«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда. Том 2»

У меня нет «Философских трудов», но я в дальнейшем изучу их по подсказкам, которые вы упоминаете, особенно для лорда Брункера(949), о котором я не знал, что он писал, хотя часто думал, что это вероятно. Поскольку я рассмотрел «Любовные письма» лорда Беркли, у меня нет сомнений, что они — вымысел, хотя и основанный на реальной истории.

То, что лорд Фолкленд был автором полемики, видно из списка его работ, и что он, как говорят, помогал Чиллингворту: то, что он писал против Чиллингворта, вы видите, сэр, зависит от очень расплывчатого авторитета; то есть от утверждения анонимного лица, которое писало так более ста лет назад.

Джеймс, граф Мальборо, — совершенно новый автор для меня — в настоящее время, слишком поздно. Лорда Реймонда я включил, и он появится в следующем издании.

Мне так же не повезло в настоящее время с лордом Тотнесом. В сборнике, опубликованном в Ирландии под названием «Hibernica», я обнаружил, но слишком поздно, что он перевел еще одну очень любопытную пьесу, касающуюся Ричарда II. Однако, сэр, с этими и очень ценными помощниками, которые я получил от вас, я смогу в надлежащее время значительно обогатить другое издание.

(947) Г-н Уолпол не упоминает Ричарда II как автора; но г-н Парк вставляет этого принца как автора баллад. В письме к архиепископу Ашеру сэр Роберт Коттон просил его светлость достать для него поэму Ричарда II, на которую указал этот прелат. — К.

(948) Спелман — единственный известный английский перевод «Древностей» Дионисия Галикарнасского, который был напечатан. — К.

(949) Он написал несколько статей в «Философских трудах», а также перевел «Музыкальный компендиум» Декарта. — К.

449 Письмо 284 Достопочтенному Г. С. Конвею(950). Арлингтон-стрит, 19 сентября 1758 г.

Я всю жизнь смеялся над министрами в своих письмах; но, по крайней мере, с приличием заставлять их вскрывать печать. У вас более благородная откровенность, и вы отправляете свои сатиры по почте даже без облатки, как делал иногда лорд Бат в администрации моего отца. Я едва ли смеялся больше над содержанием вашего письма, чем над конвертом — ни одной пуговицы на поясе его штанов, но вся его нагота честно выставлена напоказ! Что было хуже, вся нагота леди Мэри Коук была выставлена напоказ в то же время. Это ваш способ обращения с изящной вдовой! Что подумает г-н Питт обо всем этом? Начнет ли он верить, что у вас есть какой-то дух, когда, не имея перед глазами страха примера д-ра Шеббира(951), вы высказываете свое мнение так свободно, без всякой модификации? Поскольку г-н Питт может немного остыть до своих чувств, возможно, он теперь обнаружит, что крупица благоразумия — не плохой ингредиент в массе мужества; короче говоря, он и толпа наконец разочаровались и обнаружили по печальному опыту, что не все пушки Франции были доставлены в Гайд-парк. Отчет, который вы увидите в «Газетт» (хотя и немного лучше замаскированный, чем ваши письма), пришел о том, что после того, как наши войска были высажены на берег и оставлены там, пока мой лорд Хоу не отправился куда-то еще и не крикнул «Хуп!», не имея ничего другого делать в течение четырех дней, чтобы развлечь себя, и не зная, был ли город в ста милях, они бродили по стране, чтобы увидеть, остались ли французы во Франции; в чем г-н Питт очень красивыми словами уверял их, что нет, и что мой лорд Хоу в очень красивом молчании подтвердил. Однако, так или иначе (г-н заместитель Ходжес говорит, что это были не французы, а паписты, посланные из Вены, чтобы помочь королю Франции), двенадцать батальонов напали на наш арьергард, и, что генерал Блай называет «очень обычным» (я полагаю, он имеет в виду, что безрассудство и глупость должны загнать себя в ловушку), — были все изрублены или взяты в плен. Город говорит, что принц Эдуард (герцог Йоркский) бежал изо всех сил, чтобы спастись; я не имею в виду слишком быстро, но едва ли достаточно быстро; и генерал говорит, что лорд Фредерик Кавендиш, ваш друг, в безопасности; вещь, о которой он, кажется, думал больше всего, за исключением небольшого тщеславного парада собственного самоотречения на своем племяннике. Я нисколько не удивлюсь, если, чтобы показать, что он не был неправ, г-н Питт подготовит еще одну экспедицию к середине зимы и отправит ее на поиски пушек и знамен этих двенадцати батальонов. Молю Небеса, чтобы ваше письмо не вбило ему в голову дать вам командование! Это неправда, что он заставил короля ехать на одной из пушек в Тауэр.

Я был действительно тронут объявлением моей леди Хоу(952), хотя признаюсь, сначала оно заставило меня смеяться; ибо, увидев обращение к избирателям Ноттингема, подписанное «Шарлотта Хоу», я заключил (они такая мужественная семья), что миссис Хоу(953), которая ездит на охоту на лис и обедает за общим столом в Грэнтэме, намеревалась баллотироваться в члены Парламента.

Сэр Джон Армитидж умер на борту корабля до высадки; племянник леди Хардвик, г-н Кокс, едва оправившийся от своей шербурской раны, убит. У него было семь тысяч фунтов в год, и он был волонтером. Я не верю, что его дядя и тетя советовали ему рисковать такими деньгами.

Моя леди Берлингтон очень больна, и болезнь проявляется странно; она разражается повсюду проклятиями и богохульствами. Ее горничные боятся заразиться ими и едва ли осмеливаются войти в ее комнату.

Перечитывая ваше письмо снова, я начинаю думать, что связь между г-ном Питтом и моей изящной вдовой сильнее, чем я предполагал. Один из них должен был заразиться от другого тем благородным презрением, которое делает то, что вещь невозможна, не имеющим значения. Это звучит очень хорошо в разумных устах; но как ужасно быть горничной или армией таких людей! Я действительно в панике, и имея некоторые смертные невозможности во мне, которые изящная вдова могла бы не позволить иметь значение, я буду балансировать немного между ней и моей леди Карлайл, которая, я верю, знает, что невозможности имеют значение. Это были некоторые из моих размышлений при чтении вашего письма снова; другое было то, что я теперь убежден, что вы отправили свое письмо открытым по почте специально; вы знали, что это такое хорошее письмо, что все должны его видеть — и все же вы хотели бы сойти за скромного человека!

Я рад, что я не в достаточной милости, чтобы со мной советовалась моя лорд-герцогиня(954) по поводу готической фермы; она дала бы мне так много прекрасных и непонятных причин, почему это не должно быть так, как должно быть, что я потерял бы немного своего терпения. Вы не говорите мне, закончена ли гусиная доска из граба; и забыли ли вы, что я на самом деле был в другой гусиной доске, комнате заклинаний?

Я желаю вам радости по поводу вашего повышения в ополчении, хотя я не думаю, что это такая безопасная работа, как раньше. Если бескорыстная добродетель Джорджа Тауншенда станет нетерпеливой к полку, он убедит г-на Питта, что ополчение — единственные войска в мире для взятия Рошфора. Такой план ответил бы всем его целям — продвинул бы его собственный интерес, противоречил бы мнению герцога, который невысоко ценит ополчение, и из-за нелепости попытки предоставил бы очень хорошие темы для его таланта шутовства в черном гриме.

