«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда. Том 1»

Мой отец был крайне болен из-за простуды, которую подхватил на прошлой неделе в Нью-парке. Принцесса Эмили приехала туда порыбачить, и он, ставший совсем вялым и не выходивший из теплой комнаты уже двенадцать месяцев, просидел полтора часа у воды. Один день он был в большой опасности и более подавлен, чем я когда-либо знал его, хотя я думаю, что это усиливается в нем вместе с его немощами. Моя сестра была у его постели; я вошел в комнату — он разрыдался и не мог говорить со мной — но сейчас он вполне здоров; хотя я не могу сказать, что думаю, будто он долго сохранит жизнь, так как он отказался от всяких упражнений, которые приносили ему огромную пользу. На днях он говорил о том, чтобы запереться в самом дальнем крыле в Хоутон-холле; я сказал: «Дорогой мой лорд, вы будете вдали от всей семьи!» Он ответил: «Тем лучше!»

Поуп безнадежен из-за водянки, которая поднялась ему в голову: по вечерам он не в своем уме; на днях в Чизвике он сказал леди Берлингтон: «Посмотрите на нашего Спасителя там! Как плохо они его распяли!»(927)

Умер принц Ост-Фризии(928), что, вероятно, вызовет самые неудачные распри: Голландия, Пруссия и Дания имеют претензии на его наследство; но Пруссия полна решимости добиться своего. Если голландцы не оспорят это, он будет слишком близким соседом; если оспорят, мы потеряем его нейтралитет, который сейчас так важен.

Город был в большой суматохе из-за частного брака; но который благодаря изобретательности министерства был превращен в политику. Мистер Фокс влюбился в леди Кэролайн Леннокс(929); просил ее руки, получил отказ и похитил ее. Его отец(930) был лакеем; ее прадед — королем: hinc illae, lachrymae! Вся королевская кровь была в ярости. Герцог Мальборо, который был другом Ричмондов, выдал ее замуж. Если бы была похищена принцесса Кэролайн Его Величества, шума было бы не больше. Пелэмы, которые очень привязаны к Ричмондам, но которые пытались сделать Фокса и всю эту компанию своими, мудро ввязались в ссору и теперь не знают, как из нее выйти. Они хотели помешать Уильямсу(931), который является большим другом Фокса и в чьем доме они поженились, получить красную ленту; но он получил ее вместе с четырьмя другими: виконтом Фицуильямом, Калторпом, Уитмором и Харбордом. Дэшвуд, бывший любовник леди Картерет, похитил большое состояние, мисс Бейтман; брак был предложен, но отцы не смогли договориться об условиях.

Я очень обязан вам за все ваши сардинские и неаполитанские журналы. Я нетерпелив в ожидании завоевания Неаполя и не понимаю, зачем пренебрегать верными делами, которые могут послужить в качестве dédommagement.

Мне очень жаль, что я рекомендовал вам такого хлопотного олуха. Поверьте, дорогой мистер Чут, я никогда его не видел, но был вынужден мистером Селвином, чей друг его брата он является, дать ему это письмо к вам. Теперь я слышу, что он ярый якобит; полагаю, вы как-то не угодили ему политически.

Мы сейчас помешаны на дегтярной воде после публикации книги, которую я вам пришлю, написанной доктором Беркли, епископом Клойнским(932). Книга содержит все темы от дегтярной воды до Троицы; однако все женщины читают ее и понимают не больше, чем если бы она была понятной. На днях в аптеку зашел человек: «Вы продаете дегтярную воду?» — «Дегтярную воду! — ответил аптекарь. — Да я ничего другого и не продаю!» Прощайте!

(927) Поуп умер на следующий день после написания этого письма; «вечером, — говорит Спенс, — но они не знали точного времени; ибо его уход был столь легким, что остался незамеченным даже для окружающих».

(928) Принц Восточной Фризии.

(929) Старшая дочь Чарльза, герцога Ричмонда, внука короля Карла II.

(930) Сэр Стивен Фокс.

(931) Сэр Ч. Хэнбери Уильямс.

(932) Излечившись от нервной колики с помощью дегтярной воды, епископ в этом году опубликовал книгу под названием «Философские размышления и исследования о свойствах дегтярной воды». — Э.

372 Письмо 139 Сэру Горацию Манну. 11 июня 1744 г.

Возможно, вы ожидаете услышать о великих триумфах и победах; о генерале Уэйде, ставшем герцогом Мальборо; или о короле, находящемся во Фландрии со второй частью битвы при Деттингене — ну да: вы по совести, как добрый англичанин, обязаны ожидать всего этого — но что, если все эти пеаны будут исполнены на дюнкеркский мотив? Я должен подготовить вас к чему-то подобному; ибо если только французы не являются такими же врагами самим себе, как мы — самим себе, я не вижу, что должно помешать тому, чтобы сегодняшний праздник(933) в следующем году отмечался на день раньше. Но я не буду делать никаких выводов; лишь набросаю вам наше нынешнее положение: и если кардинал Тенсен упустит возможность воспользоваться им, мы можем сжечь наши книги и жить впредь на удачу.

Армия французского короля насчитывает не менее девяноста тысяч человек; уже взяла Менен и почти Ипр. Остается только Остенде; взгляните на карту, и вы увидите, что он не лежит на большой дороге к завоеванию австрийских Нидерландов. Остенде может быть затоплен, а его взятие — дело времени. Но там находится весь наш артиллерийский обоз, который стоил двести тысяч фунтов; и что станет с нашей связью с нашей армией? Ну, они могут поехать в обход через Виллемштадт и оказаться в Англии как раз вовремя, чтобы стать чьей-то еще армией! Оказывается, что вся объединенная армия — англичане, голландцы, австрийцы и ганноверцы — составляет не более тридцати шести тысяч боеспособных солдат! И все же еще сорок тысяч французов под командованием герцога д'Аркура прибывают во Фландрию. Когда их армия уже настолько превосходит нашу, для чего может предназначаться это подкрепление, как не для того, чтобы позволить им уделить триумф Дюнкерку? Теперь вы естественно зададите мне три вопроса: где принц Чарльз? Где голландцы? Какими силами вы располагаете для защиты Англии? Принц Чарльз кружит вокруг Рейна, чтобы захватить Лотарингию, что, похоже, их не заботит, и оставляет вас защищать Нидерланды. Голландцы кажутся безразличными к тому, в чьих руках их барьер — королевы или императора, и пока вы так безумны, они считают благоразумным не быть таковыми самим. Что касается наших собственных сил, то упоминать о них слишком печально: шесть полков завтра уходят в Остенде вместе с шестью тысячами голландцев. Картерет и Ботцлер, голландский чрезвычайный посланник, поспешили бы отправить их без приказов; но генерал Смитсарт, их командующий, сказал, что он слишком стар, чтобы его вешали. Об этом ответе вчера сказали моему отцу: «Да, — сказал он, — я тоже так думал, но могу дожить до того, что ошибусь!» Когда эти войска уйдут, у нас на всем острове останется не более шести тысяч человек, даже когда полки будут укомплектованы; и половина из них — насильно призванные и новобранцы. Что касается наших морских сил, я хотел бы, чтобы они были больше в пропорции! Сэр Чарльз Харди, чье имя(934), по крайней мере, не пользуется расположением, смещен, и старый Балчен, твердый виг, поставлен во главе флота. Пятнадцать кораблей вызваны от Мэтьюза; но они могут прибыть так же своевременно, как армия из Виллемштадта — короче говоря — но я не буду вдаваться в рассуждения — король не уехал. Голландцы прислали известие, что могут дать нам только шесть из двадцати кораблей, на которые мы рассчитывали. Мой отец собирается в Норфолк, совершенно потрясенный тем, что дожил до того, чтобы увидеть, как ужасно оправдано его собственное поведение. В Сити говорят: «Игра старого Сандерленда разыгрывается снова». Скажите мне, получили ли вы это письмо: полагаю, вы вряд ли будете распространять его в меморандумах.

