, как только может позволить себе восторженная ирландка.

Нашла пакет писем и газет из дома, ожидавший меня, и почувствовала себя лучше после их прочтения. Сделала усилие ради старых времен быть на всех собраниях в Пасхальное воскресенье и наслаждалась ими всеми, приправленными ранними воспоминаниями. В причудливой литании были сердечные прошения обо мне. Вечеря любви с чаем и булочками, так бесшумно поданными, вернула много приятных воспоминаний. Даже лицо священника, сына горячо любимых родителей, обладало особой силой напоминать о других днях. Я чувствовала себя как во сне, когда сидела в церкви Грейс-Хилл среди людей, в месте, в которое я так часто желала вернуться. Я чувствовала, как будто, если бы я повернула голову, как я часто делала, будучи ребенком, я бы увидела дорогую мисс Борг, сидящую на подножке — приподнятом сиденье, идущем вдоль передней стены церкви, когда у нее был земляной пол — ее милое лицо, окрашенное осенним румянцем, несущее сладко и грациозно бремя освященных лет. Какое место воспоминаний для меня «Божий акр» на холме, окруженный торжественными елями, затененный раскидистыми платанами.

Встала утром и оставила Грейс-Хилл позади себя еще раз. Проехала в Дерри и обнаружила, что та старая дева вполне здорова, с небольшим оживлением на улицах, вызванным собранием Земельной лиги. Не слышала, чтобы кто-то вообще говорил об этом, не больше, чем если бы этого не было, пока я ждала несколько часов поезда на Ома.

Этот поезд, как и все поезда третьего класса, которые я видела до сих пор, включая один поезд второго класса, на котором я проехала немного, был чрезвычайно грязным. Можно подумать, что немного краски или даже мыло и вода были контрабандой войны, насколько это касается этих вагонов. После того как проехали небольшое расстояние, единственная лампа погасла из-за нехватки масла. Когда вагоны остановились на следующей станции, нам сказали перейти в другое купе, где была лампа — им, казалось, ни на минуту не приходило в голову заправить маслом лампу в купе, где мы были. Купе, в которое нас перевели, было уже довольно полным. Многие курили крепкий табак, некоторые были сильно пьяны, один из которых очень щедро предавался сквернословию. Я была единственной женщиной в купе; но мои соотечественники, как всегда, были вежливы, доставляя себе неудобства ради моего размещения. Даже сквернословящий человек сделал яростную попытку сдержать свою брань, когда заметил меня.

Многие из этих людей ехали на собрание Земельной лиги. Один респектабельный человек говорил со мной о высокой стоимости земли и страданиях бедных, но признал, что в Тайроне есть богатые фермеры. Он порекомендовал мне хорошую тихую гостиницу рядом с железной дорогой, но так как было поздно и я чувствовала себя немного странно, пошла в лучшую гостиницу в городе, «Белый олень», где меня приняли с необыкновенной добротой и вниманием и выделили тихую, удобную спальню вдали от шума улицы.

В рамках подготовки к собранию Земельной лиги на следующий день в Ома был расклеен следующий оживленный плакат:

«Общее публичное собрание с оркестрами и знаменами Оранжевой лиги Тайрона против убийственной, обагренной кровью, мятежной папистской лиги, обычно называемой Ирландской национальной земельной лигой, состоится в Ома в четверг, 21 апреля 1881 года, чтобы рассмотреть условия Земельного законопроекта и решить другие необходимые дела. На этом собрании будет выражен протест против внедрения среди протестантского населения Тайрона принципа, что хорошо убивать протестантов под прикрытием крика о земельной реформе. Земельные лигеры доказали, что они убийцы и грабители! Зачем позволять внедрять эту систему в Тайроне? Они хвастливые мятежники. Мошенник Парнелл заявил в своей речи в Цинциннати: «Мы не будем удовлетворены, пока не разрушим последнюю связь, которая держит Ирландию привязанной к Англии». Теперь стремятся к тому, чтобы это нелояльное общество и ассоциация убийц были созданы в Ома. Они сначала пытались в Данганноне, но оранжисты сорвали этот замысел. Оранжисты Ома и окрестностей хорошо знают, как держать винтовки на плече. Пусть будут готовы. Уповайте на Бога и держите порох сухим! Никакого мира с Римом. Никакой сдачи. По приказу Комитета».

Эта прокламация была сорвана полицией, но люди, казалось, ожидали междоусобной драки. В городе были большие силы полиции, а также военные. Мне указали, как искусно они были расставлены, военные полностью вне поля зрения, но в готовности. Там и сям были двойки и тройки, бездельничающие, по-видимому, но с глазами настороженными и бдительными.