Король Пруссии, вы можете верить, находится в Петербурге, но он случайно находится в Дрездене. Доброй ночи! Мои и сэра Гарри Хемлока услуги моей леди Эйлсбери.

(950) Печатается впервые.

(951) Д-р Шеббир незадолго до этого был приговорен к штрафу, тюремному заключению и позорному столбу за свое «Шестое письмо народу Англии». Заместитель шерифа, однако, позволил ему стоять на, а не в, позорном столбе; за что он был привлечен к ответственности. — Э.

(952) Когда известие о смерти лорда Хоу достигло вдовствующей леди Хоу, она обратилась к дворянству, духовенству и свободным держателям Ноттингема, которых покойный представлял в Парламенте, в пользу его следующего младшего брата, полковника Хоу, чтобы занять его место в Палате общин. «Позвольте мне», — говорит она, — «умолять о защите каждого из вас, как мать того, чья жизнь была потеряна на службе своей стране». На призыв откликнулись, и полковник, впоследствии генерал сэр Уильям Хоу, был избран. — Э.

(953) Достопочтенная Кэролайн Хоу, дочь вышеупомянутой леди, которая вышла замуж за своего тезку, Джона Хоу, эсквайра из Хемслопа. — Э.

(954) Герцогиня Норфолкская. Она посадила игру в гуся из граба в Уорксопе.

451 Письмо 285 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 22 сентября 1758 г.

Путаница первых отчетов и нежелательность темы сделали меня нетерпеливым отправить другое письмо так быстро после моего последнего. Однако, поскольку я полагаю, что французские отношения будут преувеличены, уместно дать вам знать точную правду. Не довольствуясь тем, что ничего не сделали в Сен-Мало, и тем, что нам позволили сделать все, что мы могли в Шербуре (не великое дело), наши сухопутные и морские герои, г-н Питт и лорд Хоу, спроектировали третье — я не знаю, как это назвать. Кажется, они планировали взять Сен-Мало, но будучи разочарованными погодой, они — что вы думаете? высадились в пятнадцати милях от него, без цели и не рядом ни с чем — и чтобы это не было достаточно абсурдно, флот уплыл в другой залив, оставив армию всего с двумя пушками, чтобы пробираться к ним через страну, как они могли. Девять дней они смотрели вокруг Франции; наконец они получили известие о приближении двенадцати батальонов, на что они немного задержались, прежде чем поспешили к транспортам. Французы следовали за ними на расстоянии, стреляя с верхних позиций. Когда большая часть была вновь погружена, французы спустились и напали на арьергард, на что было необходимо пожертвовать гвардейцами, чтобы обеспечить остальных. Эти храбрые молодые люди совершили чудеса — то есть они были изрублены с великим бесстрашием. Мы потеряли генерала Дюри и десять других офицеров; лорд Фредерик Кавендиш с двадцатью тремя другими были взяты в плен. Всего мы потеряли семьсот человек, но более позорно для проектировщиков и проводников, чем можно себе представить, ибо никакой тени оправдания нельзя предложить за то, чтобы оставить их так открытыми без цели или возможного преимущества, в сердце страны врага. Что усиливает бедствие, армия отплыла из Уэймута с полным убеждением, что они должны быть принесены в жертву тщеславным прихотям человека слов(955) и человека(956) без них!

«Три экспедиции мы отправили, / И если вы велите мне показать, где — / Я знаю не лучше тех, кто ходил: / В Сен-Мало, Шербур — нигде».

Те, чье ремесло или развлечение — политика, могут утешаться своим любимцем пруссаком; он прошагал обратно через 20 или 30 тысяч русских и вступил в Дрезден. Говорят даже, что Даун отступил. Что до меня, то я сообщаю вам, что вообще останавливаюсь на этих вещах. Я потрясен беззакониями, которые вижу и видел. Я питаю отвращение к их делам.

«И от души искренне ненавижу / Как королей, так и государственных министров!»

Не знаю, смогу ли я достичь какого-либо блага, избегая их, но уверен, что их общество заразительно. И все же я никогда не буду афишировать свою ненависть, ибо, если бы я исповедовал добродетель, я ожидал бы, что меня заподозрят в стремлении стать министром. Прощайте! Вы добры и останетесь таковым.

25 сентября.

Я запечатал письмо, но поскольку оно не может уйти до завтра, я открываю его снова, получив ваше от 9 сентября. Я не понимаю, почему маршал Ботта так доволен тем, что мы взяли Луисбург. Австрийцы разочарованы французами? Они начинают раскаиваться в своем союзе? Или у него хватает ума понять, какие неподходящие союзники им достались? Это очень правильно с вашей стороны, как министра, бороться с враждебными министрами — будь я во Флоренции, я бы не стал так оспаривать авторитет действий аббата де Виля: я не больше сомневаюсь в том, что конвенция в Клостер-Цевене была скандально нарушена, чем в том, что она была бесстыдно дезавуирована теми, кто ею командовал.

В число наших потерь входят некоторые из наших добровольцев; сэр Джон Армитидж, молодой человек с состоянием, только что вышедший в свет и помолвленный с сестрой вспыльчивого и невозмутимого лорда Хау; мистер Кокс, племянник леди Хардвик, который не мог довольствоваться семью тысячами фунтов в год без добавления офицерского патента — он еще не совсем оправился от раны, полученной в Шербуре. Королевский доброволец, принц Эдуард, вел себя с большим воодушевлением. Прощайте!

(955) Мистер Питт. — Д.

(956) Два брата, последовательно лорды Хау, были удивительно молчаливы.

(957) Битва при Цорндорфе. — Д.

(958) Мэри, их младшая сестра, впоследствии вышла замуж за генерала Питта, брата Джорджа, лорда Риверса.

453 Письмо 286 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 3 октября 1758 г.

Не имея новостей, чтобы отправить вам, кроме резни при Сен-Ка, недостаточно приятной для письма, я ждал, пока у меня появится что-то, что можно послать, и вот — книга! Я передал дородному старику Ричарду, вашей старой няньке, новое произведение типографии в Строберри-Хилл. Вы знаете, что жена Бата отправилась ворчать на святого Петра, и прежде чем он успел доковылять до ворот, леди Берлингтон, проклиная и богохульствуя, нагнала другую графиню, и обе вместе подняли такой шум, что петух в страхе взлетел на древо жизни, а сам святой Петр повернул ключ и спрятался; и поскольку никто не мог попасть на тот свет, половина гвардейцев вернулась обратно и появилась сегодня в парке, но в виде таких мрачных призрачных фигур, что леди Тауншенд действительно испугалась и, вероятно, снова станет методисткой.

Собираетесь ли вы заглянуть в Строберри-Хилл, когда будете в городе? Если да, я пошлю записку своей соседке, миссис Холман, чтобы она встретилась с вами в любой день через пять недель, когда вам будет угодно — или я могу развлечь вас и без записок; такими лакомыми кусочками вашего дорогого папеньки, старого Джемми, которые я нашел среди бумаг Конвея, такими кусочками всякого рода! Но приезжайте и посмотрите. Прощайте!

