«Письма лорда Нельсона леди Гамильтон. Том I»

Я зайду к мистеру Питту, нанесу визит в Госпиталь и очень рано уйду в пятницу утром.

Моя простуда все еще очень беспокоит, я не могу привести кишечник в порядок. Ночью у меня была небольшая лихорадка.

Но не беда; Адмиралтейство не всегда будет там. У каждого свой день.

Бог благословит вас, мой дорогой друг; и верьте мне, всегда, ваш самый верный,

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

Пишите в среду.

Ваши вчерашние письма получены. Преподобный Доктор хотел бы быть Епископом.

Я отправил письмо бедного Томсона и несчастной миссис —— Графу. Сердечные приветы сэру Уильяму.

ПИСЬМО XXVIII.

«Амазонка», 20 октября 1801 г.

МОЙ ДРАГОЦЕННЕЙШИЙ ДРУГ, Как вы могли подумать хоть на мгновение, что я буду приспособленцем к любому Министру на земле! И если бы вы изучили мое письмо немного внимательнее, вы бы увидели, что мое намерение состояло в том, чтобы показать им, что я могу быть так же полезен в кабинете, как и на поле боя.

Моя идея — дать им понять, что моего присутствия стоит добиваться. Для себя я ничего не могу иметь; но для моего брата что-то может быть сделано.

Жить с мистером Аддингтоном много; никогда, в вашем смысле слова, я не буду этого делать. Что, оставить моих драгоценных друзей, чтобы обедать с министром? Будь я проклят, если сделаю это, сверх того, что вы сами сочтете необходимым! Возможно, это может быть один раз; и один раз с Графом, но это вы будете судить за меня.

Если я прекращу все общение — вы достаточно знаете Дворы, что они ничего не сделают: сделайте себя значимым для них, и они сделают то, что вы хотите, в пределах разумного; а сверх разумного я никогда не должен просить их.

Это должно быть большой обузой для меня — идти в Палату. Я скажу мистеру Аддингтону, что иду 29-го, чтобы угодить ему, а не себе; но подробнее об этом предмете, когда мы встретимся.

Доктор Бэрд слег с ревматизмом; он теперь поверит, что холод может повлиять на меня. Это самое холодное место в Англии, безусловно.

Траубридж пишет мне, что, поскольку погода снова установилась ясная, он надеется, что я буду совершать прогулки на берегу. Он, я полагаю, смеется надо мной; но не беда.

Я согласен с вами в желании, чтобы у сэра Уильяма была лошадь. Почему бы вам не послать Герцогу за пони для него.

Я только что расстаюсь с четырьмя моими кораблями — капитанами Конном, Роули, Мартином и Уиттером — которые направляются в Нор, по пути к расформированию.

Прибой все еще так велик на пляже, что я не мог бы высадиться сухим, если бы это было необходимо, сегодня; но надеюсь, в четверг будет ровно: если нет, я должен поехать на лодке в Дувр и оттуда в Дил.

Саттон говорит, что поднимет «Амазонку» под паруса и доставит меня вниз; ибо я не простужусь: Бедфорд идет с эскадрой в Маргит; так что вся наша компания будет разбита. Я уверен, многим из них я поистине обязан.

Передайте мои сердечные уважения сэру Уильяму; и верьте мне, всегда, ваш самый верный и любящий

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

Я хотел бы, чтобы Банти был отделен от Чарльза, ибо он знающий. Я хотел бы, чтобы я мог пристроить его к хорошему капитану, который держал бы его строго к его долгу.

Харди не может получить сто фунтов, которые он авансировал для племянника мистера Уильямса.

Большое спасибо за письма миссис Нельсон.

Преподобный Доктор любит разъезжать. Только подумайте о его желании приехать с адресом благодарности! Почему, Король не примет его, хотя он Доктор; и тем более за то, что он мой брат — ибо они, безусловно, не любят меня.

ПИСЬМО XXIX.

«Амазонка», 20 октября 1801 г.

МОЙ ДРАГОЦЕННЕЙШИЙ ДРУГ, Только два дня еще Адмиралтейство могло, с какой-либо совестью, держать меня здесь; не то чтобы я думаю, что у них была какая-либо совесть.

Смею сказать, мастер Траубридж стал толстым. Я знаю, я стал худым с моим недомоганием: которое, если бы не их безразличие к моему здоровью, никогда бы не случилось; или, по крайней мере, я бы поправился давно, в теплой комнате, с хорошим огнем и искренними друзьями.

Я верю, что покидаю эту маленькую эскадру с искренним сожалением и с добрыми пожеланиями каждого существа в ней.

Как я смеялся бы, видя вас, мой дорогой друг, гребущей в лодке; прекрасная Эмма гребет в лодке с одноруким Адмиралом! Это, безусловно, будет карикатурой.

Молодец, жена фермера! Я поспорю на вашу индейку против индейки миссис Нельсон; но сэр Уильям и я решим.

Харди говорит, вы можете быть уверены в нем; и что он не потерял аппетит.

Вы сделаете нас богатыми своей экономией.

Я не думал, скажите сэру Уильяму, что наглость пустила такие глубокие корни в Уэльсе. Я посылаю вам письмо как диковинку; и иметь наглость рекомендовать мичмана!

Не так давно человек из Йоркшира просил меня одолжить ему триста фунтов, так как он собирался открыть школу!

Эти люди сумасшедшие; или они принимают меня за полного дурака?

Однако у меня достаточно мудрости, чтобы смеяться над их глупостью; и быть самому вашим самым обязанным и верным другом,

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

Наилучшие пожелания сэру Уильяму, миссис Кадоган и всем друзьям.

ПИСЬМО XXX.

«Амазонка», 21 октября 1801 г.

МОЙ ДРАГОЦЕННЕЙШИЙ ДРУГ, Дует сильно с запада, и очень грязный день, с большим прибоем на пляже; но Харди и Саттон рекомендовали мне сойти на берег сегодня утром, так как они полагают, что завтра может разразиться сильный шторм. Но какой комфорт я мог бы иметь два целых дня в Диле?

Надеюсь, утро будет ясным: но я заказал лодку из Дила, так как они понимают пляж лучше наших; и если я не смогу высадиться здесь, я поеду к пирсу Рамсгейта и приеду в Дил в экипаже.

Миссис Кадоган получила мою мантию Пэра? Ибо я должен послать за мистером Уэббом и переделать ее на виконтскую.

Лорд Худ писал мне сегодня, и он должен быть одним из моих представляющих. Он хотел, чтобы я обедал с ним 24-го; но будь я проклят, если буду обедать вне дома в тот день, и было бы так же вероятно, что мы обедали бы вне дома 23-го.

Если вы и сэр Уильям когда-нибудь пожелаете, чтобы я обедал с его братом, это должно быть время очень маленькой компании; ибо для меня было бы хуже смерти обедать в такой большой компании.

Я ожидаю, что все животные будут размножаться там, где вы находитесь, ибо я никогда не ожидаю, что вы позволите кого-либо убить.

Я рад, что сэр Уильям получил пони Герцога; езда принесет ему много пользы.

Мне жаль сообщать вам, что доктор Бэрд так болен, что, как мне сказали, очень вероятно, что он никогда не поправится.

Это место дьявольское, из-за ужасных простуд: и я не верю, что поправился бы всю зиму; ибо и кашель, и кишечник все еще очень не в порядке.

Вы сейчас пишете свое последнее письмо для Дила; так же и я, для Мертона, из Дила: по крайней мере, я надеюсь на это; ибо, если я могу помочь, я не вернусь сюда.

У меня много дел, будучи последний день на борту; но всегда, мой драгоценнейший друг, верьте мне, ваш поистине любящий

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

Я буквально умираю от холода; но мое сердце теплое.

