«The International Magazine: Литература, искусство и наука (Июнь 1851)»

"Where England vied with France in pride

On the famous field of gold."

Музыка, которая была одним из главных удовольствий его светской жизни, продолжала утешать и радовать его до самого конца. К управлению органом и хором он проявлял величайший интерес, и через окно, выходившее из его спальни на главный алтарь, часто можно было слышать его голос, сопровождающий пение монахов. Его слух никогда не подводил его, если кто-то брал неверную ноту, и он часто бормотал имя виновника с добавлением «hideputa bermejo» или другого эпитета, который отдавал скорее солдатом, чем святым. Герреро, капельмейстер из Севильи, преподнес ему свою книгу месс и мотетов, и он приказал исполнить одну из них в своем присутствии. Когда она закончилась, он заметил своему духовнику, что Герреро — хитрый вор; и, просматривая произведение, он указал на плагиат, которым оно изобиловало, и назвал композиторов, чьи работы подверглись разграблению.

Сложив с себя скипетр, Карл решил больше не иметь личного отношения к мирским делам. Просители, которые поначалу осаждали его убежище, вскоре перестали беспокоить его, обнаружив, что их направляют к принцессе-регенту в Вальядолид или к королю во Фландрию. Он отказывался уделять внимание делам за пределами монастырских стен, если только они не касались интересов его детей или церкви. Однако его сын и дочь часто спрашивали его совета, и курьеры часто курсировали между Юсте и дворами. Но в государственное покровительство он никогда не вмешивался, за исключением двух случаев, когда он рекомендовал дело одной каталонской дамы благосклонному вниманию инфанты и просил о пожаловании рыцарского ордена ветерану-соратнику.

Религиозные обряды теперь составляли дело его жизни, и он совершал это дело со своей обычной методичностью и регулярностью. Ни один восторженный послушник не был более заботлив в буквальном исполнении каждого закона своего устава. В первое воскресенье своего пребывания в монастыре, направляясь на торжественную мессу, он заметил, что монах, кропивший святой водой, замешкался, когда подошла его очередь. Взяв кропило из его рук, он обильно окропил свое лицо и одежду, сказав, возвращая инструмент: «Вот так, отец, вы должны делать это в следующий раз». Другой монах, предлагая ему дароносицу для целования с такой же нерешительностью, он взял ее в руки и не только горячо поцеловал, но и приложил к своему лбу и глазам с истинным восточным благоговением. Хотя у него было разрешение на еду перед причастием, он никогда не пользовался им, кроме случаев крайней слабости; и он всегда слушал две мессы в дни, когда принимал евхаристию. В Пепельную среду он требовал, чтобы все его домочадцы, вплоть до последнего кухонного мужика, причастились, и в этих случаях он стоял на верхней ступени алтаря, чтобы убедиться, что все на месте. Для блага своих фламандцев у него был капеллан из их страны, который жил в Харандилье и приходил в установленное время, когда его паства собиралась на исповедь. Сам император обычно слушал мессу из окна своей спальни, выходившего в церковь; но на повечерии он поднимался на хоры к отцам и молился благочестивым и слышимым тоном в своей трибуне. Во время Великого поста, который дважды приходился на время его пребывания в Юсте, он регулярно появлялся на своем месте на хорах по пятницам, когда у братии было принято совершать дисциплинарные упражнения публично; и по окончании назначенных молитв, погасив свечу, которую он, как и остальные, держал в руке, он бичевал себя с такой искренностью, что бич был окрашен кровью, а присутствующие были необычайно назидаемы. В Страстную пятницу он выходил во главе своего домохозяйства, чтобы поклониться святому кресту; и хотя он был так немощен, что его почти несли люди, на которых он опирался, он настаивал на том, чтобы трижды простереться на земле, по обычаю монахов, прежде чем прикоснуться губами к благословенному символу. Праздник святого Матфея, день его рождения — день великих событий в его жизни — он всегда праздновал с особым благочестием. Он появлялся на мессе в парадном одеянии, надев орден Золотого руна; а во время оффертория он выходил вперед и выражал свою благодарность Богу крупным пожертвованием. Церковь была переполнена незнакомцами; и толпа, которая не могла попасть внутрь, была так велика, что одну проповедь читали снаружи, в то время как другая произносилась перед императором и его домочадцами внутри.