Сюда прибыли два флорентийца, не рекомендованные мне, но я был очень любезен с ними: маркиз Сальвиати и граф Дельчи; последний помнит, как видел меня у мадам Грифони. Венецианский посол встретил моего отца вчера у леди Браун: вы бы посмеялись, увидев, как он таращился на него и «экселенцировал» его. Наконец они перешли на ломаную латынь, и посла невозможно было оторвать от него.

Если у вас есть хоть малейший интерес к какой-нибудь Мадонне во Флоренции, щедро заплатите ей за всю службу, которую она может нам оказать. Если она может творить чудеса, сейчас самое время. Если не может, полагаю, мы все будем вынуждены поклоняться ей. Прощайте! Скажите мистеру Чуту, что я боюсь, нас не так хорошо примут на conversazzioni у мадам де Краон и в Казино(936), когда мы будем всего лишь еретиками-беженцами. Что ж, надо надеяться! Я ваш, и мы будем нести нашу капризную судьбу вместе.

(933) 10 июня был днем рождения Претендента, а 11-е — днем восшествия на престол Георга II.

(934) Он был из якобитской семьи.

(935) Лорд Сандерленд, предавший Якова II.

(936) Флорентийская кофейня.

373 Письмо 140 Сэру Горацию Манну. Лондон, 18 июня 1744 г. У меня нет никаких непосредственных плохих новостей, чтобы сообщить вам в продолжение моего последнего письма. Осада Ипра продвигается не так быстро, как ожидалось; немного времени, выигранного в осадах, много значит в кампании. Брестская эскадра производит в нашем проливе точно такое же впечатление, как Мэтьюз перед Тулоном и Марселем. Я был бы рад, если бы мне сказали какие-нибудь тонкие вычислители национальной славы, насколько велик баланс на нашей стороне.

Ансон(937) вернулся с огромным состоянием, солидным и удачливым. Он привел акапулькский корабль в Портсмут, и его сокровища оцениваются как минимум в пятьсот тысяч фунтов. Он избежал брестской эскадры благодаря туману. Все подробности вы найдете в газете.

Я не премину передать ваши комплименты Помфретам и Картеретам. Я вижу их редко, но я в фаворе; так я заключаю, ибо леди Помфрет сказала мне на днях, что я говорю вещи лучше, чем кто-либо другой. Я был с ними всеми на подписном балу в Ренелаге на прошлой неделе, который леди Картерет сочла уместным принять как данный в ее честь, и поблагодарила джентльменов, которые были не слишком довольны тем, что она снизошла приписать его себе. Мой лорд оставался с ней там до четырех утра. Они все в нежности — гуляют вместе и останавливаются каждые пять шагов, чтобы поцеловаться. Мадам де Краон — ноль по сравнению с ней в плане величия. Бал был в исключительно жаркую ночь: тем не менее она была одета в великолепную парчу, потому что она была новой в то утро, в день инаугурации. Я отдал должное всему ее наряду: «Как очарователен крест вашей светлости! Я уверен, дизайн был ваш собственный». — «Нет, право; мой лорд прислал его мне именно таким». — «Как прекрасны ваши серьги!» — «О! Но они очень тяжелые». Затем столько же матери. Удивляетесь ли вы, что я говорю вещи лучше, чем кто-либо другой?

Я посылаю вам кораблем, идущим в Ливорно, единственные новые книги, которые хоть сколько-нибудь стоят прочтения. «Злоупотребления»(938) парламента написаны Доддингтоном и Уоллером, обстоятельно и грубо. Посвящение Эссе(939) моему отцу прекрасно; прошу заметить цитату из Мильтона. Есть безумная книга доктора Беркли о дегтярной воде, которая свела всех с ума, как и его самого.

Недавно я сделал большую антикварную покупку всей коллекции доктора Миддлтона, которую он привез из Италии и которую сейчас публикует. Я пришлю вам книгу, как только она выйдет. Я не хотел покупать вещи, пока книга не была наполовину напечатана, из страха перед e Museo Walpoliano. — Эти почести очень хороши для таких известных и ученых людей, как мистер Смит(940), венецианский купец. Мой дорогой мистер Чут, как мы наслаждались титульным листом(941) его понимания! Помните, как он злился, когда, показывая нам Гвидо после помпезных комнат, полных Себастьяно Риччи, которых он хотел утвердить как капитальные картины, вы сказали ему, что он теперь загладил вину за весь тот хлам, который показывал нам раньше?

Мой отец попросил и с некоторым трудом получил свою пенсию в четыре тысячи фунтов в год, которую король дал ему при отставке и от которой он отказался из-за мудрых страхов моего дяди и Селвинов. У него нет причин быть довольным манерой получения ее сейчас или манерой человека(942), которого он нанял просить об этом — все же это не был вопрос, требовавший способностей — просто благодарности. Прощайте!

(937) Знаменитый кругосветный мореплаватель, впоследствии пэр и первый лорд адмиралтейства. — Д.

(938) «Разоблачение использования и злоупотребления парламентами», Ральф, под руководством Доддингтона и Уоллера.

(939) «Эссе об остроумии, юморе и насмешке», Корбин Моррис.

(940) Мистер Смит, консул в Венеции, имел прекрасную библиотеку, о которой он не знал ничего, кроме титульных листов.

(941) Выражение мистера Чута.

(942) Мистер Пелэм.

375 Письмо 141

Достопочтенному Г. С. Конуэю(943). Арлингтон-стрит, 29 июня 1744 г.

Мой дорогой Генри, я не знаю, что заставило мое последнее письмо так долго быть в пути: ваше дошло сюда, как только могло. Я не приписываю это никакому досмотру на почте. Боже упаси меня подозревать какую-либо ветвь нынешней администрации в попытке узнать хоть что-нибудь! Помню, когда я был в Итоне и мистер Блэнд(944) задал мне необычное задание, я иногда гордился тем, что не выполнял его, потому что это не было непосредственно моим школьным делом. Что! Учить больше, чем я был абсолютно вынужден учить! Я чувствовал тяжесть изучения этого; ибо я был болваном и был продвинут выше своих способностей.