Я полагаю, я буду обедать с Латвиджем: но я не очень желаю этого; ибо со мной будут Саттон, Бедфорд и Харди.

Вы должны подготовить мать Банти, так как это мир, к какому-то другому образу жизни, чем флот. Вчера он продал пару серебряных пряжек; он скоро разорит бедного Чарльза, который действительно хорошо воспитанный мальчик.

Я никогда больше не согреюсь, я полагаю. Я не чувствую ручку.

Передайте мои сердечные приветы сэру Уильяму, миссис Кадоган, Оливеру и т. д. Саттон, Харди и Бедфорд присоединяются к добрым воспоминаниям.

Так как понедельник — день рождения Горация, я полагаю, я должен послать ему банкноту в один фунт.

ПИСЬМО XXXI.

22 мая [1803 г.] Восемь часов утра.

МОЯ ДРАГОЦЕННЕЙШАЯ ЭММА, Мы сейчас в виду острова Уэссан и через час увидим адмирала Корнуоллиса.

Я немало встревожен мыслью о том, что он может оставить «Викторию» себе, а нас всех перевести на «Амфитриту». Это будет крайне неудобно, но я ничего не могу с этим поделать.

Уверяю тебя, моя дорогая Эмма, я твердо убежден, что мы снова встретимся — в чести, достатке и здравии — и останемся вместе до глубокой старости. Я смотрю на портрет твоего и моего крестника, но, пока не буду уверен, что останусь здесь, не могу заставить себя повесить его. Будь уверена, что моя привязанность и нежные чувства неизменны; ничто не может их поколебать! И, прошу тебя, скажи об этом моей дорогой миссис Т., когда увидишь ее. Передай ей, что моя любовь к ней и ее милому ребенку безгранична, а если у нее будут еще дети, она распространится и на них. Словом, моя дорогая Эмма, скажи ей все, что только могут придумать твое любящее сердце и светлая голова.

Мы устроились очень удобно. Мистер Эллиот счастлив, он полностью пришел в себя; в Портсмуте он был очень подавлен. Джордж Эллиот чувствует себя хорошо; передай это лорду Минто. Мюррей, Саттон — словом, все на корабле кажутся довольными, и если мы встретим французский военный корабль, я не сомневаюсь, что они поступят так, как мы поступали прежде.

Харди отправился в Плимут, чтобы убедиться, что наш «голландец» в безопасности. Думаю, это будет хороший приз.

Гаэтано просит передать поклон миледи! Он хороший человек, и я смею надеяться, что он вернется, ибо думаю, что война не будет долгой — как раз такой, чтобы обеспечить мне финансовую независимость.

Если ветер не изменится, во вторник мы будем у берегов Португалии, а до следующего воскресенья — в Средиземном море.

Миссис Кадоган передай все самое доброе; доброй миссис Нельсон, доктору и прочим — также.

Если хочешь, можешь рассказать ему о наследовании пенсии, но, возможно, он будет настолько поглощен делами в Кентербери, что это сгодится для какого-нибудь скучного вечера в Хилборо.

Я прервусь, пока не побываю на борту у адмирала. Только скажи миссис Т., что я напишу ей при первой же безопасной возможности; сейчас я в этом не уверен.

После 1 июня я буду писать по адресу в Мертоне. Поэтому, когда переедешь, попроси Дэвисона передать адрес Непину, но я бы не стал утруждать его слишком большим количеством адресов, чтобы не возникло путаницы.

23 мая.

Вчера мы были совсем близко к Бресту и от одного фрегата узнали, что у адмирала Корнуоллиса назначено рандеву в море. Мы направились туда, но до сих пор не можем его найти.

Дует сильный ветер. Какой ветер мы теряем! Если я не найду адмирала к шести часам, нам всем придется перейти на «Амфитриту» и оставить «Викторию», к моему великому огорчению. Вот вам и мудрость моего начальства.

Я держу письмо открытым до последнего, ибо все еще надеюсь, так как уверен, что нет никакой веской причины, по которой я не должен выходить в море на «Виктории».

Я только что перехожу на «Амфитриту»; адмирала Корнуоллиса найти не удалось.

Да благословит вас Господь на небесах! — молится ваш самый искренний

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

Я хотел бы получить публикацию Стивенса.

Я оставил свою серебряную печать; по крайней мере, не могу ее найти.

ПИСЬМО XXXII.

[Июль 1803 г.]

МОЯ ДРАГОЦЕННЕЙШАЯ ЭММА, Хотя я писал письма из разных мест, просто чтобы сказать: «Я здесь» или «Я там», но, поскольку я не сомневаюсь, что все они будут прочитаны, я не мог сказать ничего, кроме: «Я здесь, и я здоров». И я не вижу никаких надежных способов передачи писем, кроме как морем, что, при тех средствах в виде малых судов, которые предоставило мне Адмиралтейство, случается крайне редко.

Наши переходы были невероятно долгими. От Гибралтара до Мальты мы шли одиннадцать дней: прибыли 15-го вечером, а отплыли в ночь на 16-е — то есть в три часа утра 17-го — и только 26-го оказались у Капри, где я приказал фрегату, доставившему мистера Эллиота в Неаполь, присоединиться ко мне.

Посылаю тебе копии писем Короля и Королевы. Я раздосадован, что она не упомянула тебя! Могу объяснить это лишь тем, что ее письмо носило политический характер.

Когда я писал Королеве, я сказал: «Я расстался с леди Гамильтон 18 мая, и она настолько предана Вашему Величеству, что, я уверен, отдала бы жизнь за сохранение вашей. У Вашего Величества никогда не было более искреннего, преданного и настоящего друга, чем ваша дорогая Эмма. Вам будет прискорбно узнать, что добрый сэр Уильям не оставил ее в таких обеспеченных обстоятельствах, как позволяло его состояние. Он раздал его своим родственникам. Но она почтит его память, хотя все остальные его друзья громко осуждают его за это».

Я верю, моя дорогая Эмма, что она написала тебе. Если она может забыть Эмму, надеюсь, Бог забудет ее! Но ты ведь думаешь, что она никогда не забудет и не сможет забыть. Сейчас самое время ей это показать.

Письма Короля и Королевы показывай только немногим близким друзьям.

Король очень подавлен; живет в основном в Бельведере. Мистер Эллиот не видел ни его, ни Королеву с 17-го числа, дня своего прибытия, по 21-е. На следующий день он должен был быть представлен.

Я пришел к выводу, что часть плана этого корсиканского негодяя — завоевать Неаполитанское королевство. Он ввел тринадцать тысяч человек в королевство со стороны Адриатики и собирается захватить Гаэту и Неаполь с таким видом, будто имеет на это право; и если бедный Король будет протестовать или позволит нам обезопасить Сицилию, он назовет это войной и объявит о завоевании.

Я предостерег генерала Актона не рисковать Королевской семьей слишком долго, но Неаполь будет завоеван рано или поздно, как только это станет удобно Бонапарту.

Морея и Египет также у него на прицеле. В Италии собирается армия численностью не менее семидесяти тысяч человек.

Гиббс и Нобл отправились на Мальту.

Я, можешь мне поверить, очень хочу уйти от Тулона, чтобы присоединиться к флоту.

Сэр Ричард Бикертон ушел от Неаполя в тот день, когда я покинул Гибралтар.

Вчера мы прошли Монте-Кристо, Бастию и мыс Корсо и сейчас медленно движемся прямо к Тулону.

Какими силами они располагают, я не знаю; признаться, я в полном неведении: одни говорят — девять линейных кораблей, другие — семь, третьи — пять. Если первое, они выйдут, ибо у нас всего столько же, включая 64-пушечные, и экипажи укомплектованы очень слабо.