С монахами, своими хозяевами, Карл жил на самой дружеской и фамильярной ноге. Когда визитаторы ордена совершали свой трехлетний инспекционный визит в Юсте, они с полным уважением представили ему, что его величество — единственный обитатель монастыря, к которому у них есть претензии; и они умоляли его прекратить те благодеяния, которые он имел обыкновение оказывать братии и которые устав святого Иеронима не позволял его детям принимать. Он знал всех отцов по имени и в лицо и часто беседовал с ними, а также с приором. Одним из его любимцев был мирянин по имени Алонсо Мударра, некогда человек знатный и родовитый, а ныне работающий над своим спасением на скромном посту монастырского повара. У этого достойного человека была единственная дочь, которая не разделяла отцовского презрения к мирским вещам. Когда она приехала с мужем навестить его в Юсте, фра Алонсо, облаченный в свой самый грязный фартук, обратился к ней так: «Дочь моя, узри мой праздничный наряд; послушание — теперь мое сокровище и моя гордость; к тебе же, в твоих шелках и суете, я питаю глубокую жалость». Сказав это, он вернулся на кухню и больше никогда не хотел ее видеть: усилие святости, которому он, по-видимому, обязан своим местом в хрониках ордена.

Император однажды беседовал со своим духовником Реглой, когда тот священник решил заговорить, в свойственном его сану ханжеском тоне, о великом нежелании, которое он испытывал, принимая пост с такой тяжелой ответственностью. «Никогда не бойся, — сказал Карл несколько злорадно, словно осознавая, что имеет дело с лицемером, — до того, как я покинул Фландрию, четыре доктора целый год занимались облегчением моей совести; так что тебе не за что отвечать, кроме того, что происходит здесь».

Когда он завершил год пребывания в монастыре, между ним и магистром послушников произошла добродушная шутка о том, что теперь ему пора принять постриг; и впоследствии он говорил, что его удержало от принятия обетов ордена и становления монахом всерьез только состояние здоровья. День святого Власия 1558 года, годовщина его прибытия, был проведен как праздник и отмечен мессами, Te Deum, процессией отцов и проповедью Вильяльвы. Во второй половине дня император устроил роскошный пир для всего монастыря в полях, так как у братии было принято отмечать любое пополнение в своих рядах пикником. Сельские жители из окрестностей Пласенсии прислали множество куропаток и козлят, чтобы помочь пиру, который также был оживлен присутствием фламандских слуг, мужчин и женщин, и других его приближенных из деревни Куакос. Приор обеспечил более долговечную память об этом дне, открыв новую книгу для имен братьев, принятых в монастырь, на первом листе которой император вписал свое имя — автограф, который оставался гордостью архивов до их уничтожения драгунами Бонапарта.

У удалившегося от дел императора было немного посетителей в его уединении; и из них Хуан де Вега, президент совета Кастилии, был единственной персоной на высоком посту. Он был прислан принцессой-регентом, по-видимому, чтобы следить за тем, чтобы к ее отцу провинциальные власти относились с должным вниманием. Но со своими соседями, великими и малыми, Карл жил в состоянии согласия, которое было бы хорошо для мира, если бы он смог поддерживать его со своими собратьями-властителями христианского мира. Немногие дворяне и джентльмены Веры были любезно приняты, когда приходили засвидетельствовать свое почтение в Юсте. Оропеса и его братья часто выезжали из Харандильи, чтобы справиться о здоровье своего бывшего гостя. Из Пласенсии приехал еще более выдающийся и не менее желанный гость, Луис де Авила, командор-майор Алькантары. Долгое время будучи fidus Achates императора, этот солдат-придворный приобрел значительную славу, став его Квинтом Курцием. Его «Комментарии о войнах против протестантов Германии», впервые опубликованные в 1546 году, были несколько раз переизданы и уже переведены на латынь, французский, фламандский, английский и итальянский языки. Женившись на богатой наследнице Суньиг, он теперь жил в лавровом покое в Пласенсии, в том прекрасном дворце Мирабель, который до сих пор является одним из главных украшений прекрасного города. Мемуары о кампаниях в Африке, которые, как говорят, он оставил в рукописи, были, возможно, занятием его досуга. Карл всегда принимал своего историка с добротой, и характерно для того времени, что знаком особого расположения было отмечено то, что он приказал оставить для него каплуна со своего собственного хорошо снабженного стола. Может показаться странным, что удалившийся от дел принц, который никогда не был любителем парадов, не нарушил церемониальный закон, который осуждал монарха есть в одиночестве. Но мы должны помнить, что он был испанцем, живущим среди испанцев; и что почти столетие спустя сила форм была еще настолько сильна, что великий министр Франции, когда ему больше всего не хватало кораблей, предпочитал, чтобы испанский флот отступил от блокады Ла-Рошели, чем чтобы адмирал носил свою грандскую шляпу в присутствии Самого Христианнейшего короля.