Чтобы вы злонамеренно не подумали, что я имею в виду какое-либо применение этого последнего предложения где-либо в мире, я пойду и перепишу несколько строк из новой поэмы, которая претендует на большую беспристрастность, но явно написана каким-то тайным другом министерства. Она называется «Поуп», но в ней нет хороших строк, кроме следующих. План предполагает, что он жалуется на то, что его приговорили к смерти из-за неуклюжего раздора двух его врачей, Бертона и Томпсона; и оттуда делает переход, чтобы показать, что все нынешние несчастья мира проистекают из параллельного разногласия; например, в политике:

«Спросишь, какая причина может создать такое поведение? Врачи, которые направляют государство, расходятся во мнениях. Кратер, дикий, как Томпсон, правит и неистовствует, сам раб, но гордый тем, что делает рабов; наивно веря, что его могучие части могут направлять все советы и командовать всеми сердцами; придавать форму и цвет разрозненным вещам, скрывать мошенничество в министрах и страх в королях. Преувеличивая свою власть, он рисует такие схемы для подкупа Железа(945) и дарования законов Европе, что лагеря, флоты и договоры наполняют новости, и помощь не получена, и взгляды не осуществлены.

«Как торжественный Бертон, серьезно действует Плумбозус; он думает методично, аргументирует все фактами; горяч в своем темпераменте, но притворяется льдом, протестует в своей искренности, прежде чем дает совет; намекает, что ему не нравятся схемы, которые он рекомендует, и ухаживает за своими врагами — и едва ухаживает за своими друзьями; любит власть, и все же беспокоится о славе — из разных партий хотел бы требовать зависимых, объявляет войну, но неловким образом, любит мир в сердце, о чем боится сказать; его голова озадачена, хотя руки чисты — честный человек, — но, конечно, не герой!»

Я умоляю вас никогда не рассказывать мне никаких новостей, пока они не пройдут через каждое впечатление голландской газеты; ибо человек склонен упоминать то, что ему написано: это распространяется, доходит наконец до ушей министерства, приводит их в испуг, и, возможно, они посылают просить увидеть ваше письмо. Теперь, вы знаете, нужно ненавидеть, чтобы чья-то частная переписка стала основанием для меры — особенно для абсурдной, что вполне возможно.

Если бы я писал кому-то, кроме вас, кто знает меня так хорошо, я бы побоялся, что это будет принято за обиду и гордость и истолковано как то, что я считаю всех министров ниже моего отца, но, мой дорогой Гарри, вы знаете, что никогда не было моей слабостью думать о нем слишком хорошо. Почему я думаю то, что думаю о великих гениях, ответьте за меня, адмирал Мэтьюз, великий британский Нептун, прыгающий в Средиземном море, в то время как брестская эскадра стоит в Английском канале, и вторжение из Дюнкерка каждую минуту угрожает вашим берегам: против которого вы посылаете за шестью тысячами голландских войск, в то время как у вас есть двадцать тысяч своих во Фландрии, которые, не принося никакой пользы, вы посылаете эти самые шесть тысяч голландцев к ним, вместе с более чем половиной тех немногих ваших собственных, что остались в Англии; третью часть которой половины которых немногих вы отзываете, потому что вы снова встревожены вторжением, и все же позволяете уйти шести голландцам, которые пришли не для чего иного, как для того, чтобы защитить вас. И чтобы наша морская осмотрительность могла идти рука об руку с нашей военной, мы обнаруживаем, что у нас нет сил дома; мы посылаем за пятнадцатью кораблями из Средиземного моря, чтобы охранять наши берега, и требуем двадцать у голландцев. Первые пятнадцать будут здесь, возможно, через три месяца. Из двадцати голландских они извиняются за все, кроме шести, из которых шести они посылают все, кроме четырех; и ваш собственный маленький домашний флот, пять идут в Вест-Индию и двадцать охотятся за какими-то испанскими кораблями, которые идут из Индии. Не напоминает ли это вам трюк, который делается расчетом: Задумайте число: разделите его пополам — удвойте его — и десять — вычтите двадцать — добавьте половину первого числа — уберите все, что вы добавили: теперь, что осталось?

Чтобы вы могли подумать, что я провожу свое время так же праздно, как великие люди, о которых я говорил, вы должны быть проинформированы, что каждый вечер я постоянно хожу в Ренелаг; который полностью победил Воксхолл. Никто не ходит больше никуда — все ходят туда. Мой лорд Честерфилд так любит его, что говорит, что приказал направлять все свои письма туда. Если бы вы никогда его не видели, я бы сделал вам самое помпезное описание его и рассказал бы вам, как пол весь из побитых принцев — вы не можете ступить, не наступив на принца Уэльского или герцога Камберлендского. Компания универсальна: там есть от его светлости Графтона до детей из Воспитательного дома — от моей леди Таунсенд до котенка — от моего лорда Сэндиса до вашего покорного кузена и искреннего друга.

(943) Теперь напечатано впервые.

(944) Доктор Генри Блэнд, директор школы, а с 1732 года до своей смерти в 1746 году — проректор Итонского колледжа. В № 628 «Зрителя» есть латинская версия монолога Катона в его исполнении. — Э.

(945) Это бессмыслица. — Г. У.

377 Письмо 142 Сэру Горацию Манну. Лондон, 29 июня 1744 г.

Что ж, наконец, этот год не будет годом нашего плена! Пришло сразу несколько хороших пакетов. Голландцы направили двенадцать тысяч человек на соединение с нашей армией; король Сардинии (но это только слух) отбросил испанцев обратно за Варо, и я в этот момент слышу из секретариата, что принц Чарльз, несомненно, перешел Рейн во главе восьмидесяти тысяч человек — где и при каких обстоятельствах, я не знаю ни слова; ma basta così. Говорят также, что маркиз де ла Шетарди(946) выслан из России: но этому не обязательно верить. Ложные хорошие новости всегда производятся истинно хорошими, как водопад радугой. Но почему я берусь рассказывать вам все это? — вам, кто является центром министров и дел! Действующий гений в завоевании Неаполя! Вы не можете себе представить, насколько грозным вы кажетесь мне. Мой бедный маленький, тихий Мини, с его головной болью и épuisements, и Коккио, и одеялом из лебяжьего пуха, который не имел дел ни с кем, кроме маленького аббата-шпиона в Риме, вежливого шепота с графом Лоренци(947), или объяснения по поводу каких-то абсурдов Голдсуорси, или с Рикуром по поводу каких-то sbirri(948), которые дерзко прошли по улице, на которой снизошел висеть герб короля Великобритании! Боже мой! Как он изменился, став торгующим полномочным представителем с принцем Лобковицем, кардиналом Альбани(949) и адмиралом Мэтьюзом! Ну, дитя мое, я бы вас не узнал; я бы не посмел скатать вас между пальцем и большим пальцем, как мокрую оберточную бумагу. Что ж, небеса процветают вашим оружием! Но я ненавижу вас, ибо теперь я считаю вас в десять раз толще себя.

Я не думаю, что было бы совсем неразумно для Бистино(950) совершить путешествие сюда. Леди Картерет яростно привязалась бы ко всему, что зашло так далеко, чтобы обожать ее величие. Я полагаю, даже леди Помфрет была бы убеждена, что он видел звезду их славы, путешествующую на запад, чтобы направить его. Что касается меня, я ожидаю вскоре тоже сделать фигуру в политическом журнале, ибо вся наша флорентийская компания идет к величию; но вы и леди Картерет обогнали меня. Я остаюсь с герцогом Курляндским в Сибири — мой отец фактически уехал туда на долгий срок. Я встретил леди Картерет на днях у Кнэптона(951) и попросил разрешения остаться, пока она позирует для своего портрета. Она нарисована увенчанной колосьями, как Богиня Изобилия, и с кротким голубем в руках, как госпожа Венера. У нас было много «мой лорд» и «мой лорд». Графиня-мать была рада, что моего лорда там не было — он никогда не был доволен глазами; она боялась, что он заставил бы нарисовать их больше, чем щеки. Я передал ваши комплименты в изобилии и принижал прелести картины так политично, как если бы вы сами были там лично.