Впрочем, надеюсь, они выйдут, и мы решим этот вопрос. Ты знаешь, я ненавижу пребывать в неизвестности.

[8 июля.]

Я прервался, чтобы записать, какими силами располагают французы в Тулоне. Семь линейных кораблей готовы, пять фрегатов и шесть корветов. Еще один или два будут готовы примерно через неделю. У нас сегодня восемь линейных кораблей, завтра — семь, включая два 64-пушечных.

Ты легко поверишь, как я буду рад получить одно из твоих дорогих, замечательных писем, чтобы знать все, что произошло в мое отсутствие.

Искренне надеюсь, что мистер Бут уладил все твои счета. Не бери в голову, моя дорогая Эмма, несколько сотен фунтов; это все, что жесткая хватка закона, а не справедливости, может вырвать у тебя.

Благодарю Бога, что ты не будешь нуждаться (хотя это не оправдание для того, чтобы у тебя их отнимали); пока у меня есть шесть пенсов, ты не будешь нуждаться в пяти из них! Но ты на собственном опыте убедилась, что в денежных делах нет дружбы, и твой здравый смысл поможет тебе извлечь из этого урок.

Надеюсь, министр сделал что-то для тебя. Но не бери в голову, мы можем прожить и на хлебе с сыром.

Независимость — это благо, и хотя я еще не нашел способа получить призовые деньги — то, что было взято, само шло нам в руки — однако будет очень тяжело, если я не смогу получить достаточно, чтобы расплатиться с долгами, а это было бы немалым утешением.

Я еще не упоминал Актону о своих делах в Бронте, но если Неаполь продержится еще немного, я задам этот вопрос. Но я ничего от них не жду. Полагаю, даже Актон желает себе благополучного и безопасного отъезда.

Думаю, судя по тому, что я слышу, дух Короля настолько подавлен, что он передаст бразды правления Неаполем, по крайней мере, своему сыну и удалится на Сицилию. Сэр Уильям, ты знаешь, всегда думал, что он так закончит свою жизнь. Конечно, его положение должно быть душераздирающим!

Гаэтано вернулся на фрегате. Полагаю, он достаточно насмотрелся на Неаполь. Он привез деньги своей семье, и мистер Фальконе (поскольку Гиббс отсутствует) будет выплачивать пенсию мистера Гревилла семье Гаэтано. Я сейчас [отправил] Гаэтано на почту: он просит передать свой поклон и сказать тебе, что мистер Рагланд после смерти сэра Уильяма не будет выплачивать никаких пенсий без распоряжения мистера Гревилла.

Винченцо не получил ничего. Он очень беден, держит лавку. Его сын, как я узнал, хотел приехать ко мне на фрегате. Я не могу позволить себе содержать его, поэтому не буду давать никаких обещаний.

Старому Антонио полагался карлино в день; сейчас это не выплачивается.

Сабателло живет у мистера Эллиота.

Николо и Мэри Антонио ушли от мистера Гиббса по какой-то причине; Гаэтано говорит, он полагает, что из-за любви.

У Франчески двое детей, и она ждет третьего. Она живет лучше всех среди них, как светская дама.

Паскуаль живет у герцога Монтелионе, а Джозеф — у старого русского.

Твой дом — это отель; верхние этажи заняты маркизом, владельцем дома.

Мистер Эллиот снял дом бальи Франкони на Кьяйе.

Доктор Нуди любезно расспрашивал о нас, и все женщины в Санта-Лючии ожидали, увидев Гаэтано, что ты приехала.

Хлеб никогда не был таким дорогим, остального вдоволь. Поскольку жалованье не повышают, Гаэтано говорит, что бедняки в Англии живут в миллион раз лучше.

Вот и все новости от Гаэтано. Он просит передать поклон синьоре матери и приветы Мэри Энн, Фатиме и т.д.

[8 июля.]

Сегодня утром мы присоединились к флоту. Люди на кораблях хорошие, но сами корабли немного изношены и сильно недоукомплектованы. Лучше уже не будет, поэтому пусть приходят; чем скорее, тем лучше.

Я напишу пару строк герцогу, чтобы он видел, что я не забываю своих друзей; и я полагаюсь, моя дражайшая Эмма, на то, что ты передашь все самое доброе от меня доктору, миссис Нельсон, миссис Болтон, мистеру и миссис Мэтчем, миссис Кадоган, чью доброту и благородство я никогда не забуду.

Будь добра отправить вложенное по адресу; и будь уверена, что я до последнего мгновения моей жизни — твой самый преданный, верный и любящий,

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

ПИСЬМО XXXIII.

«Виктория», у Тулона, 1 августа 1803 г.

[Не знаю, получите ли вы это письмо.]

МОЯ ДРАГОЦЕННЕЙШАЯ ЭММА, Твое письмо от 31 мая, пришедшее в конверте на имя мистера Нобла из Неаполя, с вложенной перепиской Дэвисона с Плимутом, прибыло на «Фиби» два дня назад: это единственный клочок бумаги, полученный кем-либо на флоте с тех пор, как мы отплыли из Англии.

Ты легко представишь, моя дорогая Эмма, какие чувства вызвал вид и чтение даже этих твоих немногих строк. Их могут понять только те, кого связывает такая взаимная и поистине искренняя привязанность, как нас с тобой. Хотя ты написала немного, я понял очень многое и от всей души одобряю твой план и общество на следующую зиму; а следующей весной, надеюсь, я буду достаточно богат, чтобы начать переделки в дорогом Мертоне. Это послужит тебе развлечением, и я уверен, что буду восхищаться всеми твоими изменениями, вплоть до посадки куста крыжовника.

Саттон присоединился ко мне вчера, мы все перебрались на «Викторию», и через несколько дней мы приведем все в порядок.

Все очень хвалят мистера Шевалье, слугу, рекомендованного мистером Дэвисоном; я, безусловно, буду жить так экономно, как позволяет мое положение. Я познал нужду и постараюсь больше никогда ее не знать.

Я хочу отправить две тысячи сто фунтов, чтобы расплатиться с миссис Гривз 1 октября. Но я не получил ни фартинга; надеюсь, скоро что-то получу. Мистер Хазлвуд обещал проследить, чтобы это дело было улажено.

Харди сейчас занят, вешает твой портрет и портрет Горации; надеюсь, скоро благополучно прибудут и два других с выставки. Мне не нужно других украшений для моей каюты. Я могу созерцать их и каждый день находить новые прелести, и мне никто больше не нужен.

Ты не жди от нас много новостей. Мы ничего не видим. Я очень боюсь, что весь Неаполь попадет в руки французов, а если Актон не проявит осторожности, то и Сицилия. Впрочем, я дал свои окончательные советы так полно и твердо, что, что бы ни случилось, они не смогут винить меня.

Капитан Кейпел говорит, что мистер Эллиот не выносит Неаполя. Не сомневаюсь, что там все совсем не так, как в твое время.

Королева, полагаю, судя по печати, отправила письмо Кастельчикале; ее письмо ко мне — лишь благодарность за мое внимание к безопасности королевства. Если у доктора Скотта будет время и возможность, он напишет для тебя копию.

Король очень уединен. Он не захотел видеть французского генерала Сен-Сира, который приехал в Неаполь, чтобы урегулировать контрибуцию на содержание французской армии.

Королеве было приказано дать обед для него и французского министра, но Король остался в Бельведере.

Думаю, он скоро сдастся и удалится на Сицилию, если французы позволят.

Актон так и не осмелился дать обед мистеру Эллиоту или кому-либо из англичан.

Флот готов выйти, но они не выйдут ради того, чтобы сразиться со мной.

Сегодня я произвел Джорджа Эллиота в капитаны, лейтенанта Петтита — в мастер-коммандеры, а мистера Хиндмарша, сына канонира с «Беллерофонта», который так хорошо проявил себя пять лет назад в этот день, — в лейтенанты.