Император любил обсуждать свои подвиги с ветераном, который разделял и записывал их. Однажды, в ходе такой беседы, дон Луис сказал, что приказал расписать потолок своего дома фреской с изображением битвы при Ренти и французов, бегущих перед солдатами Кастилии. «Не так, — сказал Карл, — пусть художник изменит это, если может; ибо это было не стремительное бегство, а почетное отступление». Это было не менее откровенно, учитывая, что французские историки приписывают победу своей стороне. Учитывая, что сражение произошло всего за три или четыре года до того, как, как говорят, была написана картина, возможно, что Ренти было заменено названием какого-то другого, менее сомнительного поля боя. Но Луис де Авила был легковерен, когда дело касалось чести Кастилии, и вполне может считаться способным приписать успех не тому счету, когда он не постеснялся записать в своей книге, что чудо Аялона повторилось при Мюльберге. Несколько лет спустя герцога Альбу, который был в той битве, французский король спросил, заметил ли он, что солнце остановилось. «Я был так занят в тот день, — сказал старый солдат, — тем, что происходило на земле, что у меня не было времени заметить, что происходило на небе».

Анекдот об Авиле и его господине, хотя и не относящийся к периоду их уединения в Эстремадуре, можно рассказать здесь, поскольку он служит для того, чтобы показать характеры двух людей. За несколько лет до своего отречения Карл развлекал досуг в своей больной комнате, сделав прозаический перевод забытой аллегорической поэмы Оливье де ла Марша «Le Chevalier deliberé». Затем он нанял Фернандо де Акунью, литератора, прикомандированного к саксонскому двору, чтобы тот превратил его труды в кастильские стихи, и, наконец, передал их Вильяму Ван Мале, одному из камер-юнкеров, сказав ему, что он может опубликовать их для своей собственной выгоды. Авила и другие испанцы, услышав об этой уступке, злобно выказали величайшую зависть к удаче фламандца; историк, в частности, в своем качестве автора, уверял императора, что публикация не может не принести прибыль в пятьсот крон. Желание печататься, которое, более или менее развитое, существует у каждого пишущего человека, будучи таким образом стимулировано предположением, что удовлетворение этого желания будет означать оказание услуги, которая ничего ему не стоит, Карл стал нетерпелив увидеть свои размышления в печати. Настаивая на том, чтобы его щедрость была принята немедленно, он не обращал внимания на робкие намеки Ван Мале относительно риска и расходов этой спекуляции; и конец был таков, что бедняге пришлось заплатить Жану Стилсу за печать и публикацию двух тысяч экземпляров книги, которая сейчас является редкой, вероятно, потому, что большая часть тиража перешла от издателя к кондитеру. Острота со стороны Авилы была тем более злой, что жертва перевела для него его «Комментарии» на латынь. Однако это составляет предмет приятного письма, в котором Ван Мале жалуется на неоправданные ожидания, вызванные в уме императора его «ветреными испанцами», и с грустью ожидает сбора урожая из одной лишь соломы и мякины.

Не только посещениями Юсте знатные подданные императора свидетельствовали свое почтение. К его воротам пригоняли мулов, нагруженных более существенными знаками лояльности и привязанности. Граф Оропеса держал его стол снабженным дичью из лесов и холмов; а прелаты Толедо, Мондоньедо, Сеговии и Саламанки предлагали подобные доказательства того, что они не забыли дарителя своих митр. Иеронимиты из Гваделупы, богатые овцами и быками, присылали телят, ягнят, откормленных хлебом, и изысканные фрукты; а от его сестры Катарины, королевы Португалии, каждые две недели приходил запас консервов и белья.

Только жители деревни Куакос составляли исключение из уважения, которым пользовался их императорский сосед. Хотя они получали большую часть из ста дукатов, которые он ежемесячно выделял на благотворительные цели, они ловили форель в прудах, которые были созданы для его обслуживания в Гарганта-ла-Олья; и они загоняли его коров в приходский загон всякий раз, когда те забредали за пределы своих законных пастбищ. Один малый, продав урожай со своей вишни по двойной цене императорскому поставщику, обнаружив, что его не собрали в течение нескольких дней, воспользовался случаем, чтобы продать его второй раз другому покупателю, который, конечно, не оставил ничего, кроме голых веток законному владельцу фруктов. Утомленный этими досадами, император пожаловался президенту Кастилии, который сделал районному судье, некоему лиценциату Мурге, строгий выговор, который тот, в свою очередь, обрушил на непокорных деревенских жителей. Несколько преступников были арестованы; но пока кастильское правосудие шло своим неспешным чередом, некоторые из них, будучи родственниками монахов Юсте, под влиянием своих друзей при дворе добились того, чтобы сам император ходатайствовал о смягчении приговора.