(959) Армия, взявшая город Шербур, снова высадилась на побережье Франции близ Сен-Мало, но была вынуждена эвакуироваться в бухте Сен-Ка с потерей тысячи человек.

454 Письмо 287 Преподобному Генри Зучу. Строберри-Хилл, 5 октября 1758 г.

Сэр, Вы приносите столько извинений за оказание мне больших любезностей, что, если вы не будете осторожны, я сочту более удобным полагать, что вместо того, чтобы быть благодарным, я буду очень хорошим, если буду прощающим. Если я достаточно дерзок, чтобы принять такой тон, по крайней мере, обещаю вам, что буду очень хорош и, безусловно, прощу столько обязательств, сколько вам будет угодно на меня возложить.

У меня есть эта «Жизнь Ричарда II». Это слабая вещь, и на титульном листе даже не указано, что она принадлежит лорду Холлесу; это еще более низкий трюк книготорговцев — вставлять имена авторов в каталог, которые, при всей своей самоуверенности, они не решаются приписать самим книгам; я нашел несколько примеров этого.

«Боэций» лорда Престона у меня есть. Из Шотландии я получил подробный отчет о лорде Кромерти, который появится в моем следующем издании: поскольку мой экземпляр в печати, я точно не помню, есть ли там трактат о старшинстве: он написал большое количество вещей и при жизни, и после смерти был предметом глубокого презрения.(960)

Я давно искал и хотел найти какое-нибудь произведение герцога Хамфри:(961) он был великим покровителем наук, построил школы, кажется, и подарил библиотеку Оксфорду. И все же я боюсь, что не могу полагаться на авторитет Питса, который является жалким лжецом; и совершенно неправдоподобно, что в столь невежественный век принц, который, при всей своей любви к наукам, боюсь, обладал очень малыми знаниями или способностями, должен был писать об астрономии; если бы это было об астрологии, это могло бы меня озадачить.

Мое упущение максим лорда Галифакса было очень небрежным и исправлено. Я действительно изучил «Musae Anglicanae» и, кажется, нашел одну или две копии, а поначалу вообразил, что нашел больше, пока не стал изучать внимательно. В «Радостях и горестях Оксфорда и Кембриджа» безусловно много благородных копий; но вы совершенно правы, сэр — о них не стоит упоминать, не больше, чем о школьных упражнениях, где так или иначе каждый пэр был поэтом. К моему стыду, вы еще больше правы насчет герцога Бекингема: если позволите, вместо того чтобы думать, что он писал, надеясь, что его примут за предшественника, я буду верить, что он надеялся на это уже после того, как написал.

Вы снова правы, сэр, насчет лорда Аберкорна, как сообщил мне сам нынешний лорд. Я не знаю стихов лорда Годольфина: в крайнем случае, по вашим словам, он должен быть в приложении; но если они подписаны только Сидни Годольфином, они могут принадлежать его дяде, который, если я правильно помню, был одним из отряда стихоплетов того времени.

Вы полностью убедили меня в ошибке в «Миндасе»; пока вы не упомянули об этом, я забыл, что они писали Виндзор как «Windesore», а затем из-за сокращения ошибка стала легкой.

Отчет о лорде Кларендоне напечатан; я упоминаю как напечатанный его отчет об Ирландии, хотя ничего не знал о Борлейсе. Кстати, сэр, не рады ли вы видеть, что вторая часть его истории действительно рекламируется к выходу вскоре после Рождества?(962)

Письмо лорда Ноттингема я, безусловно, упомяну.

Вчера я отправил мистеру Уистону небольшую вещь, которую только что здесь упомянул, и попросил его передать ее вам; не ждите от нее многого: однако она настолько относится к моему каталогу, что я счел своим долгом опубликовать ее. Лучший ответ на некоторые ваши любезности — сообщить вам о «Жизни Эразма» доктора Джортина, которой я очень увлечен. Там бесчисленное множество анекдотов о людях, считавшихся великими в свое время, ныне столь забытых, что снова становится ценным услышать о них. Книга написана с большой умеренностью и добротой сердца: стиль не очень поразительный, есть некоторые вульгаризмы, и в работе такого объема я бы предпочел приложить больше усилий, чтобы переработать и связать ее в плавное повествование, чем сухо давать ее как дневник: но смею обещать, что она вас очень позабавит.

С вашим любопытством, сэр, и любовью к информации, я уверен, вы будете рады услышать о ценнейшем сокровище, которое я обнаружил; это коллекция государственных бумаг,(963) собранная двумя лордами Конвеями, которые были государственными секретарями, и их семьей: огромное количество было уничтожено; однако я успел вовремя, чтобы спасти огромное количество, многие, правда, в плачевном состоянии. Они были погребены под хламом на полу недостроенной часовни в поместье лорда Хартфорда в Уорикшире, и во время его несовершеннолетия и отсутствия отца невежественный управляющий отдал их на растопку печи и кухни, и все же не смог уничтожить их все. Это огромная работа — просушить, разложить и прочитать их, и сжечь бесполезные, как счета, облигации и всякого рода другие клочки бумаги, которые когда-либо попадали в дом, и все они были перемешаны и спрессованы. Я предлагаю постепенно напечатать самые любопытные; из которых, я думаю, я уже отобрал достаточно, чтобы составить два маленьких тома размером с мой каталог. И все же я не буду давать слишком больших ожиданий по их поводу, потому что знаю, как часто публика была разочарована, когда видела в печати то, что в рукописи казалось редактору удивительно отборным.

(960) Мы едва ли можем объяснить это выражение, если только мистер Уолпол не намекает на политическую репутацию лорда Кромерти. Маки утверждает, что «его произвольные действия сделали его настолько ненавистным народу, что он не мог быть трудоустроен»; и, безусловно, его репутация в плане последовательности и честности была не очень высокой: но почти все современные писатели описывают его как человека большого веса и исключительных дарований; и сам Уолпол в своих последующих изданиях называет его «человеком, выдающимся своей ученостью и способностями государственного деятеля и генерала». — К.

(961) Что герцог Хамфри, по крайней мере, имел вкус к наукам, можно заключить из следующего отрывка. В конце прекрасной рукописи в коллекции Коттона (Nero E. v.) находится «Origo et processus gentis Scotorum, ac de superioritate Regum Angliae super regnum illud». Она когда-то принадлежала Хамфри, герцогу Глостерскому, и имеет в конце предложение, написанное его собственной рукой: «Cest livre est a moy Homfrey Duc de Gloucestre, lequel j'achetay des executeurs de maistre Thomas Polton, feu evesque de Wurcestre». Епископ Полтон умер в 1436 году. — К.

(962) Вторая часть истории лорда Кларендона была напечатана в фолио в 1760 году, а также в трех томах октаво. — К.

(963) Возросший и растущий вкус публики к материалам по истории, таким как те, что предоставляют эти ценные бумаги, будет, у нас есть основания надеяться, удовлетворен предстоящим появлением этой коллекции, публикация которой, как мы видим, задумывалась еще в 1758 году. — К.

456 Письмо 288 Достопочтенной леди Херви. Арлингтон-стрит, 17 октября 1758 г.