Считаю, что я упустил два французских 74-пушечных корабля из-за того, что не вышел на «Виктории», но надеюсь, что они скоро придут, с процентами.

Это письмо уходит в Гибралтар с Саттоном на «Амфитрите».

Я напишу доктору через день-два. Вижу по французским газетам, что он был представлен ко двору.

С самыми добрыми пожеланиями твоей доброй матери и всем в Мертоне и т.д. и т.д. и т.д., всегда твой, самый преданный и любящий,

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

ПИСЬМО XXXIV.

«Виктория», у Тулона, 10 августа 1803 г.

МОЯ ДРАГОЦЕННЕЙШАЯ ЭММА, Я пользуюсь тем, что мистер Экорт едет через Испанию с депешами мистера Эллиота в Англию, чтобы отправить это письмо: я бы ни за что на свете не упустил возможности послать тебе хоть строчку.

Через Гибралтар я писал тебе совсем недавно, 4-го числа, но все наши пути сообщения с Англией очень ненадежны; и я полагаю, Адмиралтейство нас забыло, ибо ни одно судно какого-либо рода не присоединилось к нам с тех пор, как я покинул Спитхед.

Новостей я абсолютно не знаю, кроме того, что шхуна, принадлежащая мне, сунула нос в Тулон, и четыре фрегата выскочили и захватили ее, а также транспорт, груженный водой для флота. Впрочем, надеюсь, очень скоро у меня будет возможность вернуть им долг с процентами.

Мистер Экорт говорит, что в Неаполе надеются, что посредничество России спасет их, но я сомневаюсь, что Россия пойдет на войну с французами ради какого-либо королевства; а они, бедняги, полагаясь на сломанный тростник, потеряют Сицилию.

Что касается получения чего-либо за Бронте, я не могу на это рассчитывать, ибо финансы Неаполя хуже, чем когда-либо. Терпение, однако; я буду...

Вижу, многие епископы скончались. Мой брат не устал от Кентербери? Я хотел бы сделать его епископом. Если увидишь его или будешь писать, скажи, что у меня нет и десяти минут, чтобы отправить мистера Экорта, которого нельзя задерживать.

Надеюсь, лорд Сент-Винсент отправил сэра Уильяма Болтона. Как только узнаю, кто первый лорд, я напишу ему.

ПИСЬМО XXXV.

МОЯ ДОРАГАЯ ЛЕДИ ГАМИЛЬТОН,

Крестник вашего друга благополучно прибыл вчера днем; и я, вы знаете, всегда буду счастлив исполнять ваши поручения, ибо вы никогда не просите об одолжениях, кроме как для своих друзей.

Словом, во всех отношениях, от обязанностей посланницы до дел домашней жизни, я никогда не видел вам равных!

Ваша элегантность манер, таланты и, превыше всего, доброта вашего сердца несравненны; и верьте всегда, и даже больше того, ваш верный и преданный

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

«Виктория», 24 августа 1803 г.

ПИСЬМО XXXVI.

[Примечание: Загадочное письмо, по-видимому, было вложено в этот пакет.]

26 августа 1803 г. Написано несколько дней назад.

МОЯ ДРАГОЦЕННЕЙШАЯ ЭММА, С «Канопусом» адмирала Кэмпбелла я получил все твои поистине добрые и нежные письма с 20 мая по 3 июля, за исключением одного, от 31 мая, отправленного в Неаполь.

Это первая связь, которая у меня была с Англией с тех пор, как мы отплыли.

Все твои письма, мои дорогие письма, так занимательны! И они так ясно рисуют то, чем ты занята, что доставляют мне либо величайшую радость, либо боль. Это лучшее, что может быть, после того как быть с тобой.

Я лишь хочу, моя дражайшая Эмма, чтобы ты всегда верила, что Нельсон — твой собственный; Альфа и Омега Нельсона — это Эмма! Я не могу измениться; моя привязанность и любовь выше даже этого мира! Ничто не может поколебать ее, кроме тебя самой; и я не позволю себе даже на мгновение подумать, что это возможно.

Я чувствую, что ты — настоящий друг моего сердца и дороже мне жизни, и что я для тебя такой же. Но я не позволю ни П., ни К. приближаться к тебе! Нет, даже ломтику сыра Глостер! Но если я продолжу, это будет означать недостаток доверия, что нанесло бы ущерб твоей чести.

Я рад, что у тебя была такая приятная поездка в Норфолк; и я надеюсь однажды привезти тебя туда по более близкой связи по закону, но не в любви и привязанности, чем сейчас.

Я хотел бы, чтобы ты никогда не упоминала имя той особы! Это лишь разжигает твой гнев без всякой пользы. Никого не волнует ее хорошее или плохое мнение обо мне или о тебе.

Это письмо найдет тебя в дорогом Мертоне, где мы однажды встретимся и будем по-настоящему счастливы.

Я не думаю, что война может быть долгой, и полагаю, она будет намного короче, чем люди ожидают; и я надеюсь найти новую комнату построенной, территорию распланированной, аккуратно, но не дорого; новые ворота Пикадилли, огород и т.д. Только давай составим план, и тогда все пойдет хорошо. Это будет большим источником развлечения для тебя, а Горация посадит дерево. Смею сказать, она будет очень занята. Миссис Нельсон или миссис Болтон и т.д. будут с тобой, и время пролетит до того, как я испытаю невыразимое счастье прибыть в Мертон. Даже мысль об этом вибрирует в моих нервах, ибо моя любовь к тебе безгранична, как океан!

Я чувствую всю доброту твоей матери и верю, что мы разбогатеем, будучи экономными. Тратить деньги, чтобы угодить кучке людей, — глупость, за которую не скажут спасибо. Я хочу, чтобы ты передала ей все самое доброе от меня и сделала ей подарок от моего имени.

Доктор Скотт уехал с моей миссией в Алжир, иначе я бы прислал тебе копию письма Короля и Королевы. Посылаю тебе письмо от Королевы. И Король, и Королева, и Актон были очень любезны с сэром Уильямом Болтоном. Он обедал с Актоном.

Болтон хорошо справляется на своем бриге, но он не заработал ни фартинга призовых денег. Если бы я знал, куда его послать за ними, он бы поехал; но если не будет войны с Испанией, я буду жить здесь с большими расходами, хотя мистер Шевалье проявляет всяческую заботу, и у меня есть все основания быть довольным.

Я только что спросил Уильяма, который ведет себя очень хорошо, хочет ли он переслать часть своего жалованья отцу. Похоже, он не хочет, по крайней мере сейчас. Король платит ему восемнадцать фунтов в год как одному из моей свиты, поэтому мне платить нечего. Я сказал ему: когда он захочет что-то отправить, пусть скажет мистеру Скотту или капитану Харди, и он получит переводной вексель; так что теперь он может поступать как хочет.

Кстати о мистере Скотте. Он очень благодарен тебе за известие о том, что миссис Скотт родила. На катере не пришло никаких писем, кроме как мне, и он был очень встревожен. Он очень достойный, хороший человек, и мне очень повезло, что у меня есть такой.

Я восхищаюсь твоей добротой к моей дорогой сестре Болтон. Я написал ей, что, безусловно, помогу Тому Болтону в колледже. Лучше, как я ей говорю, не обещать больше, чем я уверен, что смогу выполнить. Это только вредит им. Я говорю ей, что если, даст Бог, появятся вакансии, мой доход значительно увеличится.