К своим слугам Карл был добрым и снисходительным господином. Он терпеливо сносил повара Адриана, хотя тот забывал добавлять корицу, которую он любил, в блюда; и довольствовался лишь мягким увещеванием пекаря Пелайо, который напивался и запускал свою печь, результатом чего был подгоревший хлеб, который сильно испытывал беззубые десны его господина. Его старые военные привычки, однако, все еще прилипали к нему, и, хотя он был мягок в манере принуждения, он был своего рода педантом в поддержании дисциплины своего домохозяйства и монастыря. Не утратил он и той любви к мелкой экономии, которая заставляла его сидеть с непокрытой головой под дождем за стенами Наумбурга, прижимая под мышкой новую бархатную шапку, пока ему не принесли старую из города. Заметив во время своих прогулок или из окна, что некая корзина ежедневно ходит между его садом и садом монахов, он заставил Морона провести расследование, которое привело к безобидному открытию, что его фламандцы имели обыкновение обменивать баклажаны у иеронимитов на лук. Его также беспокоили подозрительные сборища молодых женщин у монастырских ворот, которые стояли там, сплетничая под предлогом получения милостыни. Когда визитаторы совершали свои обходы, он поэтому довел этот вопрос до их сведения. Результатом жалобы стало то, что монастырскую милостыню было приказано раздавать определенными порциями алькальдам различных деревень для распределения на месте; и, более того, глашатай прошел по неровной, извилистой улице Куакоса, сделав нелюбезное провозглашение, что любая женщина, которая будет найдена ближе к Юсте, чем определенная молельня, примерно в двух выстрелах из ружья от ворот, будет наказана сотней ударов плетью.

В сентябре 1557 года император принял визит своих сестер, королев Элеоноры и Марии. Эти королевские вдовы, уставшие от Гвадалахары, ее непреклонного герцога и хлопотного алькальда, снова искали место для жительства. Они обратили свои взоры на берега Гвадианы и теперь направлялись к той границе Португалии. Поскольку ни монастырь, ни дворец Юсте не были достаточно удобны для их приема, они жили в Харандилье в качестве гостей Оропесы. Расстроенное здоровье королевы Франции сделало путешествие из замка в монастырь, хотя и совершенное в носилках, настолько утомительным для нее, что она совершила его только дважды. И сил ее брата не хватило, чтобы позволить ему нанести ответный визит своей любимой сестре. Но королева Мария была на семь лет моложе и все еще обладала большой долей той энергии, которая поразила Роджера Асхэма, когда он встретил ее скачущей в Тонгерен, далеко впереди своей свиты, хотя это был десятый день, который она провела в седле. Поэтому она садилась на лошадь почти каждый день и скакала через увядающий лес, чтобы побеседовать с отшельником в Юсте. Через две недели королевы со скорбью простились с братом и продолжили свой путь в Бадахос, куда инфанта Мария Португальская, дочь королевы Элеоноры, прибыла из Лиссабона, чтобы принять их. После этой встречи, которой суждено было стать последней, королевы вернулись в маленький городок Талаверилья, на голых равнинах Мериды, где они решили обосноваться. Но они не нашли там постоянного города. Через несколько недель Элеонора была охвачена лихорадкой, которая унесла ее 25 февраля 1558 года, на шестидесятом году жизни. Когда император услышал о ее болезни, он отправил Луиса Кихаду ухаживать за ней; но она уже покоилась, прежде чем майордом достиг Талаверильи. Королева Мария вернулась с Кихадой в Юсте. Поскольку ее здоровье было сильно подорвано, а император не мог покинуть монастырь, в этот раз ее разместили в его покоях. Через восемь дней она в последний раз попрощалась с ним и удалилась в Сигалес, деревушку в двух лигах к северу от Вальядолида, венчающую покрытый виноградниками холм на западной стороне долины Писуэрги.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[7] Сандоваль говорит, что он уехал 4 ноября; Кабрера — что 1-го; а Сигуэнса называет концом октября время его отъезда.

Из «Household Words».

НАШ ПРИЗРАЧНЫЙ КОРАБЛЬ СРЕДИ ЛЬДОВ.

Вон там берег Норвегии; скоро мы будем у Шпицбергена. «Призрак» снаряжен для арктической экспедиции с инструкциями найти путь через северо-запад к Берингову проливу и захватить Южный полюс по пути домой. Прямо сейчас мы держим курс строго на север, и вон там берег Норвегии. С этого берега триста лет назад отправился Хью Уиллоби; первый из наших соотечественников, проложивший скованный льдом путь в Катай. Два года спустя его корабли были найдены в гавани Арзина в Лапландии какими-то русскими рыбаками; рядом с ними и вокруг них Уиллоби и его спутники — семьдесят мертвецов. Корабли были загружены их замерзшими экипажами и отплыли в Англию; но, «будучи неисправными, как предполагается, из-за их двухлетней зимовки в Лапландии, затонули по пути вместе с мертвецами и теми, кто их вез».