Чтобы заполнить этот лист, я перепишу несколько очень хороших строк, опубликованных сегодня в одной из газет, не знаю кем, о смерти Поупа.

«Здесь лежит тот, кто умер, как умирает большинство людей, в надежде, тлеющая, более низкая часть Поупа; поэт, чей живой гений осмелился вести поэтическую войну с аморальным веком; сделал каждый порок и частную глупость известными в друге и враге — чуждый своим собственным; поставил Добродетель в ее прекраснейшей форме на обозрение и продолжал утверждать, что он — эскиз, который он нарисовал. Как юмор или интерес служили, его стих мог хвалить или льстить, клеветать или поносить: безвредную невинность мог нагрузить виной или возвысить мятежного патриота до бога: дать цензурному критику постоянные законы — первым нарушить их с аплодисментами; справедливый переводчик и солидное остроумие, чьи страсти немногие так верно поражали: бич тупиц, которых создала его злоба — нечестивая чума беззащитных мертвых: для настоящих негодяев и настоящих дураков — боль, любимая многими, но презираемая еще большим числом, если здесь его заслуги не выражены полностью, его бессмертные строки скажут остальное».

Конечно, большая часть была его истинным характером; вот еще одна эпитафия Ролли(952); которая из-за глубокого падения в некоторых стихах, особенно в последнем, позабавит вас.

«Spento è il Pope: de' poeti Britanni Uno de' lumi che sorge in mille anni: Pur si vuol che la macchia d'Ingrato N'abbia reso il fulgor men sereno: Stato fora e più giusto e più grato Men lodando e biasmando ancor meno».

(946) Французский посол при дворе Санкт-Петербурга и некоторое время фаворит императрицы Елизаветы. Сообщение о его опале было верным. Он умер в 1758 году. — Э.

(947) Флорентиец, но служивший министром Франции.

(948) Офицеры правосудия, которые в Италии считаются настолько позорными, что иностранные министры всегда пытались помешать им проходить по улицам, где они проживают.

(949) Кардинал Александр Альбани, племянник Климента XI, был министром королевы Венгрии в Риме.

(950) Джованни Баттиста Угуччони, флорентийский дворянин и большой друг Помфретов.

(951) Джордж Кнэптон, портретист. Уолпол говорит, что он был хорошо сведущ в теории живописи и имел глубокое знание манеры хороших мастеров. Он умер в Кенсингтоне в 1778 году в возрасте восьмидесяти лет. — Э.

(952) Паоло Антонио Ролли, композитор опер, перевел и опубликовал несколько вещей. [Таким образом, попал в «Дунсиаду» —

«Ролли подносит перо к своему уху, затем его тонкий вкус направляет наши оперы».

Уорбертон говорит: «Он преподавал итальянский язык некоторым знатным джентльменам, которые претендовали на то, чтобы руководить операми».

379 Письмо 143 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 20 июля 1744 г.

Мой дорогой Гарри, я чувствую, что у меня так много сказать вам, что я предвижу, что в моем письме будет мало метода; но если в целом вы видите мой смысл и глубину моей дружбы к вам, я доволен.

Мне было очень приятно получить от вас письмо доверия в то время, когда я ожидал от вас совсем другого; хотя по дате вашего последнего письма я вижу, что вы тогда еще не получили некоторые письма, которые, хотя я и не видел, я должен назвать простыми, так как они могли лишь сделать вас беспокойным на несколько месяцев. Я бы не подумал сообщать вам о ссоре на расстоянии, и я не понимаю рода дружбы тех, кто считал это необходимым. Когда я услышал, что это было написано вам, я счел правильным по отношению к себе дать вам свой отчет об этом, но по желанию вашего брата подавил свое письмо и оставил его на объяснение ему, который написал вам об этом так разумно, что я не скажу больше ничего, кроме того, что считаю себя настолько плохо использованным, что это помешает мне дать вам полностью совет, о котором вы просите меня, ибо как я могу быть уверен, что мое негодование не заставит меня увидеть в более сильном свете причины для вашего разрыва отношений(953), которые, как вы знаете, я никогда не одобрял?

Вы знаете, мой характер настолько открыт для любого, кого я люблю, что я должен быть счастлив видеть, как вы отбрасываете сдержанность со мной, что является единственным моментом, который когда-либо делал меня недовольным вами. Это ваше молчание, возможно, было одной из главных причин, которая всегда мешала мне говорить вам много на тему, которая, как я видел, была так близка вашему сердцу. Действительно, то, что она была так близка, было другой причиной; ибо как я мог ожидать, что вы примете мой совет, даже если бы вы его вынесли? Но, мой дорогой Гарри, как я могу советовать вам сейчас? Не зашло ли это слишком далеко, чтобы я ожидал, что вы сохраните какую-либо решимость по этому поводу, особенно в отсутствие, которое должно быть разрушено в момент, когда вы встретитесь снова? И если вы когда-нибудь женитесь и будете счастливы, не будете ли вы упрекать меня в том, что я пытался помешать этому? Я считаю вас таким же справедливым и честным, как любого живущего человека; но любой живущий человек в этом обстоятельстве подумал бы, что я был побужден личными причинами. Я вижу так же сильно, как и вы, все аргументы для вашего разрыва; но, действительно, изменение вашего состояния добавляет очень мало силы к тому, что они имели раньше. У вас никогда не было достаточно состояния, чтобы сделать такой шаг хоть сколько-нибудь благоразумным: она любила вас достаточно, чтобы довольствоваться этим; я не могу поверить, что это изменение изменит ее чувства, ибо я должен отдать ей должное, сказав, что ясно, что она предпочла вас с ничем всему миру. Я мог бы говорить на эту тему, но я только оставлю вас обдумывать, не советуя ВАМ ни с той, ни с другой стороны, эти две вещи — считаете ли вы более честным порвать с ней после таких обязательств, как ваши (насколько сильных, я не знаю), после ее отказа от очень хороших партий ради вас, и показать ей, что она должна думать о создании своего состояния; или вы будете ждать с ней, пока какое-то улучшение вашего состояния не даст вам возможность жениться на ней.