XVII.

ПОЧИТАЕМАЯ КАК МИСС ПАРНЕЛЛ — СОБРАНИЕ ЗЕМЕЛЬНОЙ ЛИГИ — ДОРОГОЙ ДОКУМЕНТ — ОБСУЖДЕНИЕ ЗЕМЕЛЬНОГО ЗАКОНА. Утром много полицейских было разбросано по углам, но без их скопления. Все огненные плакаты полностью исчезли. Я была немного удивлена скрупулезной вежливостью, с которой со мной обращались, проводник вызвался показать мне место собрания. Позже узнала, что, когда я прибыла в гостиницу, меня приняли за мисс Парнелл, и чувствовала себя очень польщенной. Ома был достаточно тих; не больше суеты, чем можно было ожидать для ярмарки или рыночного дня. Никаких признаков или вида контрдемонстрации оранжистов. Собрание проходило в поле на окраине города, на собственности джентльмена, чье имя я забыла, но который был описан как очень хороший, добрый и внимательный лендлорд.

На самой высокой точке поля была возведена довольно хлипкая платформа, а дальше и ниже была разбита большая палатка для банкета, который должен был последовать за речами. Платформа, слегка огороженная и защищенная примитивными воротами, была обставлена двумя столами и несколькими стульями. Как только я подошла к платформе, джентльмен открыл маленькие ворота, ведущие в священное ограждение, и пригласил меня сесть на платформу. Я с радостью согласилась, так как была очень устала. Не зная об ошибке, в которой пребывали люди, я удивлялась уважительному вниманию, которое было направлено на меня. Группы людей приходили и смотрели на меня через дощатое ограждение, чтобы уйти и быть смененными другими группами, в основном дамами сельского типа. Наконец я пододвинула свой стул к задней части платформы, чтобы быть больше в стороне, и сидела там, наблюдая, как собирается толпа.

Толпа собиралась медленно, десятками и полудесятками, бредущими вдоль, никакого большого энтузиазма не было заметно вообще. Подавляющее большинство носило вельвет самых разных цветов и состояний сохранности или ветхости. Неугомонные маленькие мальчики толпились у низкого забора, окружавшего платформу, проползая под ним, усаживаясь на его вершине, присаживаясь вокруг моего стула и улыбаясь мне, как будто ожидая всеобщего похлопывания по голове.

Настало время собрания, а вместе с ним и отряд репортеров, которые монополизировали один стол, все стулья, кроме одного, и принялись устраиваться, доставая свои карандаши и блокноты по-деловому. Толпа, сгрудившаяся у задней части платформы, начала бросать шутки друг другу о писаках. Два полицейских, один высокий, блондин, с приятными чертами лица, другой низкий, темный и румяный, прибыли следом со своими блокнотами и карандашами. У входных ворот в поле было еще несколько полицейских, один солдат стоял небрежно на дороге, безучастный зритель, по-видимому.

Вскоре разрозненная толпа начала концентрироваться вокруг платформы. Женщины, которые заглядывали в палатку, и мужчины, которые помогали им, оставили это приятное занятие и направились к платформе двойным быстрым шагом. Многие голоса говорили: «вон они». Глядя вдоль дороги к городу, черной от приближающейся толпы, я увидела вагон, запряженный четырьмя лошадьми, бравыми серыми, приближающийся в быстром темпе.

Толпа вокруг меня спорила, сможет ли кучер провести свою четверку безопасно через довольно узкие ворота, которые требовали резкого поворота, но он смог и подъехал внутрь с шиком, к большому восхищению всех. Джентльмены вышли на платформу, г-н Диллон, полдюжины или около того священников и некоторые другие джентльмены. Собралось немало людей; все же не так много, как я ожидала увидеть. Там было совсем не много тысяч. Лица толпы были отнюдь не такими прекрасными, как лица крестьян Донегола. Это были смешанные лица, все, кроме немногих, казались простыми сельскими жителями, некоторые тяжелого, низкого английского типа, некоторые проницательные и шотландские, некоторые низкие ирландские. Женщины были не такими светлокожими и румяными, как горные девушки. Присутствовало немало дам и джентльменов. Я не думаю, что все присутствующие были за Земельную лигу, судя по замечаниям, которые доходили до меня, но подавляющее большинство было. Так как никто из джентльменов-ораторов не заговорил со мной, когда они вышли на платформу, я сразу потеряла свой престиж.