Вокруг нас теперь плавает лед, а вот кит пускает фонтан; кит, причем совсем рядом со Шпицбергеном. Когда Шпицберген был впервые открыт, в добрые старые времена, китов здесь было в изобилии; тогда сотня голландских кораблей могла работать в толпе, и лодки могли толкаться друг с другом, и единственным, чего не хватало, было место для хранения всей продукции промысла. Теперь один корабль может иметь все поле в своем распоряжении и отправиться домой с неполным грузом. В добрые старые времена это было весело; не было нужды крейсировать. Медные котлы и бойлеры были установлены на острове, и маленьким колониям вокруг них в рыболовный сезон не оставалось ничего, кроме как буксировать китов лодкой так быстро, как они требовались для котла. Неудивительно, что на столь завидную землю Тома Тидлера претендовали все, кто любил золото и серебро. Англичане называли ее своей, ибо они первыми начали ловить рыбу; голландцы говорили: нет, остров был открыт ими; датчане, гамбуржцы, бискайцы, испанцы и французы предъявляли свои претензии; и, наконец, было решено произвести раздел. Многочисленные бухты и гавани, изрезавшие побережье, были разделены между соперничающими нациями; и по сей день многие из них носят соответствующие названия, такие как Английская бухта, Датская бухта и так далее. Есть одна бухта с могилами, названная Скорбью. Ибо рыбакам казалось наиболее желательным, если возможно, основать на этом острове постоянные поселения, и русские предлагали осужденным преступникам жизнь и помилование, если они перезимуют на Шпицбергене. Они согласились; но, увидев ледяные горы и штормовое море, раскаялись и вернулись, чтобы встретить смерть, свободную от пыток. Голландцы соблазняли свободных людей высокими наградами, чтобы те попробовали опасный эксперимент. Один из их жертв оставил дневник, в котором описывает свои страдания и страдания своих товарищей. Их рты, говорит он, стали такими болезненными, что, если у них была еда, они не могли есть; их конечности были опухшими и парализованными от мучительной боли; они умирали от цинги. Те, кто умер первыми, были положены в гробы своими умирающими друзьями; весной нашли ряд гробов, в каждом из которых лежал человек; два человека без гробов, бок о бок, лежали мертвыми на полу. Дневник рассказывал, как однажды следы медведя возбудили их надежду на свежее мясо и поправку здоровья; как с фонарем двое или трое хромали по следу, пока свет не погас, и они вернулись в отчаянии умирать. Мы могли бы также рассказать о восьми английских моряках, случайно оставленных на Шпицбергене, которые дожили до возвращения и рассказали свою зимнюю сказку; но впереди нас ждет долгий путь, и мы не должны задерживаться в дороге. Что касается наших китобоев, то едва ли стоит рассказывать, что множество китов уменьшалось по мере того, как продолжалась бойня, пока стало невозможно держать котлы полными. Китов приходилось искать судам, и после этого не стоило везти ворвань на Шпицберген для варки; и разные нации, увезя свои котлы домой, оставили оборудование тех рыболовных станций гнить.

Берегись. Раздается шум, похожий на гром, и гора раскалывается пополам. Верхняя половина с грохотом и скрежетом обрушивается в море, и за ней следуют потоки воды. Море вытесняется могучей грудой; оно бурлит и разбрасывает облако брызг; оно устремляется назад и с силой бьет о берег. Гора поднимается из своей ванны, раскачиваясь из стороны в сторону, пока вода стекает по ее могучим бокам; теперь она довольно спокойна, выпуская треск, когда воздух выходит из ее полостей. Это айсберг, и именно так образуются все айсберги. Горы льда, образованные дождем и снегом — величественные арктические ледники, подмытые морем или из-за накопления потерявшие равновесие — обрушиваются при малейшем провоцировании (возможно, от крика), и там, где они плавают, как этот черно выглядящий малый, им нужна глубокая вода. Этот айсберг в высоту около девяноста футов, и надлежащий баланс требует, чтобы масса в девять раз больше видимой части была погружена. Айсберги, которые мы видим вокруг нас сейчас, возвышаются на двести футов над уровнем воды.

Над головой полно водоплавающих птиц; на берегу или на льду — медведи, лисы, северные олени; а в море — бесчисленные животные. Мы не увидим так много жизни возле Северного полюса, это точно. Стоило бы высадиться на островок там, возле Фогель-Санга, чтобы нанести визит гагам. Их гнезда так многочисленны, что невозможно не наступить на них. Когда голодная лиса заставляет утку покинуть свои яйца, она покрывает их пухом, чтобы они не остыли во время ее отсутствия, и, более того, склеивает пух в футляр с помощью секрета, предоставленного ей Природой для этой цели. Брошенные яйца в безопасности, ибо этот секрет имеет запах, очень неприятный для носа злоумышленника.

Мы все еще плывем на север, среди ледяных полей, границы которых не выходят за пределы нашего зрения с марса — это «льдины»; между ними мы находим легкий путь, это честный «ледяной путь». В чистом небе на севере полоса светлого белого света — это отражение от ледяной поверхности; это «ледяной отблеск» на языке этих морей. Блеск от снега желтый, в то время как открытая вода дает темное отражение.