Что касается мистера Болтона — все знают, что у меня нет влияния, никто обо мне не заботится; но если он укажет, что ему нужно, я попробую сделать, что смогу. Но я уверен, что он не будет и наполовину так обеспечен, как сейчас. Предположим, он мог бы получить место с доходом в несколько сотен фунтов в год, он был бы в десять раз беднее, чем сейчас. Я мог бы убедить тебя в этом в одно мгновение; но если бы я начал, тогда сказали бы, что у меня нет желания оказать им услугу.

Я хотел бы увидеть книгу сэра Г. П. Не могу понять, как человек, который, как говорят, был так расточителен с государственными деньгами, если не сказать хуже, может составить хорошую историю.

Я писал старому герцогу не так давно. Я уважаю его, но не позволил бы ему прикоснуться к тебе за все его деньги. Нет, это никуда не годится!

Я полагаю, счет мистера Беннетта верен, но не предполагалось, что ты будешь оплачивать это из пособия на Мертон; и как ты могла позволить себе отправить миссис Болтон сто фунтов? Это невозможно при твоем доходе.

Я хотел бы, чтобы мистер Аддингтон давал тебе пятьсот фунтов в год; тогда ты была бы в состоянии давать больше, чем сейчас. Но твой кошелек, моя дорогая Эмма, всегда будет пуст; твое сердце щедрее твоих средств.

Твоя добрая мать всегда может рассчитывать на мое самое искреннее уважение; прошу, передай ей это.

Коннор делает большие успехи, но я не могу просить капитана Кейпела повысить его; это должно зависеть от способностей мальчика и доброты Кейпела. Я передал Кейпелу еще тридцать фунтов на содержание на год и сделал Коннору подарок.

Что за история с Оливером и мистером Мэтчемом, покупающими поместье в Голштинии; и продать с таким убытком! Никогда не слышал ничего подобного. Искренне надеюсь, что это оправдает его ожидания; это прекрасная страна, но ужасно холодная.

Как Тайсон может быть таким дураком! Искренне надеюсь, что он никогда не будет нуждаться в деньгах. Я не удивлен нападками Траубриджа, но его язык не делает чести. Ты заставляешь меня смеяться, когда подражаешь доктору!

Я в полном восторге от доброты мисс Йонг; прошу тебя, передай ей и ее доброму отцу мои наилучшие пожелания; и заверь мистера Йонга, как я признателен за все его доброе внимание к тебе. Те, кто делает это, всегда занимают теплое место в моем уважении.

Я написал Дюмурье, поэтому лишь попрошу тебя передать, как сильно я его уважаю. Полагаю, он должен был пережить большие невзгоды в Альтоне. Впрочем, надеюсь, теперь он будет обеспечен на всю жизнь. Он очень умный человек и превосходит наших генералов во всем. Разве они не чувствуют его прихода? Посоветуй ему не наживать врагов, показывая, что он знает больше, чем некоторые из нас. Зависть не знает границ в своем преследовании. Он видел мир и будет начеку.

Я устроил Саклинга на фрегат к очень хорошему человеку, у которого есть учитель; он делает успехи. Балкли будет отличным морским офицером; жаль, что он не отслужил положенный срок. Я ответил на письмо мистера Саклинга.

Гаэтано чувствует себя хорошо и просит передать поклон. Иногда мне кажется, что он хотел бы остаться в Неаполе, но я не уверен.

Родственник мистера Дениса давно на «Виктории», но если Адмиралтейство не будет повышать моих лейтенантов, они все должны будут совершить движение назад. Но я надеюсь, что они не сделают такой жестокости. Я получил очень теплое письмо от лорда Минто. Надеюсь, Джордж будет утвержден, но граф не отвечает на его прошение.

Я отправлю тебе немного хереса и бочонок паксоретти с конвоем. Возможно, лучше сразу отправить в Мертон или в погреб Дэвисона, где винодел сможет его разлить. У меня есть две бочки хереса, которые плохи, но если хочешь, можешь отправить доктору бочонок того, что придет. Дэвисон оплатит все пошлины. Отправь все совершенно бесплатно, вплоть до доставки. Ты знаешь, сделать дело хорошо — значит сделать его дважды; ведь иногда о доставке думают больше, чем о первоначальной стоимости.

Паксоретти я отдал Дэвисону; и заказал один бочонок хереса в Кентербери, а один — в дорогой Мертон.

ПИСЬМО XXXVII.

«Виктория», 10 сентября 1803 г.

МОЯ ДРАГОЦЕННЕЙШАЯ ЭММА, Что я могу послать тебе, преодолевая штормовой Лионский залив? Ничего, кроме моей самой горячей привязанности в ответ на всю твою доброту ко мне и моим!

Я отправил в Неаполь запрос, чтобы попытаться достать шали с Королевской мануфактуры; и попросил мистера Фальконе попросить его жену выбрать несколько для тебя, а также несколько изящных венецианских цепочек. Я лишь хочу, моя дорогая Эмма, знать, что бы тебе понравилось, и я заказал бы их с истинным удовольствием; поэтому, прошу, скажи мне.

У нас так мало связи со средиземноморским миром, Мальта и Тулон — это разные миры. В среднем требуется шесть или семь недель, чтобы получить ответ на письмо; а за пятнадцать-двадцать дней, по французским газетам, которые мы получаем из Парижа, мы узнаем новости из Лондона; не с лучшей стороны, можешь быть уверена, но достаточно, чтобы иметь представление о том, как идут дела.

Я придерживаюсь мнения, что мир наступит гораздо скорее, чем обычно ожидают; и это будет для меня величайшим удовольствием в этом мире — вернуться в Мертон, в твое дорогое любимое общество. Тогда я соглашусь с тобой, что «я бы не дал и шести пенсов, чтобы называть Короля своим дядей!»

Я снова писал Гиббсу о своих делах в Бронте; и [копию письма] миссис Грефер я пришлю тебе, если смогу; но ты должна сохранить его, ибо у меня другого нет. Возможно, в моем положении необходимо поддерживать ее в хорошем настроении, ибо тысяча фунтов может быть легко продана из поместья, а я и знать не буду. Впрочем, ты увидишь, что я сказал.

Я писал мистеру Эллиоту о Сабателло. Какой же он негодяй! Гаэтано едет в Неаполь, и я скажу ему; но, конечно, он скорее предпочтет Сабателло, своего зятя, чем Джулию.

Я посылаю тебе, моя дражайшая Эмма, сто фунтов, которыми ты распорядишься следующим образом: подарок для себя; и, если хочешь, немного слугам; что-то беднякам Мертона; что-то для миссис Кадоган, мисс Коннор, Шарлотты и т.д. Я посылаю это лишь как пустяковое напоминание от меня, чья душа целиком в Мертоне.

16 сентября.

На следующий день после того, как я написал первую часть этого письма, мистер Скотт получил из Венеции и пожелал преподнести тебе две очень красивые венецианские цепочки. Я не позволил этого; ибо я не позволяю никому делать подарки моей Эмме, кроме ее Нельсона. Поэтому ему за них заплатят; но твоя благодарность ему от этого не меньше. Он очень достойный, отличный, скромный человек и превосходный секретарь.

Доктор Скотт временами не в своем уме; право, слишком много учености свело его с ума. Но мы все живем очень хорошо.

Я получил письмо от Гиббса о Бронте и от Нобла, с чего начнется другое письмо; просто верь мне, всегда, со всех сторон и до конца, самым преданным образом твой, навсегда,

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

ПИСЬМО XXXVIII.

26 сентября 1803 г.