Ваша светлость, надеюсь, не подумает, что такая странная вещь, как мой собственный портрет, кажется мне достаточно важной, чтобы писать о ней письмо: но исполнение ваших приказаний кажется таковым; чтобы вы не вернулись и не подумали, что я пренебрег этим, должен сказать, что я приезжал в город трижды специально для этого, но мистер Рэмзи (я прощу его) был постоянно вне города. На этом все.

Я бы сообщил вам, что король Португалии, проезжая по дороге в полночь, что было в его собственной комнате в полдень, поскользнулся, и три пули прошли сквозь его тело; что, однако, не имело иных последствий, кроме удара паралича, от которого он полностью оправился, если не считать того, что он умер.(964) Некоторые, правда, настолько злобны, что говорят, будто иезуиты, которые являются самыми добросовестными людьми в мире, убили его, потому что у него была интрижка с женой другого человека: но все эти истории, я полагал, ваша светлость знает лучше меня, так как до вчерашнего приезда в город я воображал, что вы вернулись. Что касается меня самого, о ком вы иногда так добры, что проявляете интерес, я чувствую себя так хорошо, как только можно ожидать после убийства короля и смерти человека, следующего по значимости после короля, церемониймейстера, бедного сэра Клемента,(965) который, как полагают, задохнулся от того, что леди Маклсфилд(966) целовала ему руки.

Это будет печальное письмо, ибо мне нечего рассказать вашей светлости, кроме трагических историй. Бедного доктора Шо,(967) вызванного в большой спешке в Клермонт — (по-видимому, герцогиня простудилась, когда волосок из ее собственных усов попал в нос и заставил ее чихнуть) — бедного доктора, говорю я, съевшего несколько грибов перед отъездом, так скрутило, что он был вынужден остановиться в Кингстоне; и, будучи доставлен к первому аптекарю, прописал себе лекарство, которое немедленно его вылечило. Эта катастрофа так встревожила герцога Ньюкасла, что он немедленно приказал уничтожить все грибные грядки, и даже поганки в парке не избежали скальпирования в этой всеобщей резне. То, что я вам говорю, буквально правда. Мистер Стэнли, который обедал там в прошлое воскресенье и не настроен предвзято против того двора, слышал, как повторяли этот указ, и подтвердил мне это вчера вечером. И голос плача был слышен в Раме в Клермонте, Хлоя(968) плакала о своих грибах, и их нет!

После всех этих важных историй я попытался бы заставить вас улыбнуться, если бы не боялся, что вы обидитесь на небольшую вольность, допущенную в отношении великого имени. Могу ли я рискнуть?

«Почему Тейлор-шарлатан называет себя кавалером, / Нелегко найти причину; / Если только ослепление глаз, которые он думает прояснить, / Не доказывает, что он лишь самозванец».

В дом вашей светлости была доставлена книга; это «Отчет о России» лорда Уитворта.(969) Господин Книпхаузен пообещал мне несколько любопытных анекдотов о царице Екатерине — так что моя лавка, вероятно, будет процветать. Я покорнейший слуга вашей светлости.

(964) Намек на бессвязные истории, рассказываемые в то время об убийстве короля Португалии. [Ниже приводится верный отчет: — Когда король совершал прогулку в своей карете 3 сентября, в сопровождении только одного слуги, он был атакован в уединенном переулке близ Белема тремя людьми, один из которых выстрелил из карабина в кучера и опасно ранил его; двое других выстрелили в короля из мушкетонов, заряженных кусками железа, и ранили его в лицо и несколько частей тела, но главным образом в правую руку, что надолго вывело его из строя.

(965) Сэр Клемент Коттерел.

(966) Она была простолюдинкой.

(967) Врач герцога и герцогини Ньюкасл.

(968) Повар герцога Ньюкасла.

(969) Небольшое октаво, напечатанное в типографии Строберри-Хилл, к которому Уолпол написал предисловие. Чарльз Уитворт, в 1720 году возведенный в бароны Уитворт из Голуэя, был послом при петербургском дворе в царствование Петра Великого. После его смерти в 1725 году титул пресекся. — Э.

457 Письмо 289 Достопочтенному Г. С. Конвею.(970) Арлингтон-стрит, 17 октября 1758 г.

Я прочитал ваше письмо, как вы можете поверить, с самым пристальным вниманием и выскажу вам свои мысли так же искренне, как вы делаете это и имеете право ожидать от меня.

Во-первых, я считаю, что вы вовсе не обязаны за это уведомление. Если мистер Питт осознает, что поступил с вами очень плохо, разве дело честного человека — требовать новых подчинений, новых мольб от того, кого он обидел? Если он считает вас подходящим для командования, как можно предположить из этой информации, разве патриотизм запрещает ему нанимать способного офицера, если только этот офицер не просит о найме? Разве патриотизм велит ему отправить человека, перенесшего удар паралича, предпочтительнее молодого человека с энергией и способностями, только потому, что последний не обращался с просьбой в течение этих двух месяцев! — Но как бы я ни был склонен верить, что ваши заслуги прокладывают себе путь даже сквозь облако гордых предрассудков мистера Питта, все же признаюсь, в данном случае я сомневаюсь в этом. Я вижу две причины, почему он мог бы пожелать склонить вас к этой просьбе: первая — шум против того, что он отдает все командование молодым или неподходящим офицерам; Холмс, назначенный адмиралом синей эскадры всего шесть недель назад, написал резкое письмо по поводу субалтерн-командиров: вторая, и, возможно, связанная в его уме с первой, может быть такой: он хотел бы отказать вам, а затем сказать, что вы просили, когда было уже слишком поздно; и в то же время ему пришлось бы сказать, что он нанял бы вас, если бы вы попросили раньше. Это подводит меня к моменту времени: Хобсон не только назначен,(971) но и Холдейн, хотя и отправляется губернатором на Ямайку, произведен в бригадиры и прикомандирован к нему — полковник Баррингтон отправился в Портсмут вчера вечером. Все эти причины, я думаю, делают очень неуместным для вас просить об этом командовании сейчас. Вы сделали более чем достаточно, чтобы удовлетворить свою честь, и, безусловно, будете иметь возможности снова повторить предложения о своей службе. Но хотя, возможно, правильно просить в целом о службе, я сильно сомневаюсь, целесообразно ли ходатайствовать о конкретных назначениях, любая неудача в которых будет целиком возложена на вас. Я хотел бы, чтобы вас оправдали безрассудство мистера Питта и промахи других, как, я думаю, они спешат сделать; но пока он раздает только невыполнимые приказы, зная, что, если будет пролито достаточно крови, лондонское Сити будет довольно даже разочарованиями, я надеюсь, что вы не будете принесены в жертву ни толпе, ни министру. И это подводит меня к статье о самой экспедиции. Мартиника — общее мнение; место, сильнейшее в мире, с гарнизоном в десять тысяч человек. Другие теперь говорят о Гваделупе, почти такой же сильной и гораздо менее значимой. Обоих, все, кто знает, отчаиваются. Мне почти невозможно выяснить реальное назначение. Я избегаю каждой из трех фракций — и хотя я мог бы, возможно, узнать секрет у главы одной из них, если он его знает, все же признаюсь, я не хочу пробовать; я не считаю честным навязывать себя в секреты человеку,(972) об амбициях и взглядах которого я невысокого мнения и чьим целям (в этом свете) я отказался и буду отказываться служить. Кроме того, у меня есть основания сейчас думать, что он и его двор замышляют какую-то попытку, которая может снова повергнуть нас в замешательство; и я предпочел бы не знать того, что, я уверен, не одобрю: кроме того, я не могу спрашивать о секретах такого рода, не услышав большего, во что меня не хотели бы посвящать и что, если будет разглашено, будет приписано мне. Я знаю, вы извините меня за эти причины, тем более что вы знаете, как много я сделал бы, чтобы помочь вам, и сделал бы даже в этом случае, если бы не был убежден, что для вас уже слишком поздно обращаться; а будучи слишком поздно, они были бы рады сказать, что вы просили слишком поздно. Кроме того, если бы какую-то информацию можно было получить из канала, на который я намекнул, герцог Ричмонд мог бы получить ее лучше, чем я; а герцог Девоншир мог бы дать ее вам без этого.