Мой дорогой Гарри, вы должны видеть, почему я не хочу говорить больше на эту тему. Мое желание, чтобы для вас было правильно порвать с ней (ибо, если это не правильно, я бы ни в коем случае не хотел, чтобы вы делали такой шаг), делает невозможным для меня советовать это; и поэтому я уверен, что вы простите мне отказ от акта дружбы, который то, что вы дали мне возможность, доставляет мне величайшее удовлетворение. Но это дает мне возможность сделать что-то другое, от чего, я уверен, ничто не может заставить меня отказаться, и для чего я давно искал возможность. Ничто не могло помешать мне быть несчастным из-за малости вашего состояния, кроме того, что это дало мне возможность предложить вам поделиться моим. Поскольку мое столь ненадежно, завися от столь плохого телосложения, я могу предложить вам только немедленное использование его. Я делаю это искренне. Мои места все еще (хотя лорд Уолпол сократил триста фунтов в год, чтобы избавить себя от хлопот подписывать свое имя десять раз вместо одного) приносят мне около двух тысяч фунтов в год. У меня нет долгов, нет связей; действительно, нет способа распорядиться им особенно. Живя с отцом, я мало нуждаюсь в четверти этого. Я всегда выбрасывал все это самым праздным образом; но, мой дорогой Гарри, праздный, как я, и бездумный, у меня достаточно ума, чтобы получать реальное удовольствие от отказа себе в безделушках и от сбережения очень хорошего дохода, чтобы сделать счастливым человека, к которому я питаю справедливое уважение и самую искреннюю дружбу. Я знаю трудности, с которыми должен бороться любой джентльмен и человек с духом, даже при получении такого предложения, тем более при его принятии. Я надеюсь, вы допустите, что есть некоторые при его внесении. Но послушайте меня: если в мире существует такая вещь, как дружба, это возможности для ее проявления, и она не может быть проявлена, если ее не принимают. Я должен говорить о себе, чтобы доказать вам, что для вас будет правильно принять это. Я осознаю, что у меня больше глупостей и слабостей и меньше реальных хороших качеств, чем у большинства людей. Я иногда размышляю об этом, хотя признаю, что слишком редко. Я всегда хочу начать действовать как мужчина, и разумный, каким, я думаю, я мог бы быть, если бы хотел. Могу ли я начать лучше, чем с заботы о своем состоянии для того, кого я люблю? Вы видели (я видел, что вы видели), что я непостоянен и глупо привязан к двадцати новым людям; но я не люблю их по-настоящему — я всегда любил вас постоянно: я хочу убедить вас и мир в том, что я всегда говорил вам, что любил вас больше, чем кого-либо. Если я когда-либо чувствовал что-то к чему-то, что, я знаю, может быть поставлено под сомнение, это, безусловно, была моя мать. Я считаю вас своим ближайшим родственником по ней, и я думаю, что никогда не смогу сделать достаточно, чтобы показать свою благодарность и привязанность к ней. По этим причинам не отказывайте мне в том, на что я положил сердце — в облегчении вашего состояния.

[Остальная часть этого письма отсутствует.]

(953) Это было раннее увлечение мистера Конуэя. Поскольку он выполнил пожелания и советы своих друзей на этот счет и сумел преодолеть свою страсть, он, вероятно, чувствовал, что в некоторой степени обязан мистеру Уолполу последующим счастьем своей жизни — браком с другим человеком. (Упомянутая леди — леди Кэролайн Фицрой, впоследствии графиня Харрингтон, чья сестра, леди Изабелла, тремя годами ранее вышла замуж за старшего брата мистера Конуэя, впоследствии графа и маркиза Хартфорда.)

381 Письмо 144 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 22 июля 1744 г.

Я знаю, мой дорогой друг, что давно не писал вам, но, право, это лишь потому, что мне нечего было вам сообщить. Вы знаете, что я люблю вас слишком сильно, чтобы мне было необходимо постоянно доказывать это; поэтому, когда у меня нет ничего, что стоило бы вашего внимания, я полагаюсь на вашу уверенность в моей дружбе. Но я никогда не позволю этому перерасти в небрежность, или, вернее, в лень, которая всегда готова отговорить меня от всего, что я должен делать; а написание писем — одна из первых обязанностей, которую даже самые лучшие люди позволяют вычеркнуть из своего обихода. Признаться, я чрезвычайно горжусь тем, что был столь исправным корреспондентом; ибо, помимо того, что с каждым днем все больше ненавидишь писать, трудно, согласитесь, поддерживать переписку такого рода с каким-либо воодушевлением, когда долгая разлука полностью лишает нас всех тех мелких обстоятельств жизни друг друга, которые и составляют душу писем. Мы вынуждены, подобно историкам, довольствоваться лишь великими событиями и, вместо того чтобы быть Горацием Манном и Горацием Уолполом, кажется, переписываемся, как Гвиччардини и Кларендон:

Discedo Alceus puncto Illius; ille meo quis! Кем, если не Каллимахом?

Кстати о написании историй и Гвиччардини; боже, как бы я хотел, чтобы Боккалини был жив! Никогда еще не было такой возможности для Аполлона высмеять целый ряд глупцов, как сейчас! Добропорядочный город Лондон, который, долгое время диктовавший свою волю правительству, теперь взялся верховодить в вопросах вкуса и словесности, назначил некоему Карту (954), якобитскому священнику, пятьдесят фунтов в год на семь лет за написание истории Англии; а четверо олдерменов и шестеро членов муниципального совета должны проверять его материалы и ход работы. Землемеры и смотрители городских сточных канав стали надзирателями за литературой! Безусловно, они думают, что история Англии — это не более чем «Обзор приходов» Стоу! Вместо того чтобы публиковать книги с грифом университета, их будут печатать, как белят церкви: «Джон Смит и Томас Джонсон, церковные старосты».

Но, брат-историк, вы удивитесь, что мне нечего сообщить, когда вся Европа бурлит от событий, и каждый день «беременен судьбой Катона и Рима». Но так оно и есть; я ничего не знаю; великий переход принца Карла через Рейн пока ничего не дал; более того, французские армии движутся к нему из Фландрии; и нам говорят, что наша армия переправляется через Шельду, чтобы атаковать графа де Сакса, теперь, когда мы сравнялись с ним силами благодаря нашим подкреплениям и его потерям. Тем временем, поскольку я являюсь по крайней мере одним из главных героев собственной политики, будучи в безопасности от любого вторжения, я собираюсь оставить всех своих ларов, то есть все свои древности, домашних богов и идолов, и отправиться в путешествие в Сибирь на шесть недель, где уже некоторое время пребывает милость моего отца, герцог Курляндский.

Лорд Мидлсекс собирается жениться на мисс Бойл (955), дочери леди Шеннон; у нее тридцать тысяч фунтов, и может быть столько же, если ее мать, простая вдова, не вздумает «нуджентизироваться» (956). Девушка невысока и некрасива, но великий ученый.

У молодого Черчилля родилась дочь от Фрази (957); мистер Уиннингтон называет это «опера-комик»; мать — оперная певица, бабушка — миссис Олдфилд.

Я должен рассказать вам об одном весьма необычном гравюрном оттиске, который раздает леди Берлингтон, с изображением ее дочери Юстон, с такой надписью:

Леди Дороти Бойл, некогда гордость, радость, утешение своих родителей, восхищение всех, кто ее видел, восторг всех, кто ее знал. Родилась 14 мая 1724 года, вышла замуж, увы! 10 октября 1741 года, и избавлена от величайших страданий 2 мая 1742 года.

Этот оттиск был сделан с портрета, написанного по памяти через семь недель после ее смерти ее глубоко скорбящей матерью, ДОРОТИ БЕРЛИНГТОН (958).