Первые ораторы, не привыкшие ставить свои голоса так, чтобы их слышала толпа, были совершенно не слышны там, где я сидела. Напротив, каждое слово г-на Диллона было отчетливым и ясно слышимым. У него ясный голос, приятный для прослушивания после тех, кто предшествовал ему. Он высокий, стройный, довольно симпатичный, очень черные волосы, которые он носит длинными, и которые были такими гладкими и блестящими, что он выглядел как индеец, и поистине он так же хорошо сложен, гибок и нервен на вид, как один из них. Его манера холодная, ясная и сдержанная; каждое слово попадает в цель. Его речь была точно такой же, как он произнес в Дерри. Он не одобрял Земельный законопроект — а я думала, что он такой хороший — но он указал на множество дефектов в нем. Недостатки, которые я никогда бы не заподозрила, были выбраны и выведены на свет.

Очень убедительную речь произнес темный, худой, жилистый человек по имени О'Нил. Его речь касалась тягот, которые они прошли из-за чрезмерной арендной платы и тяжелых лет плохих урожаев. Он говорил то, что чувствовали люди, ибо многие голоса вторили: «Правда твоя; мы хорошо это знаем». В середине речей платформа приготовилась сломаться, но только рухнула посередине и упала наполовину и остановилась. Двое священников также говорили и говорили хорошо, судя по аплодисментам людей. Никто не говорил в пользу законопроекта.

Я думала, сидя там, о замечании, сделанном мне католическим джентльменом из Инишоуэна, который сказал: «Ирландский народ так долго надеялся напрасно, был обманут так часто, что трудно теперь завоевать их доверие». Чем больше я передвигаюсь по стране, тем больше я верю в это. Г-н Диллон был кумиром собрания, это было легко увидеть. Несколько слов с ним, прикосновение его руки было честью. Он извинился за отсутствие г-на Парнелла, который, будучи в другом месте, никак не мог быть в Ома в тот день. Я ушла до того, как собрание закончилось.

Насколько я слышу от простых людей, они думают, что закон и его администраторы сочувствуют только лендлордам и позволяют этому сочувствию влиять на их решения. Поэтому они очень неохотно идут в суд, чтобы получить то, что они считают справедливостью от лендлорда.

Другая большая жалоба, которую я слышу снова и снова, — это расходы, связанные с передачей собственности. Как пример, небольшая собственность стоимостью сто фунтов перешла из рук в руки, когда я была в Рамелтоне. Акт о передаче был пергаментом размером со скатерть и стоил 10 фунтов.

XVIII.

ИРЛАНДСКОЕ ХОЗЯЙСТВО — ОПИСАНИЕ ЛОРДА ЛИТРИМА — ВЫШЕ И НИЖЕ СОЛИ — ЛЕНДЛОРД И АРЕНДАТОР Долина, через которую проходит железная дорога из Дерри в Ома, — это один длинный отрезок красоты, плодородия и тщательной обработки. Каждое поле, какой бы формы оно ни было, возделано до забора и в углах с математической точностью. Регулярные поля, зеленые разделяющие канавы с их травянистым покрытием, холмы, возделанные до самых вершин, и деревья, растущие здесь и там повсюду, создавали пейзаж, который должен радовать сердце фермера. Всякий раз, когда я столкнусь с небрежным хозяйством, я обязательно запишу это. Я еще не видела ничего подобного на склоне горы или в долине. Я не хочу набрасывать розовую вуаль на все, потому что это ирландское.

Страна просто прекрасна — никакие слова не могут воздать ей должное. Тем не менее, есть некоторые вещи, в которых можно свободно найти недостатки. Между Ома и Страбейном я села в вагон третьего класса. Он был грязным, конечно, ужасно грязным, но, как сказала миссис Маккларти, «грязь была хорошо засохшей», и он был почти пуст, поэтому я вошла. На промежуточной станции большая толпа, большая по сравнению с размером купе, ворвалась внутрь. У каждого мужчины была глиняная трубка, у каждого мужчины был запас самого гнусного табака. Я не удивляюсь, что правительство облагает такой табак налогами, что его нужно продавать по лицензии — некоторые не огорчились бы, если бы пошлина была запретительной.