Все еще на север; но теперь мы в тумане, лед доставляет хлопоты; поднимается шторм. Если бы у нашего корабля были деревянные борта, они бы трещали, и если бы у нее был колокол, он бы звонил; если бы мы кричали друг другу, мы бы не услышали, море в ярости. С дикой силой его буруны обрушиваются на нагроможденную стену битого льда, который скрежещет, напрягается и яростно сражается с водой. Это «пак», край большого ледяного поля, разбитого зыбью. Пробиваться через паковый лед в шторм — дело опасное и захватывающее.

Теперь лед виден, насколько хватает глаз, это «ледяное поле». Массы вытеснены вверх, как колоссальные надгробия со всех сторон; наши моряки называют их «торосами»; кое-где битый лед обнажает большие «полыньи». Пойдем ли мы дальше? На это поле в 1827 году Парри отправился со своими людьми, чтобы достичь Северного полюса, если это будет возможно. С санями и переносными лодками они трудились, пробираясь через снег и торосы; спуская свои лодки через большие полыньи. С крепкими сердцами, не устрашенные трудом или опасностью, они смело шли вперед, хотя постепенно лидерам экспедиции стало ясно, что они почти как мыши в клетке на беговой дорожке, тратя много ног для малой выгоды. Лед плыл на юг вместе с ними, пока они шли на север; все же они шли дальше. Спя днем, чтобы избежать бликов и получить больше тепла во время отдыха, и путешествуя ночью — дни и ночи часовщиков, ибо это был один полярный день — люди вскоре перестали отличать полдень от полуночи. Великим событием одного дня в этой унылой пустыне было обнаружение двух мух на ледяном торосе; они, говорит Парри, сразу стали темой нелепой важности. Вскоре, после двадцати трех миль ходьбы, они продвинулись вперед только на одну милю, так как лед усердно проплыл двадцать две мили в противоположном направлении; а затем, пройдя вперед одиннадцать миль, они обнаружили, что находятся в трех милях позади того места, откуда начали. Отряд, соответственно, вернулся, не достигнув полюса, не достигнув восемьдесят третьей параллели, за достижение которой правительство назначило награду в тысячу фунтов. Они достигли параллели восемьдесят два градуса сорок пять минут, что было и остается самой северной точкой, на которую ступала нога человека. Из этой точки они вернулись. В тех высоких широтах они столкнулись с явлением, обычным в альпийских регионах, а также на полюсе — красным снегом. Красный цвет вызван обилием крошечного растения, низкого развития, последнего обитателя на границах растительного царства. Более интересной для моряков была толстая медведица, которую они убили и сожгли с рвением, о котором пришлось пожалеть; ибо, достигнув судоходного моря и пробившись на своих лодках к острову Стол, где были оставлены некоторые камни, они обнаружили, что медведи съели весь их хлеб, на что люди согласились, что «Брюин теперь в расчете с ними». Островок рядом с островом Стол — оба они просто скалы — является самой северной открытой землей. Поэтому Парри применил к нему имя лейтенанта — ныне сэра Джеймса — Росса. Этот комплимент сэр Джеймс Росс признал самым решительным образом, открыв со своей стороны на другом полюсе самую южную землю, которую когда-либо видели, и дав ей имя Парри: «Горы Парри».

Вполне вероятно, что при таких обстоятельствах, которые впоследствии рекомендовал сэр У. Парри, добраться до Северного полюса этим путем было бы несложно. Тогда (особенно если верно, как многие полагают, что вокруг самого полюса существует область открытого моря) нам, возможно, будет так же легко достичь Берингова пролива, двигаясь по прямой линии через Северный полюс, как и пробираясь через проливы и заливы к северу от Америки.

Мы меняем курс, пока не увидим часть скованного льдами восточного побережья Гренландии — остров Шеннон. Где-то в этом месте, на семьдесят пятой параллели, находится самая северная часть этого побережья, известная нам. Полковник — тогда еще капитан — Сэбин на судне «Грайпер» высадился там для проведения магнитных и других наблюдений; с той же целью он ранее посещал Сьерра-Леоне. Вот в чем мы отличаемся от наших предков. Они снаряжали отважных моряков на поиски золотой руды или кратчайшего пути в Катай, рискуя жизнью, но наш риск оправдан стремлением к знаниям, ради высочайшего служения, которое только может быть оказано человечеству в наши дни.

Прежде чем покинуть северные моря, мы не должны забыть упомянуть плавание к северу от Шпицбергена в 1818 году капитана Бьюкенена на судне «Доротея» в сопровождении лейтенанта Франклина на «Тренте». Это было первое плавание сэра Джона Франклина в арктические регионы. Данная экспедиция стала темой восхитительной книги капитана Бичи.