МОЯ ДРАГОЦЕННЕЙШАЯ ЭММА, Последние четырнадцать дней у нас были только штормовые ветры и сильное волнение. Однако, поскольку наши корабли не получили повреждений, надеюсь, смогу продержаться в море всю зиму. Ничто, кроме крайней необходимости, не заставит меня идти в это захолустное место — Мальту. Если бы я зависел от этого острова в плане снабжения флота, мы бы все давно выдохлись; ибо сэр Ричард Бикертон отплыл с Мальты в тот же день, когда я покинул Портсмут. Так что у нас был довольно долгий круиз; и если бы я рассчитывал только на Мальту, наши экипажи давно бы вышли из строя. Однако благодаря управлению я получил припасы из Испании, а также из Франции; но, похоже, мы почти отрезаны от Испании, ибо они начинают вести себя очень невежливо по отношению к нашим кораблям. Впрочем, полагаю, к этому времени что-то улажено; но я никогда не получаю известий из Англии. Мои последние письма от 6 июля, почти три месяца назад. Но поскольку я иногда получаю французские газеты, мы догадываемся, как идут дела.

Я снова написал мистеру Гиббсу длинную историю о Бронте; и надеюсь, если генерал Актон ничего для меня не сделает, он что-то уладит; но я знаю, что бы ни было улажено, я буду в проигрыше. До следующего года долг не будет выплачен; как...

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

ПИСЬМО XXXIX.

«Виктория», у Тулона, 18 октября 1803 г.

МОЯ ДРАГОЦЕННЕЙШАЯ ЭММА, Твои поистине добрые и нежные письма с 17 июля по 24 августа благополучно прибыли на «Чилдерсе» 6-го числа этого месяца.

Поверь мне, моя любимая Эмма, я искренне ценю всю твою любовь и привязанность, которые взаимны. У тебя, из-за множества происходящих вокруг событий, есть много что рассказать мне; и, кроме того, у тебя есть тот счастливый дар делать все, что ты пишешь, интересным. Здесь я, один день точно такой же, как другой; за исключением разницы в штормовом ветре или его отсутствии.

С 1 сентября у нас не было четырех погожих дней; и если французы скоро не выйдут, боюсь, некоторые из моих кораблей взмолятся.

Ты очень добра, что присылаешь мне свои письма для чтения.

Миссис Д. — чертова сводня! Какое ей дело до твоей любви? Она бы сводничала для лорда Б., или лорда Л., или капитана М'Н. или кого угодно еще. Она вся — тщеславие: воображает себя красивой, остроумной, словом, похожей на тебя. К черту ее!

Как я писал тебе, консульство в Чивита-Веккья само по себе не оплатит их жилье; а плохой воздух ее прикончит.

Стола лорда Бристоля больше не будет. Он разорвал свое последнее завещание за несколько часов до смерти. Говорят, что он отдавал все тем дьяволам-итальянцам вокруг него.

Я хотел бы, чтобы он дал миссис Денис хоть что-то, но не думаю; а что касается тебя, моя дорогая Эмма, пока я могу, мне не нужны их подачки.

Что касается старого К., он может включить тебя в завещание или вычеркнуть, как ему угодно, мне все равно.

Если мистер Аддингтон даст тебе пенсию, хорошо; но не позволяй этому волновать тебя. Разве у тебя нет Мертона? Он чист — первая покупка — и моя дорогая Горация обеспечена; и я надеюсь, что однажды ты станешь моей собственной герцогиней Бронте, и тогда — плевать на них всех!

Я только что получил письмо от Гиббса, копию которого посылаю тебе. Ты видишь, какой интерес он проявляет к Бронте.

Я начинаю думать, что без такой помощи, как его, я никогда не получил бы ни фартинга. Будет 1805 год, прежде чем я коснусь поместья. Ни основной долг, ни проценты с семи тысяч унций не были выплачены; а сейчас долг составляет восемь тысяч унций.

Ты увидишь, Гиббс, наконец, решил отправить свою дочь домой; и я буду рад такой хорошей возможности оказать ему услугу, так как это естественным образом привяжет его к моим интересам. Он был большим дураком, что не отправил ребенка с тобой, как ты хотела.

Я рад узнать, моя дорогая Эмма, что ты собираешься забрать Горацию домой. Да! Она похожа на свою мать; будет настаивать на своем или поднимет чертов шум. Но ты ее вылечишь: боюсь, я бы ее избаловал, ибо уверен, что пристрелил бы любого, кто причинил бы ей боль.

Она всегда любила мои часы; и, весьма вероятно, я мог обещать ей одни: на самом деле, я дал ей те, что стоили шесть пенсов! Но я нигде не бываю, чтобы купить что-то красивое; поэтому не считай меня невнимательным.

Я посылаю тебе письмо Нобла; надеюсь, ты приведешь свои дела в порядок: они чудом избежали неприятностей.

Я рад, что тебе понравился Саут-Энд.

Как этот Коффин мог приехать и болтать с Роули, Китом и т.д., и Коффин — оскорблять графа! Теперь я могу сказать тебе, что он — шпион графа.

Именно Коффин так сильно навредил сэру Эндрю Хаммонду: и его обычай — оскорблять графа, чтобы заставить людей высказаться, а затем граф принимает соответствующие меры.

Для меня это ничего не значит. Благодарю Бога! Нельзя рассказать сказки о моем обмане или, надеюсь, пренебрежении долгом. Пока я служу, я буду служить хорошо и усердно; когда мне понадобится отдых, я поеду в Мертон.

Ты знаешь, моя дорогая Эмма, что я никогда не чувствую себя хорошо, когда дует сильный ветер. Поэтому представь, что такое круиз у Тулона; даже летом у нас каждую неделю сильный шторм и два дня тяжелой зыби.

Это убило бы тебя; и меня — видеть тебя. Тем более невозможно иметь Шарлотту, Горацию и т.д. на борту корабля!

И я, отдавший приказы не брать женщин в море на «Виктории», буду первым, кто их нарушит!

А что касается Мальты, я могу ее никогда не увидеть, если у нас не будет сражения; и, возможно, даже тогда: ибо, если оно будет завершено, я могу поехать домой на три месяца, чтобы увидеть тебя; но если бы ты была на Мальте, я мог бы совершенно разминуться с тобой, покинув Средиземное море без предупреждения.

На днях у нас было сообщение, что французы вышли и их видели идущими на запад. Мы были так далеко, как Менорка, когда тревога оказалась ложной.

Поэтому, моя дражайшая любимая Эмма! хотя я был бы счастливейшим из людей, живя и умирая с тобой, все же мой шанс увидеть тебя гораздо вернее, если ты останешься в Мертоне, чем блуждая там, куда я могу никогда не попасть; и, конечно, никогда не останусь на сорок восемь часов.

Ты не можешь, я уверен, более страстно желать увидеть меня, чем я — быть с тобой; и если война продолжится, я намерен получить разрешение провести следующую зиму в Англии: но я истинно верю, что задолго до этого времени у нас будет мир.

Что касается жизни в Италии, об этом не может быть и речи. Никто не заботится о нас там; и если бы у меня был Бронте — чего, слава Богу, не будет — мне стоило бы целое состояние поехать туда и быть замученным до смерти. Я никогда не уладил бы там свои дела.

Я знаю, моя дорогая Эмма, что если она позволит своему разуму взять верх, то скажет, что я прав; но она, подобно Горации, очень сердится, если не может настоять на своем. Ее Нельсона самым почетным образом призывают на защиту страны! Разлука для нас одинаково мучительна: но если бы я остался дома или пренебрег своим долгом за границей, разве моя Эмма не покраснела бы за меня? Она никогда не услышала бы похвал в мой адрес и не узнала бы, как высоко меня ценит страна.

Я пишу, моя дорогая Эмма, чтобы обсудить с вами этот вопрос, и уверен, что вы увидите его в истинном свете. Но я сказал все, что хотел, по этому поводу, и на этом закончу.