Я вынужден начать новый лист, чтобы вы не подумали, что мое письмо пришло от леди Берлингтон, раз оно так удачно заканчивается ее именем. Но разве это не самый печальный способ излить душу? Она сделала множество таких портретов: я не одобряю того, что она велела их гравировать, но, безусловно, надпись (959) прекрасна.

На днях ко мне подошел маленький, дерзкий субъект, этакий пти-метр, который заявил, что мы знакомы. Помните ли вы, как видели во Флоренции аббата Дураццо из Генуи? Так вот, это был он: очень щеголеватый и французский: впрочем, я буду с ним вежлив: я никогда не упускаю возможности проложить себе приятный путь обратно во Флоренцию. Мои дорогие Чьюты, ждите меня: думаю, первый же попутный ветер мира принесет меня к вам. Вы все так же любите Флоренцию? Меня — нет, я уверен, ибо вы никогда не пишете мне ни строчки. Вас бы позабавило величие нашей старой флорентийской красавицы, леди Картерет. Она одевается все экстравагантнее и с каждым днем становится все более близорукой: она не может сделать и шагу, не опираясь на одну из своих пожилых невесток. Лорд Твиддейл и лорд Батерст — ее неизменные камергеры. Она до сих пор не переварила свою обиду на Линкольна. На днях она гуляла с ним в Ренела-гарденс, и один испанский маркиз-беженец (960), который принадлежит к свите Картерета, но не совсем сведущ в «carte du pais», сказал моей леди, что лорд Линкольн обещал ему стать очень хорошим мужем для мисс Пелэм. Леди Картерет с энергичным акцентом ответила: «J'espere qu'il tiendra sa promesse!» Вот хорошая эпиграмма, которую сочинили о ней:

«Ее красота, подобно пиру из Писания, на который приглашенные так и не пришли, лишившись предназначенного гостя, была отдана старым и хромым».

Прощайте! Здесь гости; думаю, мне можно простить, что я заканчиваю на шестой странице.

(954) Томас Карт, трудолюбивый историк. Его основные труды — «Жизнь герцога Ормонда» в трех томах (фолио) и «История Англии» в четырех томах. Умер в 1754 году. — Д. [Первый, хотя и плохо написанный, считался доктором Джонсоном авторитетным трудом; а о последнем доктор Уортон замечает: «Вы можете читать Юма ради его красноречия, но Карт — это историк фактов».]

(955) Грейс Бойл, дочь и единственная наследница Ричарда, виконта Шеннона. Впоследствии стала фавориткой Фредерика, принца Уэльского, и умерла в 1763 году. — Д.

(956) См. выше, стр. 205. (Письмо 48)

(957) Примадонна в опере.

(958) Это неточная копия надписи на портрете леди Юстон, приведенной в примечании на стр. 329 этого тома. — Д. (Письмо 110, стр. 328/9)

(959) Говорят, что она принадлежит Поупу.

(960) Маркиз Табернего.

383 Письмо 145 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 6 августа 1744 г.

Я ничего не рассказываю вам о принце Карле, ибо вы должны слышать всю его историю так же скоро, как и мы: по крайней мере, гораздо раньше, чем она дойдет до самого севера и будет отправлена обратно в Италию. Из Фландрии ничего нет: мы наступаем, а они отступают — точно так же, как два месяца назад мы отступали, а они наступали: но хорошо быть запевалой в этой части мелодии. Лорд Стейр собирается в Шотландию: король стал удивительно благоволить к нему с тех пор, как тот принял решение об этой поездке. На днях он сказал: «Я хотел бы, чтобы лорд Стейр был во Фландрии! Генерал Уэйд — очень способный офицер, но он не расторопен». Я же в своей частной литании молю Господа, чтобы он не заразил его своей расторопностью.

Когда я впервые написал вам об опале де ла Шетарди, я не поверил этому; но, как видите, теперь это стало достоянием гласности. Что мне нравится, так это то, что ее российское Величество заставила свой любовный роман идти в ногу со своим публичным негодованием. Она послала требовать обратно свой портрет и другие подарки. «Другие подарки», безусловно, были любовными записками, браслетами, сплетенными из ее собственных волос — ибо я рассматриваю волосы московитского Величества в свете тех стульев, которые Гулливер сделал из вычесанных прядей императрицы Бробдингнега: из обрезков он сделал очень хорошие гребни с крупными зубьями. Вы знаете, что нынешняя императрица — настоящая амазонка: она перехватала всех своих гренадеров. Я хотел бы увидеть их любовь, переложенную на французскую оперу: характер де ла Шетарди вполне подходит для гражданских раздоров их сцены: а северная героиня, упрекающая его в их возмутительных трелях, создала бы восхитительный хаос из чувств, дерзости, галантности, презрения и визга. Первую оперу, которую я увидел в Париже, я не мог принять всерьез, а думал, что меня привели в «опера-комик». Три акта пьесы (961) были тремя отдельными интерлюдиями: о любви Антония и Клеопатры, Алкивиада и царицы Спарты, Тибулла и племянницы Мецената; плюс что-то о Цирцее, которую визжала мадемуазель Эрманс ростом в семь футов. Она была в черном, с букетом черных цветов (ибо на французской сцене гордятся приличиями) и без пудры: всякий раз, когда вы вдова, в беде или ведьма, вы должны отказаться от пудры.

У меня нет для вас новостей, и скоро будет еще меньше, ибо я собираюсь в Норфолк. Я оставался здесь, пока у меня не осталось ни одного знакомого: следующая волна смоет меня последним с доски. Я не хотел двигаться с места из-за страха перед новостями из Фландрии; но я убедил себя, что их не будет. Наша армия значительно превосходит армию графа де Сакса; кроме того, им нужно гарнизонировать десять крупных городов, что сведет их армию на нет; или же они должны оставить нам города, чтобы мы могли спокойно в них войти.

Я получил ваше письмо от 21 июля. Неужели ни я, ни ваш брат не сказали вам, что мы получили неаполитанскую табакерку (962)? Это было больше месяца назад: как я мог так забыть? Но я не слышал ни слова о футлярах, ни о ружьях лорда Конуэя, ни о семенах дыни лорда Хартингтона, о которых вы упоминаете, что отправили. Лесток давно прибыл, так что, конечно, футляры с ним не приходили: надеюсь, Мэтьюз их обнаружит. Пожалуйста, поблагодарите доктора Кокки особо за его книгу.

Мне также очень жаль из-за увольнения вашего отца; это было сделано мистером Уиннингтоном не самым любезным образом; в этом было нечто в точности похожее на нарушение обещания, данного моему отцу, которое попытались смягчить вежливой альтернативой, не являвшейся никакой альтернативой вовсе. Он был вынужден сделать это леди Тауншенд, которая питает непримиримую неприязнь ко всем людям моего отца; а поскольку она не меньше питает ее и к людям мистера Пелэма, она была столь же резка с Уиннингтоном по их поводу. У него самого нет принципов, а эти его «не-принципы» полностью управляются ее «не-принципами», которые являются «не-принципами» в высшей степени.

Я не знаю никого из ваших англичан. Я был бы в восторге от ваших «Воксхолл-етов»: какую фигуру должна изображать моя Грифона в такой романтической сцене! Недавно я читал стихи графа Суррея (963) времен Генриха VIII; он был влюблен в прекрасную Джеральдину из Флоренции; я подумываю написать под портретом Грифоны эти две строки из одного из его сонетов:

«Из Тосканы пришел достойный род моей леди, Прекрасная Флоренция была некогда ее древней резиденцией».