Я не могу иметь никакого мнения о самой экспедиции, которая, безусловно, началась с разочарования при Сен-Ка, если это можно назвать разочарованием, где не было цели. У меня еще больше сомнений в авторитете лорда Милтона; Кларк(973) вчера разговаривал с принцессой гораздо больше, чем кто-либо в комнате. Каннингем назначен генерал-квартирмейстером этого снаряжения; эти вещи не выглядят так, будто ваш интерес возрос. Поскольку лорд Джордж прислал свои приказы для Каннингема, не могла ли его хитрость в то же время подсказать какое-то обращение к вам — скажите мне, думаете ли вы, что он просил бы это командование для себя? Я, который не такой честный и искренний человек, как вы, подозреваю, что этот намек послан вам с какой-то дурной целью — я не имею в виду со стороны лорда Милтона, который, смею сказать, обманут своей готовностью служить вам; и поскольку вы оказываете мне честь, позволяя мне вообще судить за вас, что в одном свете, я думаю, я способен делать, я имею в виду, поскольку ваш дух естественно заставляет вас упускать из виду все, чтобы получить работу, я хотел бы, чтобы вы ответили лорду Милтону: «что вы желали бы больше всего получить это командование, но что, будучи обескураженным от просьбы о том, что, как вы не могли льстить себя надеждой, будет предоставлено, это выглядело бы, вы думаете, тщетным предложением — просить о том, что теперь отдано, и не соответствовало бы вашей чести просить, когда уже слишком поздно». Я намекаю на это, так как такой ответ обратил бы их хитрости против них самих, если, как я полагаю, они намерены отказать вам и упрекнуть вас в том, что вы просили слишком поздно.

Если пришло время для мистера Питта нуждаться в вас, вы недолго будете без работы; если нет, то вы ничего не получите, прося. Подумайте также, насколько более изящным восстановлением вашей чести будет то, что их заставят отозвать вас, чем навязывать себя на отчаянную службу, как если бы вы сами, а не они, повредили своей репутации.

Я ничего не могу сказать сейчас по другим вопросам, это так сильно поглотило все мои мысли. Я не вижу ни одной причины на земле для того, чтобы вы просили сейчас. Если вы когда-нибудь снова попросите, у вас не будет недостатка в возможностях; и в следующий раз, когда вы попросите, это будет иметь точно такую же заслугу, какую могла бы иметь эта, и, попросив вовремя, вы не будете подвержены никаким возражениям такого рода, о которых я упоминал! Прощайте! Timeo Lord George et dona.

(970) Печатается впервые.

(971) На командование экспедицией против Мартиники. — Э.

(972) Мистер Фокс.

(973) Лорд Бьют говорит в письме к мистеру Питту от 8 сентября: «Что касается Кларка, я хорошо его знаю: он должен быть присоединен к генералу, в котором он уверен, или о нем не стоит думать. Никогда не было человека, так созданного для смелых и дерзких предприятий; но человек, который командует им, должен думать о нем так же, иначе дело Рошфора повторится». Переписка Чатема, том II, стр. 350. — Э.

459 Письмо 290 Преподобному Генри Зучу. Строберри-Хилл, 21 октября 1758 г.

Сэр, Каждое письмо, которое я получаю от вас, — это новое обязательство, приносящее мне новую информацию; но, право, мой каталог не стоил того, чтобы доставлять вам столько хлопот. Лорд Фортескью для меня совершенно нов: я отправил его в печать. Поэму лорда Дорсета будет излишне упоминать отдельно, так как я уже сказал, что его работы можно найти среди работ второстепенных поэтов.

Я не удивлен, сэр, что вы предпочитаете лорда Кларендона Полибию; и два автора вряд ли могут быть более непохожими: первый(974) написал общую историю в самом неясном и почти непонятном стиле; второй — часть частной истории, в самом благородном стиле в мире. Кто бы ни сделал это сравнение, я отдам им должное, полагая, что они понимали плохой греческий лучше, чем свой собственный язык в его возвышенности.

Что касается «Эразма» доктора Джортина, которого я почти закончил, он составил у меня хорошее мнение об авторе, а он составил у меня очень плохое мнение о своем предмете. Благодаря труду и беспристрастности доктора, Эразм предстает как попрошайка-паразит, у которого было достаточно способностей, чтобы обнаружить истину, и недостаточно мужества, чтобы исповедовать ее: чье тщеславие заставляло его всегда писать; однако его писания должны были излечить его тщеславие, так как они были самыми жалкими вещами в мире. Честная середина доброго Эразма была попеременным приспособленчеством. Я никогда не думал много о нем, а теперь искренне презираю его.