Я получил ваше письмо вместе с письмами лорда Уильяма и мистера Кембла по поводу мистера Палмера: его также рекомендует герцог Кларенс, и, как он говорит, по желанию принца Уэльского. Без него у меня уже двадцать шесть человек, ожидающих производства в капитаны, и список растет с каждым днем. Никакой целый французский флот не сможет прорваться сквозь него.

Я, вероятно, обижу гораздо больше людей, чем смогу облагодетельствовать. Так бывает всегда: как с билетами — те, кто их получает, чувствуют, что имеют на них право, а те, кто не получает, чувствуют себя обиженными навсегда.

Но я ничего не могу с этим поделать: я буду стараться поступать правильно в любой ситуации, и, возможно, какой-нибудь снаряд вскоре сведет все мои счеты с этим миром забот и тревог!

Но не берите в голову, моя дорогая любимая Эмма: если вы верны мне, мне все равно — и я одобряю все свои поступки. Впрочем, как вы и говорите, я сам их одобряю; следовательно, вероятно, я прав.

Бедный преподобный мистер Скотт, боюсь, в очень плохом состоянии. Его рассудок помутился от чрезмерной учености, и удар молнии уже никогда не позволит ему прийти в норму. Секретарь Скотт — это сокровище; и я очень хорошо обеспечен лошадьми: Харди — это все, что я мог бы пожелать или захотеть.

Наши дни проходят так однообразно, что, описав один, вы опишете их все. Теперь мы завтракаем при свечах, а в восемь часов все ложатся спать.

Неаполь, я полагаю, находится в очень плохом положении в отношении денег. У них нет, или они делают вид, что нет, средств, чтобы платить своим офицерам; и я искренне верю, что если бы Актон оставил свой пост, то Неаполь стал бы провинцией Франции. Только подумайте: Бонапарт пишет Королеве, чтобы склонить ее к увольнению Актона! Она ответила достойно: по крайней мере, так говорит мистер Эллиот, который знает о Неаполе больше, чем кто-либо из нас; да поможет ему Бог! — и генерал Актон, я полагаю, обладает большей властью, чем когда-либо.

Из письма Гиббса я вижу, что он прислал отчеты о моих делах в Бронте. У него не может быть интереса быть недружелюбным ко мне. Почему он должен? Мне не нужно от него ничего значительного, а он не может хотеть от меня ничего такого, что не было бы моим долгом дать его суверенам: поэтому, почему он должен быть против нас! Что касается меня, мое поведение не изменится, независимо от того, будет он против или нет.

Наш друг, сэр Александр, — очень важная дипломатическая фигура; и даже адмирал не должен знать, о чем он ведет переговоры: хотя вы вряд ли поверите, что бей Туниса прислал этого человека по моему желанию.

Вы сами рассудите — а именно: «Тунисский посланник все еще здесь, ведет переговоры. Он умеренный человек и, по-видимому, самый благорасположенный из всех, с кем мне когда-либо приходилось иметь дело». Мог бы даже самый старый дипломат выразиться суше? Ненавижу такое позерство и чепуху! Но я отвернусь от этого вздора.

Вы спрашиваете меня, правильно ли вы делаете, что даете Шарлотте вещи? Я скажу лишь одно, моя дорогая Эмма: все, что вы делаете в этом роде, я всегда буду одобрять. Я лишь жалею, что у меня меньше власти, чем есть! Но почему-то мой ум оказался недостаточно острым для призовых денег. Лорд Кит заработал бы двадцать тысяч фунтов, а я не заработал и шести тысяч.

Бедный мистер Эсте, как я ему сочувствую! Но что мне с ним делать? Однако, если он приедет, я окажу ему всю возможную любезность.

22 октября.

Судно вот-вот отходит. У меня нет ни малейших новостей! Просто будьте уверены в моем самом нежном расположении.

Передавайте мой сердечный привет Шарлотте. Я всегда буду любить тех, кто добр к Горации. Я напишу ей при другой возможности.

Передавайте привет миссис Кадоган.

Вы можете быть уверены, что я не забываю Чарльза, который был нездоров; капитан Кейпел очень добр к нему.

Я навсегда, навеки, моя дражайшая Эмма, ваш самый верный и любящий

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

* * * * *

ИНТЕРЕСНЫЕ ПИСЬМА ПОЯСНЯЮЩИЕ К Письмам лорда Нельсона

К ЛЕДИ ГАМИЛЬТОН. * * * * *

ТОМ I. Письма

ОТ ЛОРДА НЕЛЬСОНА К МИССИС ТОМСОН. Письма ЛОРДА НЕЛЬСОНА и др.

I.

См. ПИСЬМО X. Стр. 29.

Я сажусь, моя дорогая миссис Т., по просьбе бедного Томсона, чтобы написать вам пару строк: не для того, чтобы заверить вас в его вечной любви и привязанности к вам и его дорогому ребенку, а только чтобы сказать, что он здоров и настолько счастлив, насколько может быть человек, разлученный со всем, что ему дорого в этом мире. У него нет мыслей, не связанных с вашей любовью и вашими интересами. Они едины с его собственными; одна судьба, один жребий, уверяет он меня, ожидает вас обоих. Что я могу сказать еще? Только поцелуйте за него его ребенка и любите его так же искренне, чистосердечно и верно, как он любит вас; а это значит — из глубины его души. Он желает, чтобы вы все больше и больше привязывались к дорогой леди Гамильтон.

II.

См. ПИСЬМО XXXVI. Стр. 135.

Моя дражайшая любимая * * * *,

Сказать, что я думаю о вас днем, ночью, и весь день, и всю ночь, — значит лишь слишком слабо выразить мои чувства любви и привязанности к вам * * * * * * * * * * безграничной привязанности. Наша дорогая, превосходная, добрая * * * * * * * — единственная, кто знает что-либо об этом деле; и она обещала мне, когда вы * * * * * * * снова, позаботиться о вас как можно лучше, в доказательство ее неизменной преданности вашему дорогому Нельсону. Поверьте мне, что я неспособен причинить вам зло ни в мыслях, ни в словах, ни в делах. Нет; все богатства Перу не могли бы купить меня ни на мгновение: все это принадлежит вам и предназначено исключительно для вас; и * * * конечно * * * * * * * * * с первого момента нашей счастливой, дорогой, очаровательной, благословенной встречи. Мысли о таком счастье, моя дражайшая единственная любимая, заставляют кровь приливать к голове. Зов нашей страны — это долг, который вы, справедливо, в спокойные моменты размышлений, осудили бы, если бы я оставил его: и я чувствовал бы себя таким опозоренным, видя, что вы стыдитесь меня! Больше не говоря: «Это человек, который спас свою страну! Это тот, кто первым идет сражаться в наших битвах и последним возвращается!» И тогда все эти почести отражаются на вас. «Ах!» — подумают они, — «какой человек! Какие жертвы он принес, чтобы обеспечить наши дома и имущество; даже общество и счастливый союз с самой прекрасной и самой совершенной женщиной в мире». Как вы любите, как вы должны чувствовать! Мое сердце с вами, берегите его. Я, моя самая любимая, вернусь — если будет угодно Богу — победителем; и моей целью будет сохранить незапятнанное имя. Нет такого желания богатства, нет таких амбиций, которые могли бы удержать меня от всего, что дорого моей душе. Нет; это чтобы спасти мою страну, мою жену в глазах Бога, и * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * скажет вам, что все правильно: и тогда только подумайте о нашей счастливой встрече.

Всегда, навеки, я ваш, только ваш, даже за пределами этого мира,

НЕЛЬСОН И БРОНТЕ.

Навеки, навеки, ваш собственный НЕЛЬСОН.

26 августа, [1803 г.]

Письма

ОТ ЛЕДИ ГАМИЛЬТОН К ЛОРДУ НЕЛЬСОНУ. Письма ЛЕДИ ГАМИЛЬТОН и др.