А затем эти:

«Ее красота от природы, ее добродетель свыше; Счастлив тот, кто может добиться ее любви!»

Я не знаю, что означает «of kinde», но, безусловно, это было нечто поразительно выразительное и галантное в те дни, раз сейчас это непонятно. Прощайте! Чьюты все еще чичисбеят?

(961) Думаю, это был «балет мира».

(962) Это был подарок мистеру Стоуну, секретарю герцога Ньюкасла.

(963) Генри Говард, сын герцога Норфолка. По обвинению в государственной измене, в которой он был явно невиновен, этот благородный воин и искусный поэт был признан виновным и в 1547 году, на тридцать первом году жизни, обезглавлен на Тауэр-Хилл. История умалчивает об имени прекрасной Джеральдины. — Э.

385 Письмо 146 Сэру Горацию Манну. Лондон, 16 августа 1744 г.

Я пишу вам за два или три дня, чтобы уладить свои дела — не потому, что я собираюсь жениться или умереть; но это нечто столь же плохое, если бы оно длилось так долго. Вы догадаетесь, что это может быть только поездка в Хоутон; но я делаю из этого такое же событие, как другие сделали бы из поездки на Ямайку. Действительно, я не запасаюсь пирожными, шляпными картонками, цитронной водой, картами и холодным мясом, как это делают сельские дамы после сессии. Мои сборы и дорожные заботы занимают очень мало места; только я сам и Патапан, мой лакей, баул и пара книг. Мой старый Том даже сократил расходы на мою поездку; он в Бате, латает остатки своего изношенного здоровья. Я всегда путешествую без компании; ибо тогда я следую своим собственным часам и настроениям, которые, как мне кажется, не очень-то приспособлены для того, чтобы быть запертыми в карете с кем-то еще. Вы знаете, правило Сент-Эвремона для победы над страстями состояло в том, чтобы потакать им; мое правило для поддержания душевного равновесия — никогда не оставлять его слишком надолго с другим человеком. Я обнаружил, что оно хочет идти своим путем, но я заставляю его идти своим путем в одиночестве. Именно такие размышления заставляют меня ненавидеть деревню: невозможно в одном доме с одной компанией быть всегда достаточно настороже, чтобы быть приятным, что следует делать, так как всегда ожидаешь этого от других. Если бы у меня был свой дом в деревне и я мог бы жить там время от времени один или часто менять компанию, я убежден, что мне бы это понравилось; по крайней мере, мне так кажется; ибо когда начинаешь размышлять, почему не любишь деревню, мне кажется, начинаешь почти любить размышлять в ней. Я очень часто чувствую, что начинаю исправлять в себе двадцать вещей, считая их нелепыми в моем возрасте; а затем, со своим духом причуд и глупости, я заставляю себя поверить, что это все благоразумие и что я хотел бы быть достаточно молодым, чтобы быть таким же бездумным и экстравагантным, как раньше. Но если я хоть что-то понимаю в этом деле, это все самообман. Я становлюсь старше и меньше люблю свои глупости — если бы это было не так, увы, бедные благоразумие и размышление!

Думаю, я достаточно исчерпал главу о себе. Теперь я поговорю с ВАМИ о другом парне, который заставляет меня смотреть на себя как на весьма совершенный характер; ибо, поскольку у меня мало достоинств от природы, и я лишь изредка случайно нахожу какую-нибудь завалявшуюся добродетель, у другого джентльмена, кажется, нет ни одного порока, вернее, ни одного злодейства, которое он не взращивал бы в себе и не методизировал с таким же усердием, с каким стоик — терпение. Действительно, его старания не пропадают даром. Этого старательного человека зовут Фредерик, король Пруссии. Пожалуйста, запомните на будущее: никогда не говорите о нем и Г. У. без того, чтобы отдать предпочтение последнему. На прошлой неделе мы все были встревожены! Он был под Прагой с пятьюдесятью тысячами человек, и в Богемии не нашлось никого, кто спросил бы его: «Что ты делаешь?» На этой неделе мы собрали сто тысяч венгров, не считая огромных ополчений и лояльного дворянства. Король Польши должен атаковать его на марше, а русские — напасть на Пруссию (964). Тем временем его письмо или обращение к народу Англии (965) было опубликовано здесь: это жалкое произведение! Его Вольтеры и его литераторы должны исправлять его труды, прежде чем они будут напечатаны. Небрежная песенка с небольшой долей чепухи время от времени не портит монарха; но писать манифесты хуже, чем самый низший клерк, содержащийся совместно двумя или тремя маркграфами, — это невыносимо!

Мы очень сильны во Фландрии, но все еще ожидаем, что в этой кампании ничего не сделаем. Французы так окопались, что атаковать их невозможно. Говорят об осаде Мобежа; не знаю, насколько это достоверно.

Брак лорда Мидлсекса решен, и бумаги подписаны. Она оказалась огромным состоянием; говорят, сто тридцать тысяч фунтов — какой фонд для создания опер!

Леди Картерет собирается в Танбридж — там спешат завести сына: ее единственный сын сошел с ума: около двух недель назад он был у герцога Бедфорда и был в своем уме, как всегда. В пять часов утра он разбудил герцога и герцогиню, весь в крови, с подолом сюртука, полным ушей: он был в конюшне и обрезал уши всем лошадям! Он заперт (966). Моя леди находится в медовом месяце своего величия: она живет в публичных местах, куда ее сопровождают старые щеголи двора ее мужа; красивые пожилые галантные кавалеры в белых париках, герцог Болтон (967), лорд Твиддейл, лорд Батерст и Чарльз Филдинг (968); а она вся в узлах, маленьких капюшонах и лентах. Ее брат сказал мне на днях: «Право, я думаю, моя сеthтра слишком часто посещает Ренела-гарденс». Лорда Помфрета они называют королем Станиславом, отцом королевы.

Я слышал восхитительный диалог, который был написан в армии о битве при Деттингене, но копию достать нельзя; я должен рассказать вам два или три штриха из него, которые я слышал. Пьеро спрашивает Арлекина: «Что дают генералам, которые не присутствовали на битве?» Арл.: «Им дают красный орден». Пьеро: «А что дают главнокомандующему (969), который одержал победу?» Арл.: «Его отставку». Пьеро: «Кто заботится о раненых?» Арл.: «Враг». Прощайте!

(964) Это намек на отступление короля Пруссии из Праги при приближении австрийской армии под командованием принца Карла Лотарингского. — Д.

(965) Говоря об этом обращении короля Пруссии, леди Херви в письме от 17-го числа говорит: «Я думаю, оно очень хорошо и очень искусно составлено для его целей и очень дерзко смущает нашего короля. Он, безусловно, очень хитрый принц, и я не могу не думать, что его проекты и его амбиции еще более обширны, чем люди сейчас себе представляют». — Э.

(966) После смерти отца этот сын унаследовал графский титул в 1763 году. Он умер в 1776 году, когда титул пресекся. — Э.

(967) Чарльз Полетт, третий герцог Болтон.