Когда я высказываю вам свое мнение, сэр, о том, что, смею сказать, заботит вас так же мало, как и меня (ибо в чем заслуга простого литератора?), уместно ответить вам так же искренне на вопрос, в котором вы так добры, что проявляете интерес. Что жизнь моего отца, вероятно, будет написана, у меня нет оснований полагать. Я имею в виду, что не знаю никого, кто бы думал об этом. Что касается меня, я, безусловно, не буду, по многим причинам, которые вы должны иметь терпение выслушать. Причина для меня самого заключается в том, что я слишком высокого мнения о нем и слишком низкого о себе, чтобы претендовать на то, что я равен этой задаче. Те, кто не согласен со мной в первой части моего утверждения, несомненно, допустят вторую часть. Во-вторых, сами истины, которые я бы изложил, были бы настолько приписаны пристрастности, что он потерял бы часть своей должной похвалы из-за подозрения в моей предвзятости. В-третьих, я родился слишком поздно в его жизни, чтобы быть знакомым с ним в активной ее части. Затем я был в школе, в университете, за границей и вернулся только в последние моменты его администрации. То, что я знаю о нем, я мог узнать только из его собственных уст в последние три года его жизни; когда, к моему стыду, я был так ленив, молод и легкомыслен, что отнюдь не воспользовался его досугом, как мог бы; и, действительно, у меня слишком много беспристрастности в натуре, чтобы заботиться, если бы я мог, дать миру историю, собранную исключительно от самого человека, о котором я должен был бы писать. При величайшем почтении к его правдивости, я легко могу представить, что человек, который прожил жизнь в партии и который подвергался таким преследованиям со стороны партии, должен был иметь больший уклон, чем он сам мог осознавать. Последняя, и та причина, которая должна быть признана, если все остальные нет — его бумаги потеряны. Между путаницей в его делах и безразличием моего старшего брата к вещам такого рода, они были либо потеряны, либо сожжены, либо, что мы скорее думаем, украдены любимым слугой моего брата, который оказался большим мошенником и был уволен при жизни моего брата; и пропажа бумаг не была обнаружена до смерти моего брата. Таким образом, сэр, мне не хватило бы доказательств для многих вещей, которые я мог бы сказать как очень важные. У меня есть еще одна личная причина, которая отговаривает меня от попытки выполнить эту задачу или любую другую, помимо огромного нежелания быть плодовитым автором. Хотя я отнюдь не ученый человек, каким вы так добры называть меня в комплименте; хотя, напротив, ничто не может быть более поверхностным, чем мои знания, или более тривиальным, чем мое чтение, — все же я так напрягал глаза, что мне часто больно читать даже газету при дневном свете. Короче говоря, сэр, ведя очень рассеянную жизнь, в суете мира удовольствий, я почти никогда не читал, кроме как при свечах, после того как приходил домой поздно ночью. Поскольку у моих глаз никогда не было ни малейшего воспаления или опухоли, меня уверяют, что я все еще могу восстановить их заботой и покоем. Признаюсь, я предпочитаю свои глаза всему, что я когда-либо мог прочитать, тем более всему, что я мог бы написать. Однако, после всего, что я сказал, возможно, я буду время от времени, постепенно, собирать вместе некоторые короткие анекдоты из частной жизни и личной истории моего отца, а его публичную историю оставлю более подходящим и более способным рукам, если таковые возьмутся за нее. Прежде чем закончить эту главу, могу заверить вас, что он простил лорда Болингброка(975) — его натура была прощающей: после того как все закончилось и ему нечего было бояться или скрывать, могу сказать с правдой, что не было трех человек, о которых он когда-либо обронил слово с ненавистью. То, что я имел в виду под тем, что духовенство не простило лорда Болингброка, намекало не на его доктрины, а на прямую атаку и войну, которую он вел против всего корпуса. А теперь, сэр, я признаюсь вам в своей собственной слабости. Я не такого высокого мнения об этом писателе, как кажется в моей книге; но я думал, что это будет приписано предвзятости во мне, если я буду казаться недооценивающим автора, о котором так много здравомыслящих людей все еще высокого мнения. То, что я сын сэра Роберта Уолпола, склонило меня к похвале, вместо осуждения, лорда Болингброка. Что касается герцога Лидса, я думаю, вы неверно истолковали приличие моего выражения. Я сказал, что Бернет обошелся с ним сурово; то есть я предпочел, чтобы Бернет сказал так, а не я сам. Я никогда не хвалил там, где мое сердце осуждало. Небольшое внимание, возможно, к достойным потомкам, было извинительно в работе столь обширного характера, которая приближалась так близко к этим временам. У меня, возможно, будет возможность когда-нибудь показать вам некоторые отрывки, подавленные по этим мотивам, которые я, однако, не намерен уничтожать.

Крю, епископ Даремский, был настолько жалким орудием, насколько это возможно. Я был бы очень уверен, что он автор, прежде чем счел бы его достойным упоминания. Если вы когда-нибудь коснетесь проповеди лорда Уиллоуби, я был бы обязан за намек на нее. У меня действительно есть печатная копия стихов его сына на свадьбу королевской принцессы; но они настолько смехотворно не похожи на размер, и человек был так безумен и так беден,(976) что я решил не упоминать их.

Если эти детали, сэр, которые, как я думал, не интересны ни одному смертному, кроме меня, случайно позабавят вас, я буду рад; если нет, вы научитесь не допрашивать человека, который считает своим долгом удовлетворять любопытство людей здравого смысла и чести, и который, будучи слишком маловажным, чтобы иметь секреты, не амбициозен в меньшем следствии — казаться имеющим их.

P. S. Я должен задать вам один вопрос, но на него нужно ответить совершенно на досуге. У меня есть пьеса в рифмах под названием «Саул», говорят, написанная пэром. Я догадываюсь, что лорд Оррери. Если вы когда-нибудь случайно узнаете, будьте так добры сказать мне.

(974) Очевидно, что мистер Уолпол здесь переставил, вопреки своим значениям, ссылки на лорда Кларендона и Полибия: последний написал общую историю, первый — часть истории. — К.

(975) Это намек на эпиграмматический отрывок в статье «Болингброк» в «Благородных авторах». «Он писал против сэра Роберта Уолпола, который простил его; и против духовенства, которое никогда не простит его».

(976) Это кажется странной причиной для исключения его из списка авторов. — К.

462 Письмо 291 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 24 октября 1758 г.

Мне немного жаль, что мое предисловие, подобно вывеске перед зрелищем, развлекло вас больше, чем медведи, которых оно приглашало посмотреть. Я не имею в виду, что я не рад написать что-либо, что встречает ваше одобрение, но если работа лорда Уитворта не лучше моего предисловия, боюсь, он имеет гораздо меньше заслуг, чем я думал.

Ваша жалоба на глаза заставляет меня сочувствовать вам: мои снова были очень слабы, и я принимаю кору, которая так помогла им в прошлом году. Я не знаю, как отказаться от их использования, я имею в виду чтение; ибо что касается письма, я абсолютно сворачиваю свою деятельность по двадцати причинам. Первая, и, возможно, лучшая: я написал достаточно. Следующая: по тому, что я написал, мир думает, что я не дурак, что было как раз тем, что я хотел, чтобы они думали, всегда живя в ужасе от той оракульной поговорки «Ermu naidex luchoi», которую мистер Бентли перевел с гораздо большими способностями, чем тщеславный и злобный герой, который поставил ему задачу, — я имею в виду его отца, сыновья героев — олухи. Моя последняя причина: я нахожу свой маленький запас репутации очень обременительным, как поддерживать его, так и переносить последствия — это втянуло меня в эрудитские переписки — я получаю письма каждую неделю, которые хвалят мою ученость; теперь, поскольку нет ничего, что я ценю так дешево, как ученого человека, кроме неученого, этот титул для меня невыносим; если я не буду осторожен, меня будут называть ученым, пока кто-нибудь не оскорбит меня за то, что я не ученый, как они, а не я, воображали. Короче говоря, я предлагаю больше не иметь ничего общего с миром, а развлекаться в нем как безвестный пассажир — удовольствие, вирту, политика и литература, я попробовал их все и получил от них достаточно. Довольство и спокойствие, с небольшим количеством трех из них время от времени, чтобы я не стал угрюмым, удовлетворят остаток жизни, в которой должно быть много праздности и, надеюсь, немного доброты; ибо политика — долгое прощание! С некоторым опытом кардинала де Реца, хотя и без его гения, я вижу глупость принятия насильственной стороны без цели (я не имею в виду хвалить насильственную сторону с целью, это еще хуже); я оставляю государство на растерзание Мазарини, одновременно трусливому и предприимчивому, показному, ревнивому и лживому; Лувуа, безрассудному и темному; Кольберу, притворщику национальных интересов, с замыслами не намного лучшими; и я оставляю аббата де ла Рибьера продавать слабого герцога Орлеанского тому, у кого есть деньги купить его, или купил бы его, чтобы получить деньги; по крайней мере, таковы мои нынешние размышления — если я изменю их завтра, помните, что я не только человеческое существо, но что я — это я, то есть одно из самых слабых человеческих существ, и настолько чувствителен к своей непостоянности, что иногда склонен вести дневник своего ума, как люди делают о погоде. Сегодня вы видите его умеренным, завтра он может снова раздуть политику и быть бурным; ибо пока у меня осталось так много ртути, боюсь, мой страстометр будет восприимчив к внезапным изменениям. Что дают годы? Опыт; опыт, что? Размышления; размышления, что? Ничего, что я когда-либо мог найти — и я не могу вполне согласиться с Уоллером, что

«Темная хижина души, избитая и разрушенная, / Впускает новый свет через щели, которые проделало время».