Вскоре зажглись спички, крошечная вспышка и залп выстрелов, как из игрушечных пистолетов — все спички здесь взрываются так. Каждый мужчина начал курить изо всех сил и курил яростно с громким чавканьем и пыхтением. А пол! когда грязь многих дней, которая затвердела и высохла там, была снова увлажнена табачным соком! Вскоре купе наполнилось дымом, буквально нечем было дышать. Вагон начал раскачиваться, как корабль в море. К счастью, мы остановились на станции, и некоторые из находившихся на борту вышли, так что появилась возможность подойти к двери и опустить стекло, и обморок был предотвращен.

Было неприятно сидеть там, вытягивая шею, чтобы дышать у окна, ибо сиденья шли вдоль вагона, и сжимаясь, чтобы избежать перекрестного огня табачного сока с противоположных скамеек. Дала обет прямо там против вагонов третьего класса.

Когда поезд остановился в Страбейне, была совсем головокружительной и больной и нашла убежище в первом автобусе, который принадлежал тому супертонкому заведению, «Аберкорн Армс». Мне сообщили, что покойный лорд Литрим останавливался там за день или два до своей смерти по пути в Манорвон. «Останавливался в этой самой комнате», — сказал мой информатор. «Он уехал отсюда в день субботний в своем собственном экипаже в Манорвон; у него было мало почтения к этому дню. Он был очень старым человеком, ходил, хромая на одну ногу, имел огненное лицо и очень белые волосы. Я действительно думала, что они могли бы уважать его седые волосы. Ему все равно оставалось недолго жить, они могли бы пощадить его». Он отдыхал один день в Манорвоне, на следующий день он отправился в Милфорд и был убит.

«Почему они его убили?»

«Говорили, что он был жестоким лендлордом. Да, очень плохим лендлордом, говорили они. В то утро он очень спешил уехать отсюда. Он и не подозревал, что спешит навстречу своей смерти».

Из Страбейна я села на поезд Финн-Вэлли и отправилась в путешествие к новым открытиям в Раски.

В Киллигордоне я взяла билет первого класса, так как расстояние было небольшим, чтобы посмотреть, чем наслаждаются пассажиры первого класса. Разница между первым и третьим классом действительно огромна. Третий класс стоит пенни за милю, первый — два с половиной пенса; третий просто ужасен из-за грязи, первый же роскошен, насколько это позволяют ковры, занавески, мягкие сиденья, пружинные диваны и кресла. Разница в цене не так велика, как разница в уровне комфорта. Как пассажиру первого класса, мне помогали войти и выйти, дверь придерживали для меня; в третьем или втором классе можно входить и выходить как угодно — чиновникам до этого нет дела. Существует очень большая разница во всех отношениях между теми, кто выше, и теми, кто ниже черты, отделяющей «джентльменов от простонародья». Разумеется, я использую местные выражения. От джентльменов ожидают, что они будут щедры и великодушны. Если же у них нет ни того, ни другого, то какое право они имеют называться джентльменами? Народное мнение выразил карлтоновский «ученый из живой изгороди»: «Ты джентльмен? Нет, и никто из твоего рода-племени никогда им не был, ты, вороватый приказчик!»

Иногда трудно провести грань между людьми, которых веками приучали стоять с протянутой рукой в ожидании подачки, и теми, для кого подарок — это оскорбление. Один юноша, смышленый паренек, был моим проводником в двух или трех местах и носил мою сумку. Я предложила ему плату, поскольку с того момента, как я высадилась на берег, каждый, с кем я вступала в контакт, ожидал от меня оплаты. На глазах у бедного парня выступили слезы униженного гнева. Тяжело ранить чьи-то чувства, и когда приходится иметь дело с теми, кто жаждет подарка и обижается, если его не получает, и теми, для кого предложение подарка — худшая форма оскорбления, порой теряешься, не зная, как поступить.

В некоторых местах, где я побывала, я столкнулась с очень сильным чувством презрения, которое некоторые землевладельцы испытывают к тем, кто возделывает их землю. Один лендлорд — недавно еще адвокат в провинциальном городке, — совершенно неожиданно унаследовавший огромное поместье, даже не пытается скрыть презрение, которое он питает к своим арендаторам. Он зашел в лавку, где также располагалось городское почтовое отделение, и в ходе разговора сообщил присутствующим, что его арендаторы — ленивые негодяи. В лавке стояли двое его арендаторов. Он их не узнал, но они его узнали. В глазах такого постороннего человека, как я, арендаторы выглядели куда более благородными, чем он сам. Как объяснили мне его арендаторы, этот джентльмен не был типичным представителем лендлордов, которые, какими бы порочными ни были земельные законы, в которые они верили и которыми руководствовались, все же оставались джентльменами и не стали бы унижать себя подобными высказываниями.