На пути к южной оконечности Гренландии мы проходим недалеко от мыса Норд, одной из точек Исландии. Исландия, как мы знаем, является центром вулканического региона, противоположными точками окружности которого служат Норвегия и Гренландия. В связи с этой областью существует примечательный факт: под воздействием подземных сил значительная часть Норвегии и Швеции медленно поднимается. В то время как Гренландия на западном побережье постепенно погружается в море, Норвегия поднимается со скоростью около четырех футов в столетие. В Гренландии это опускание настолько хорошо известно, что местные жители никогда не строятся у самой кромки воды, а моравским миссионерам не раз приходилось переносить дальше вглубь суши шесты, на которых покоятся их лодки.

Наш «Призрачный корабль» теперь уверенно идет вдоль западного побережья Гренландии в Девисов пролив. Мы замечаем, что на этом западном побережье льда гораздо меньше, чем на восточном. Это общее правило. Не только конфигурация проливов и заливов, но и вращение Земли с запада на восток заставляют здешние течения направляться к западу и омывать западные берега, в то время как на восточные они почти не воздействуют. Мы пересекаем Девисов пролив среди «бесконечного числа великих стран и ледяных островов»; там, недалеко от входа, мы находим Гудзонов пролив, который нас сейчас не интересует. Острова, вероятно, отделяют этот хорошо известный канал от Фробишерова пролива к северу от него, который еще не исследован. Здесь давайте вспомним флот из пятнадцати парусников под командованием сэра Мартина Фробишера в 1578 году, который метался и терял друг друга среди льдов. Вспомним, как экипаж «Анны Фрэнсис» в той экспедиции построил пинас, когда их судно наткнулось на скалу, хотя им не хватало основных балок и гвоздей. Как они соорудили импровизированную кузницу и «ради облегчения изготовления гвоздей были вынуждены разломать на части свои щипцы, решетку для жарки и кочергу». Как мастер-капитан Бест на этом хрупком суденышке, скрепленном несовершенными балками, удерживаемыми вместе переделанными решеткой и кочергой, продолжал исполнять свой долг и «отправился вверх по проливам, как и было задумано ранее». Как разразился ужасный шторм, флот разделился, и бесстрашного капитана буксировали «в его маленьком пинасе на корме «Майкла» сквозь бушующие моря; ибо суденышко не могло принять или спасти и половины своей команды». «Щипцы, решетка и кочерга» прослужили лишь столько минут, сколько было абсолютно необходимо, ибо «как только пинас подошел к борту корабля и люди перешли на него, он тут же развалился и пошел ко дну у кормы корабля вместе со всем имуществом бедных людей».

Теперь, когда мы плывем вверх по проливу, исследованному через несколько лет после этих событий мастером Джоном Дэвисом, как гордо мы вспоминаем его как достойнейшего предшественника тех его и наших соотечественников, которые с тех пор прошли по его следам. И мы не должны обойти вниманием печальную судьбу мастера Джона Найта в 1606 году, которого на судне «Хопвелл» затерло среди огромных ледяных масс с чудовищным прибоем, руль был сбит, корабль наполовину полон воды у входа в эти проливы. Надеясь найти гавань, он отправился исследовать большой остров и высадился, оставив двух человек сторожить лодку, в то время как сам с тремя матросами и помощником капитана ушел и скрылся за холмом. Тринадцать часов сторожа оставались на посту; у одного была труба, ибо он был трубачом, у другого — ружье. Они часто и громко трубили, стреляли, но ответа не было. Они всю ночь прождали на берегу возвращения своего капитана и его группы, «но они так и не вернулись».

Сезон близится к концу. По мере нашего продвижения море дымится, как известковая печь, его покрывает «морозный туман». Вода, остывающая менее быстро, сейчас теплее окружающего воздуха и вследствие этого испаряется. К тому времени, как наше судно достигает Баффинова залива, все еще двигаясь вдоль побережья Гренландии, в дополнение к старым льдинам и айсбергам вода оказывается забита «блинчатым льдом». Это молодой лед, когда он только начинает схватываться на поверхности. Он кажется вполне безобидным, но ужасно засоряет корабли. Он липнет к их бортам, как патока к крыльям мухи; скапливаясь неравномерно, он нарушает равновесие и мешает усилиям рулевого. Скалы на побережье Гренландии раскалываются с громкими взрывами, и обрушиваются новые айсберги. С айсбергами мы скоро распрощаемся; они встречаются только там, где есть побережье, на котором могут образовываться ледники; они ни на что не годны, кроме как для получения пресной воды для судов; вскоре повсюду будут только ледяные поля, паковый лед и соленый лед.