Щели, боюсь, есть, но вместо нового света я нахожу лишь видимую тьму, которая служит только для обнаружения зрелищ горя. Я оглядываюсь назад через свои щели — я нахожу ошибки, глупости, недостатки; вперед — старость и смерть, удовольствия, ускользающие от меня, никакие добродетели не приходят на их место — il faut avouer, мне нужно все мое ртутное серебро, чтобы такой фон принял какие-либо другие объекты!

Я рад, что мистер Фредерик Монтегю такого хорошего мнения обо мне, что уверен, что я буду рад видеть его без приглашения. Что касается вас, я уже понял, что вы не приедете в Строберри-Хилл в этом году. Прощайте!

463 Письмо 292 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 24 октября 1758 г.

Это очень печальный подарок, который я посылаю вам здесь, мой дорогой сэр; однако, учитывая несчастье, которое постигло нас, возможно, самый приятный, который я мог бы послать. Вы не сочтете это самой горькой слезой, которую вы пролили, когда уроните ее над этим планом урны с именем вашего дорогого брата и со свидетельством моей вечной привязанности к нему! Этот маленький памятник наконец помещен над скамьей вашей семьи в Линтоне, и я сомневаюсь, что когда-либо был воздвигнут гроб, который говорил бы столько правды об усопшем и исходил из такой искренней дружбы в живом. Мысль была моей собственной, заимствованной из античных колумбариев и примененной к готике. Исполнение дизайна принадлежало мистеру Бентли, который один из всех людей мог объединить грацию греческой архитектуры и нерегулярную легкость и торжественность готики. Кент и многие наши строители искали это, но никогда не находили. Мистер Чут, у которого столько же вкуса, сколько у мистера Бентли, считает этот маленький эскиз идеальной моделью. Софит красивее, чем что-либо из обоих стилей по отдельности. В надписи есть небольшая ошибка; должно быть «Horatius Walpole posuit». Урна из мрамора, богато отполированного; остальное из камня. В целом, я думаю, есть простота и приличие, с долей орнамента, который не разрушает ни того, ни другого.

Что вы говорите в Италии об убийстве короля Португалии? Верите ли вы, что португальские подданные поднимают руку на монарха из-за галантности? Верите ли вы, что когда раб убивает абсолютного монарха, он идет гулять с его женой на следующее утро и убивает ее тоже! Верите ли вы, что мертвый король жив? И что иезуиты так же несправедливо подозреваются в этом убийстве, как и во многих других, которые они совершили? Если вы верите в это, и во все это, вы не очень близки к тому, чтобы стать протестантами. Об этом здесь едва говорят, и чтобы сэкономить хлопоты, мы признаем только то, что португальскому министру приказано опубликовать. Убитый король Португалии отбрасывает нас на двести лет назад — не убитый король Пруссии снова переносит нас на двести лет вперед.

Другой король, я знаю, получил небольшой удар: принц де Субиз побил некоторых Изенбургов и Обергов и собирается стать курфюрстом Ганновера этой зимой. В другой немецкой армии среди наших войск была большая болезнь; герцог Мальборо был в большой опасности, и некоторые офицеры умерли. Лорд Фредерик Кавендиш вернулся из Франции. Он подтверждает и дополняет приятные сообщения, которые мы получили о поведении герцога д'Эгийона по отношению к нашим пленным. Вы сами, образец внимания и нежности, не могли бы усовершенствовать то, что он сделал как в доброте, так и в хорошем воспитании: он даже запретил любой звон колоколов или празднества, где бы они ни проходили — но как ваша представительская кровь застынет, когда вы услышите об абсурдности одного из ваших соотечественников: в ночь после резни при Сен-Ка герцог д'Эгийон дал великолепный ужин на восемьдесят персон для наших пленных — полковник Ламберт встал в конце стола и, попросив бокал, крикнул герцогу: «Милорд герцог, вот Roy de France!» Вы должны вложить весь английский, какой сможете, в акцент. Милорд герцог был так сбит с толку этим нелепым комплиментом, на который он не мог ответить, что абсолютно откинулся на спинку стула и не мог вымолвить ни слова: наши собственные люди не погнушались почувствовать большее.

Вы прочитаете и услышите, что у нас отплывает еще одна экспедиция, куда-то в Вест-Индию. Хобсон, командующий, за всю свою жизнь имел только один удар паралича, так что, возможно, может сохранить хотя бы половину своего понимания. Дома большое спокойствие, но я бы не сказал, что оно обещает долговечность. Отвращение в армии к недавним неистовым мерам, вероятно, придаст некоторую теплоту Парламенту — и если французы подумают о том, чтобы вернуть наши визиты, удивились бы вы? Ходят даже слухи о некотором шевелении среди ваших маленьких соседей в Альбано — следите за ними — если бы вы могли обнаружить что-то вовремя, это сделало бы вам большую честь. Кстати о них, я пришлю вам эпиграмму, которую я сочинил на днях по поводу того, что мистер Чут спросил, почему Тейлор-окулист называет себя кавалером.

«Почему Тейлор-шарлатан называет себя кавалером, / Нелегко найти причину; / Если только он не хочет признать, что его практика делает ясным, / Что в лучшем случае он лишь самозванец».

465 Письмо 293 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 26 ноября 1758 г.

Как вы можете приносить мне формальные извинения за то, что прислали мне несколько конвертов для франкировки? Неужели у вас так мало прав на какой-либо акт дружбы с моей стороны, что вы должны извиняться за то, что заставляете меня делать то, что едва ли является актом вообще? Однако ваш человек не заходил за конвертами, хотя они были готовы две недели.

Я буду очень рад видеть вашего брата в городе, но не могу совсем принять его в качестве полной оплаты. Я верю, что вы останетесь дольше, приехав позже. Нет ни слова новостей. Парламент собрался, но пуст и полностью лишен оппозиции. Ваш великий Cu выступал в палате лордов, но не очень блистал. Великий Cu всех Cu не в порядке, не в опасности, но определенно ломается.

Мои глаза выполняют такой строгий карантин, что вы должны извинить мою краткость. Прощайте.

465 Письмо 294 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 27 ноября 1758 г.

Кажется странным, что в это время года, когда армии все еще в поле, а Парламенты в городе, мне нечего было вам сказать более месяца — но так оно и было. Король простудился по приезде в город и был очень болен,(977) но подагра, которая за время его правления была при дворе не более двух раз, пришла, немного схватила его за ногу и пообещала ему по крайней мере еще пять или шесть лет — то есть, если он будет беречь себя; но вчера, в самый холодный день, который мы чувствовали, он хотел пойти в гостиную, как будто любил показывать новую трость, с которой вынужден ходить.