I.

Неаполь, 30 июня 1798 г.

ДОРОГОЙ СЭР, Я пользуюсь случаем с капитаном Хоупом, чтобы написать вам несколько строк и поблагодарить за ваше доброе письмо, переданное с капитаном Боуэном.

Королева была очень довольна, так как я перевела его для нее: она поручает мне поблагодарить вас и сказать, что она молится за вашу честь и безопасность — в победе, она уверена, вы не будете иметь недостатка.

У нас здесь все еще находится цареубийца-министр Гарра; самый наглый, дерзкий пес; каждый день предъявляющий самые позорные требования; и я ясно вижу, что неаполитанский двор должен объявить войну, если они хотят спасти свою страну.

Ее Величество видит и понимает все, что вы сказали в своем письме к сэру Уильяму, датированном у Фаро-ди-Мессина, в истинном свете; так же понимает и генерал Актон.

Но, увы! Их Первый министр Галло — легкомысленный, невежественный, самовлюбленный щеголь, который не думает ни о чем, кроме своего расшитого камзола, кольца и табакерки; и пол-Неаполя считает его наполовину французом: и, Бог знает, если судить по тому, что он сделал, заключая мир для Императора, он должен быть либо очень невежественным, либо не преданным своим господам или общему делу.

Королева и Актон не могут его терпеть, и, следовательно, он не может иметь большой власти: но все же Первый министр, хотя он может быть министром дыма, все же всегда что-то значит; достаточно, по крайней мере, чтобы причинить вред.

Якобинцы все недавно были объявлены невиновными после четырех лет тюремного заключения; и я знаю, что все они заслуживали того, чтобы их повесили давным-давно: и с тех пор, как Гарра здесь, и благодаря его дерзким письмам к Галло, эти милые джентльмены, которые планировали смерть их Величеств, снова должны быть выпущены в общество.

Короче говоря, я боюсь, что здесь все потеряно; и я глубоко скорблю о нашей дорогой, очаровательной Королеве, которая заслуживает лучшей участи!

Я пишу вам, мой дорогой сэр, конфиденциально и в спешке.

Я надеюсь, вы не покинете Средиземное море, не забрав нас. У нас есть разрешение, и все готово, чтобы уехать по первому требованию: но все же я уповаю на Бога и на вас, что мы уничтожим этих монстров, прежде чем уедем отсюда. Конечно, их правление не может длиться долго!

Если у вас будет возможность, напишите нам; умоляю, сделайте это: вы не знаете, как ваши письма утешают нас.

Да благословит вас Бог, мой дорогой, дорогой сэр! И поверьте мне, навсегда, ваш самый искренне обязанный и привязанный друг,

ЭММА ГАМИЛЬТОН. II.

Вечер четверга, 12 июня, [1799 г.]

Я была у Королевы сегодня вечером. Она очень несчастна и говорит, что, хотя народ Неаполя в целом на их стороне, ОДНАКО дела не придут в состояние спокойствия и подчинения, пока флот лорда Нельсона не появится у Неаполя. Поэтому она просит, умоляет и заклинает вас, мой дорогой лорд, если это возможно, устроить дела так, чтобы иметь возможность отправиться в Неаполь.

Сэр Уильям пишет, ожидая ответа генерала Актона.

Ради Бога, обдумайте это и сделайте! Мы поедем с вами, если вы приедете и заберете нас.

Сэр Уильям болен; я больна: это пойдет нам на пользу.

Да благословит вас Бог! Навсегда, навсегда, ваш искренне,

Э. ГАМИЛЬТОН. Письма

ОТ ПРЕПОДОБНОГО ЭДМУНДА НЕЛЬСОНА (Отец лорда Нельсона)

К ЛЕДИ ГАМИЛЬТОН. Письма ПРЕПОДОБНОГО ЭДМУНДА НЕЛЬСОНА и др.

I.

Мадам,

Я весьма польщен вашим любезным письмом и тем очень дружеским вниманием, с которым сэр Уильям Гамильтон и вы всегда упоминаете моего дорогого сына; который, безусловно, является достойным, добрым, храбрым человеком, если отбросить родительскую предвзятость. Но я сам отнюдь не удовлетворен его нынешним положением; что касается его важности, безопасности или заслуженных наград. Ему суждено сеять, но другие пожинают золотые урожаи. Все вещи, я верю, однако, будут способствовать благу.

Несчастье капитана Паркера я вижу со всех точек зрения с дружеским участием. Лэнгфорд быстро встанет на ноги.

Хотя развлечения грязного морского порта не самые изысканные, хорошее здоровье и домашняя жизнерадостность станут счастливой заменой.

Я прошу всю компанию принять это мое воспоминание и заверение в моем уважении, почтении и любви: и я, мадам, ваш самый покорный слуга,

ЭДМ. НЕЛЬСОН. Бернем, 11 августа, [1801 г.]

II.

Мадам,

Ваше любезное поздравление с наступлением нового года я возвращаю семикратно вам и всей компании, находящейся сейчас под гостеприимной крышей Мертон-Плейс. Время — это священный залог, доверенный нам; и в будущем мы должны будем отчитаться за то, как мы его использовали. Мне уже была дарована большая часть этого сокровища, целых семьдесят девять лет. Недуг, который почувствовал мой дорогой сын, я знаю, очень, очень мучителен: и его можно устранить только с большой осторожностью и осмотрительностью; не рискуя, без теплого укрытия, как для головы, так и для ног, даже любоваться вашими партерами подснежников, которые сейчас предстают во всем своем великолепии. Белое одеяние, которое носит январь, усыпанное льдом, красиво на вид; но мы не должны подходить к ней слишком близко.

Я буду очень рад узнать, что лорд Мертона поправился.

Я, мадам, ваш самый покорный слуга,

ЭДМ. НЕЛЬСОН. Бат, 7 января 1802 г.

Письма

От

ПРЕПОДОБНОГО ДОКТОРА НЕЛЬСОНА, НЫНЕ ГРАФА НЕЛЬСОНА, К ЛЕДИ ГАМИЛЬТОН. Письма ГРАФА НЕЛЬСОНА и др.

I.

Хилборо, близ Брэндона, среда, 4 марта 1801 г.

Моя дорогая леди,

Я отправил вам сегодняшним дилижансом охотничьего зайца, который, надеюсь, окажется нежным и вкусным. Он был убит вчера.

Мы очень довольны вашими добрыми и дружескими письмами: они очень интересны для нас и придают дополнительный вкус нашему завтраку; на самом деле, это единственное, что дает нам хоть какое-то утешение в наше отсутствие. Как неудачно, что мы уехали из города так, как уехали! Вчера утром я получил письмо от моего великого и любимого Брата. Он сообщает мне, что отправил мое письмо новому лорду-канцлеру; дай Бог, чтобы это возымело желаемый эффект; но они все так заняты, что я очень опасаюсь этого. Во всяком случае, наш добрый Друг сделал все, что мог. Он говорит мне, что будет в Ярмуте завтра или послезавтра. Наш близкий родственник, который не видел моего лорда с момента его возвращения в Англию, предложил взять меня в свою карету: поэтому мы отправляемся в воскресенье после обеда; ибо мы, священники, не можем уехать, пока не закончим воскресную службу. Мы заночуем в Норидже и надеемся быть в Ярмуте рано утром в понедельник.

Я написал моему Брату с этой почтой; так что, если он, вероятно, отплывет до понедельника, у него есть время остановить нас. Ярмут находится в шестидесяти милях отсюда.

Я написал вам все эти подробности, потому что знаю, что вы любите знать все о нас.

Миссис Нельсон не едет с нами; так что вы должны быть милосердны к ней и написать ей письмо или два. Мы вернемся к следующему воскресенью.