(968) Достопочтенный Чарльз Филдинг, третий сын Уильяма, третьего графа Денби; подполковник гвардии и камергер королевы Каролины. Умер в 1765 году. — Э.

(969) Лорд Стейр. — Д.

387 Письмо 147 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 1 сентября 1744 г.

Поздравляю вас с победой при Веллетри (970)! Я называю ее вашей, ибо вы — великая пружина всей этой войны. Я намерен опубликовать вашу биографию с приложением, которое будет содержать все письма к вам от принцев, кардиналов и великих людей того времени. Говоря о попытке принца Лобковица захватить короля Неаполя при Веллетри, я скажу: «О доле, которую наш герой имел в этом великом действии, см. Приложение, письмо кардинала Альбани, стр. 14». Вы больше не будете дорогим Мини, но Маноне, Великим Человеком; вы будете фигурировать вместе с Великим Паном и Великим Патапаном. Я хотел бы, чтобы вы, ваши лавры и ваши операции были на Рейне, в Пьемонте или в Богемии; и тогда принц Карл не переправился бы обратно через первый, принц Конти не продвинулся бы на три дня пути до Турина, а король Пруссии уже был бы напуган и не вошел бы в последнюю — все эти плохие новости навалились, чтобы уравновесить ваши неаполитанские триумфы. Вот война начинается снова! И, возможно, следующей зимой — второе издание Дюнкерка. Мы даже не смогли добиться смерти короля Франции, хотя он был так близок к ней. Он был в ужасном испуге и обещал епископу Суассонскому, что если останется жив, то покончит со своими женщинами (971). Человек со всеми этими коронами на голове, нападающий и тревожащий всех тех, что на головах других принцев, который является душой всей той разрухи и разорения, что были и будут распространяться по Европе в этой войне, торгуется вот так за свою кровавую жизнь и оценивает ее ценой одной или двух любовниц! И это был тот самый субъект, которого притащили в армию, чтобы снова прогнать храброго принца Карла за Рейн. Это точно такой же жалкий смертный (972), который притащил его обратно в Богемию — я забыл, в какой из его битв (973) было так, что когда его армия одержала победу, они не могли найти короля: он бежал целый день, не оглядываясь назад.

Благодарю вас за подробности сражения и список пленных: среди них есть некий дон Теодор Диамато Амор, кавалер с таким романтическим именем, что моя сестра и мисс Ленев живо интересуются его пленением; и обращаются к вам, так как слышали, что вы имеете такое влияние на принца Лобковица, чтобы добиться его освобождения. Если в нем есть испанская галантность в какой-либо пропорции к его имени, он немедленно приедет в Англию и поклянется быть их рыцарем.

Те стихи, что я послал вам о мистере Поупе, уверяю вас, не мои; я переписал их из газет; откуда я должен послать вам очень хорошую эпиграмму на дегтярную воду епископа Беркли:

«Кто смеет насмехаться над тем, что сделал благочестивый Клойн? Церковь восстанет и защитит своего сына; Она говорит нам, что все ее епископы — пастыри, а пастыри лечат своих гнилых овец дегтем».

Я нисколько не удивлен дурным настроением леди Уолпол по отношению к вам из-за гонца. Если бы негодование женщин не втягивало их в мелкие грязные пакости, их ненависть была бы очень опасной; но они выплескивают досуг, который у них есть на причинение вреда, в тысячах низостей, которые лишь разоблачают их самих.

Прощайте! Я ничего не знаю здесь, кроме публичной политики, о которой я уже говорил вам и о которой вы узнаете так же скоро, как и я.

Поблагодарите дорогого мистера Чьюта за его письмо; я отвечу на него очень скоро; но в деревне я вынужден позволить своему перу лежать под паром между письмами.

(970) Австрийцы разработали план застать врасплох неаполитанского короля и генерала при Веллетри, и их первая колонна проникла в город, но с подходом подкреплений они были отбиты со значительными потерями. — Э.

(971) 8 августа Людовик XV был схвачен в Меце, на марше в Эльзас, злокачественной гнилостной лихорадкой, которая прогрессировала так быстро, что через несколько дней на его жизнь уже не надеялись. Во время болезни он отослал свою правящую любовницу, герцогиню де Шатору. — Э.

(972) Король Пруссии.

(973) Битва при Мольвице.

388 Письмо 148 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Хоутон, 6 октября 1744 г.

Мой дорогой Гарри, мой лорд просит передать вам, как он обязан вам за ваше письмо, и надеется, что вы примете мой ответ за его. Скажу вам вот что: мы оба будем обязаны вам, если вы вложите увеличительное стекло в свои следующие письма; ибо два ваших последних были написаны таким миниатюрным почерком, что мы были вынуждены использовать все очки миссис Ленев, помимо старинных семейных очков для чтения, с помощью которых мой дед начинал псалом, чтобы разобрать, что вы нам написали. Кроме того, у меня есть новость для вас: сэр Роберт Уолпол, когда стал графом Орфордом, покинул министерство, а вместе с ним и дворец на Даунинг-стрит; что многие люди обнаружили три года назад, которые, не обладая вашей честностью, быстро заметили изменение его положения. Ваше письмо было таким же честным, как и вы; ибо, хотя оно было адресовано на Даунинг-стрит, оно не стало бы, как сделали бы другие письма, адресоваться нынешнему владельцу. Только подумайте, если бы это было так! Мелкость почерка немедленно поразила бы лорда Сэндиса мыслью о заговоре; ибо то, что он не смог прочитать с первого взгляда, он, безусловно, счел бы шифром.

Я выступаю на следующей неделе в сторону Лондона и уже начал отправлять свою тяжелую артиллерию вперед, состоящую из полудюжины книг и части моего белья: моя легкая кавалерия под командованием Патапана следует через неделю. Отряд гусар застал врасплох старую суку-лисицу вчера утром, которая потеряла ногу в прежнем сражении; а затем, получив известие о другом выводке, продвинувшемся до Дарсингема, лорд Уолпол приказал лошадям капитана Райли с сильным отрядом гончих догнать их; но при приближении наших войск враг ускользнул и теперь разбил лагерь на пустоши Секфорд, куда мы каждый час ожидаем приказа преследовать их.

Мой дорогой Гарри, это все, что я могу вам рассказать, и, к моей великой радости, которую вы должны мне простить, это столь же достойно памяти, как и любая часть Фландрской кампании. Я не желаю, чтобы вы были вовлечены в хоть сколько-нибудь большую славу, чем та, что у вас была. Я не стал бы любить остаток вас ни на йоту больше за то, что вы потеряли руку или ногу, и я так же полностью уверен в вашей храбрости, как если бы вы способствовали отсечению двадцати пар рук у французских офицеров. Слава Богу, у вас достаточно ума, чтобы довольствоваться тем, что вы не герой! хотя я не совсем забыл вашу экспедицию на гусарскую охоту в начале этой кампании. Пожалуйста, больше никаких таких вылазок. Я не знаю никого, кого бы вы порадовали подарком такой дичи — что касается меня, фрагмент старейшего гусара на земле никогда не занял бы места в моем музее — они недостаточно антикварны; а что касается живого, должен сказать вам, что мой енот мне нравится бесконечно больше.