Парламент пребывает в полной гармонии и не помышляет ни о чем, кроме как о том, чтобы раздать еще двенадцать миллионов. Мистер Питт произнес самую искусную речь из всех, что когда-либо говорил: он провоцировал, призывал к ответу, бросал вызов возражениям; обещал колоссальные расходы и потребовал, чтобы его никогда не судили по результатам. Всеобщее молчание сделало его арбитром в его собственных условиях. Короче говоря, в настоящее время он — абсолютный хозяин, и если он сможет начеканить двадцать миллионов, то может ими распоряжаться. Он делает все, герцог Ньюкасл отдает все. Пока они могут договориться об этом разделе, они могут делать все, что пожелают.

Мы пребывали в большой тревоге в течение двадцати четырех часов, ожидая известий о судьбе Дрездена и «Короля ресурсов», как на днях мистер Бекфорд назвал прусского короля. Мы слышали, что пока он скакал во весь опор, чтобы снять осаду с Нейссе, фельдмаршал Даун продвинулся к Дрездену; что Шметтау послал узнать, намерен ли тот атаковать город, имея приказ сжечь предместья и оборонять его улица за улицей; что Даун, не удостоив ответом, привел пожар в исполнение; что король спешит обратно, а Дона продвигается ему на соединение. Мы ожидаем известий либо о разрушении города, либо о кровавой битве под его стенами — только что пришло сообщение, что Даун отступил, так что кампания, вероятно, завершена, и впереди еще год кровавой бойни. Нельзя было не тревожиться в такой критический момент — мы сопереживали Дрездену и жалели наследного принца, запертого в собственной столице, простого зрителя ее разрушения; мы дрожали за решающий момент жизни такого человека, как прусский король. Он отложен — хотя, возможно, он вряд ли снова обретет столь благоприятный момент. Он собрал все свои силы, за исключением нескольких тысяч, оставленных для сдерживания шведов. В следующем году эти силы снова придется раздробить против австрийцев, русских, шведов и, возможно, французов. Он должен быть чем-то большим, чем «Король ресурсов», если сможет вечно противостоять таким бурям!

Книпхаузен вчера позабавил меня некоторыми анекдотами о «коллегии целомудрия» императрицы — не российской императрицы. Прусский король спросил некоторых своих австрийских пленных, советовалась ли их госпожа со своей коллегией целомудрия насчет писем, которые она писала (а он перехватывал) мадам Помпадур.

Вы уже некоторое время назад слышали о смерти герцога Мальборо. Его состояние составляет сорок пять тысяч фунтов в год — девять из которых уходят на вдовью часть. При жизни обоих он платил лишь восемнадцать тысяч фунтов в год. Этот герцог и поместье значительно выигрывают от его смерти, поскольку нынешнему наследнику не хватает года до совершеннолетия, и он, безусловно, пошел бы навстречу отцу, согласившись на продажу и выплаты. Лорд Эджкамб тоже скончался, один из самых честных и стойких людей в мире.

Меня очень позабавили ваши истории о нашей принцессе и мадам де Воронцовой. Такое достоинство, как у мадам де Краон, требует немного абсолютной власти для своей поддержки! Прощайте, мой дорогой сэр.

(977) Лорд Честерфилд, написав 21-го числа своему сыну, говорит: «Король был болен; но его болезнь закончилась хорошим приступом подагры. Всеобщее мнение склонялось к тому, что он умрет, и по очень веской причине: ведь старейший лев в Тауэре, примерно того же возраста, что и король, умер около двух недель назад. Этому суеверию, уверяю вас, верили многие высокопоставленные особы. До чего же дик и капризен человеческий разум!» — Э.

(978) «Прусский король только что принудил Дауна снять осаду с Дрездена, несмотря на свое (короля) недавнее катастрофическое поражение от того же генерала при Хохкирхе, которое произошло 14 октября 1758 года». — Д.

(979) Прусский посланник.

(980) Чарльз Спенсер, второй герцог Мальборо. Он скончался 28 октября в Мюнстере, в Вестфалии. — Э.

(981) Ричард, первый лорд Эджкамб; близкий друг сэра Роберта Уолпола.

(982) Принцесса Краон.

467 Письмо 295 Преподобному Генри Зучу. Арлингтон-стрит, 9 декабря 1758 г.

Сэр, я попросил мистера Уистона передать Вам второе издание моего «Каталога», не столь полное, каким оно могло бы быть, если бы большая часть не была отпечатана до того, как я получил Ваши замечания, но все же более исправное, чем первый набросок, которым я Вас побеспокоил. В самом деле, вещь столь незначительного и праздного свойства не заслуживает того, чтобы тратить на нее гораздо больше усилий.

Я как раз приступаю к изданию Лукана, поскольку у моего друга мистера Бентли хранятся заметки и исправления его отца к первым семи книгам. Возможно, пристрастие к самому автору в сочетании с этим обстоятельством наличия заметок заставляет меня с любовью печатать в Строберри-Хилл труды человека, который один из всех классиков считался обладателем слишком отважного и честного духа для чтения дофином и французами. Я не думаю, что хороший или дурной вкус в поэзии — вещь настолько серьезная, чтобы я боялся признаться в том, что вместе с великим судьей Корнелем и, возможно, не судьей Хейнзиусом, я предпочитаю Лукана Вергилию. Честно говоря, я предпочитаю великий смысл поэзии с малым смыслом. В Лукане есть полустишия, которые проникают в душу и сердце; что же касается просто эпической поэмы, сказочного сплетения неинтересных битв, которые даже не учат сражаться, то я не знаю ничего более утомительного. Поэтические образы, версификация и язык «Энеиды» восхитительны; но возьмите сюжет сам по себе, и может ли быть что-то более глупое и нетрогающее? Там есть несколько богов без власти, героев без характера, направляемых небесами войн без справедливости, выдумок без правдоподобия и герой, который предает одну женщину ради королевства, которое он мог бы получить, чтобы навязать себя другой женщине и другому королевству, на которые у него не было притязаний, и все это ради того, чтобы показать свое послушание богам! Короче говоря, я всегда так сильно восхищался его размером и так мало — его смыслом, что думаю, мне больше нравился бы Вергилий, если бы я понимал его меньше.

Видели ли Вы, сэр, книгу, которая наделала много шума — «Об уме» Гельвеция? Автор — столь добрый и нравственный человек, что я скорблю о том, что он опубликовал систему столь расслабленной морали, какую только можно вообразить. Это большой кварто, и в целом весьма поверхностный. Его философия может быть новой во Франции, но здесь она в значительной степени исчерпана. Он пытается подражать Монтескье и нагромоздил общие места на общие места, которые подменяют или подавляют его рассуждения; все же у него часто есть остроумие, удачные аллюзии, и иногда он пишет прекрасно: достоинств достаточно, чтобы принести славу безвестному человеку; легковесности достаточно, чтобы обесценить великого. После того как его книга была разрешена, его заставили отречься от нее самым жалким образом. Тогда зачем печатать эту книгу? Если рвение к своей системе подтолкнуло его к ее распространению, разве он не подумал, что отречение повредит его делу больше, чем его аргументы могли бы его поддержать?