Теперь мы в Баффиновом заливе, исследованном в ходе плаваний Байлота и Баффина в 1615–1616 годах. Когда в 1817 году сильное движение гренландских льдов заставило многих поверить, что северные проходы окажутся сравнительно свободными, и когда вследствие этого впечатления сэр Джон Барроу преуспел в организации того курса современных арктических исследований, который продолжается и по сей день, сэр Джон Росс был первым, кого отправили на поиски северо-западного прохода. Бьюкенен и Парри получили задание одновременно попытаться освоить маршрут через Северное море. Сэр Джон Росс в тот раз сделал не больше, чем провел съемку Баффинова залива и доказал точность древнего лоцмана. На крайнем севере залива есть залив или канал, названный Баффином проливом Смита; сэр Джон видел его, но не входил в него. Он никогда не был исследован. Возможно, это всего лишь залив, но также вполне вероятно, что через этот канал корабли могли бы попасть в Полярное море и проплыть вдоль северного берега Гренландии к Шпицбергену. Обогнув этот угол и спускаясь вдоль западного побережья Баффинова залива, мы находим еще один залив, названный Баффином проливом Джонса, также неисследованный. Эти два залива с их сугубо британскими названиями, Смит и Джонс, представляют исключительный интерес. Пролив Джонса может вести окольным путем к острову Мелвилл. К югу от пролива Джонса есть широкий разрыв в берегу, большой залив, названный Баффином Ланкастерским, который сэр Джон Росс в той первой экспедиции также не смог исследовать. Подобно нашим трансатлантическим друзьям у Южного полюса, он принял гряду облаков за горы и счел путь непроходимым, поэтому вернулся домой.

Парри отправился в путь на следующий год в качестве лейтенанта, командуя своей первой и самой успешной экспедицией. Он проплыл по проливу Ланкастера, который в том году (1819) был необычно свободен от льда: и он является тем первооткрывателем, по следам которого мы сейчас следуем на нашем «Призрачном корабле». Поскольку вся местность была новой, ему пришлось давать названия точкам побережья справа и слева от себя. Путь был широким и открытым, прямо на запад — самое многообещающее начало для северо-западного прохода. Если бы так продолжалось и дальше, он вскоре достиг бы Берингова пролива. Широкий канал справа, направленный, то есть, на юг, он вошел в день рождения принца Уэльского и назвал его «проливом Принца-Регента». Исследовав его на несколько миль, он повернул назад, чтобы возобновить свой западный курс, ибо там все еще оставался широкий пролив, ведущий на запад. Эту вторую часть пролива Ланкастера он назвал в честь секретаря Адмиралтейства, который так неустанно трудился для продвижения экспедиций, — проливом Барроу. Затем он подошел к каналу, поворачивающему направо или на север, и назвал его проливом Веллингтон. Затем у него по правую руку были лед, острова, большие и малые, и разделяющие их каналы; слева — лед и видимый мыс, мыс Уокер. У острова, названного в честь Первого лорда Адмиралтейства островом Мелвилл, великая ледяная пустыня преградила дальнейший путь. Там он и зазимовал. На побережье острова Мелвилл они пересекли широту ста десяти градусов, и люди получили право на королевскую награду в пять тысяч фунтов стерлингов. Эту группу островов Парри назвал Северо-Джорджианскими, но обычно их называют его собственным именем — острова Парри. Это была первая европейская зимовка в полярном круге. Ее подробности достаточно известны. Как люди за три дня прорубили во льду толщиной семь дюймов канал длиной две с половиной мили и таким образом завели корабли в безопасную гавань. Как гений Парри соответствовал моменту; как были основаны театр и «Северо-Джорджианская газета», чтобы скрасить утомительность ночи, которая длилась две тысячи часов. Мрачная ослепительная пустота, в которой был этот маленький островок жизни, звезды, туман, лунный свет, сверкающее чудо северного сияния, в котором, как верят гренландцы, танцуют и мучаются души грешников, — все это нам знакомо. Медведица остается дома, но самец-медведь голодает и тщетно ищет заблудившегося тюленя или моржа — горе безоружному человеку, который встретит его в голодном настроении! Бродят волки и красивые белые арктические лисицы. Северные олени искали другие пастбища. Термометр опускается более чем на шестьдесят градусов ниже точки замерзания — температура, терпимая в безветренную погоду, но мучительная при ветре. Окуляр телескопа теперь нужно защищать кожей, ибо кожа, соприкасающаяся с холодным металлом, повреждается. Голос на расстоянии мили слышен отчетливо. Счастлив день, когда солнце впервые показывается над краем горизонта; но должно прийти лето, и тепло постоянного дня должно накопиться, и лето должно угаснуть, прежде чем лед растает. Тогда лед трескается, как перекаленные пушки, и движется с громким скрежетом. Но еще не время для безопасного бегства. После десятимесячного заточения Парри освободился, но при побеге едва не погубил оба корабля, когда их «сдавило» между могучей массой и неподатливым берегом. О том, какие животные водятся на острове Мелвилл, мы можем судить по результатам охоты за десять месяцев заточения. Остров площадью более пяти тысяч квадратных миль дал добычу: трех овцебыков, двадцать четыре оленя, шестьдесят восемь медведей, пятьдесят три гуся, пятьдесят девять уток и сто сорок четыре куропатки, весивших в общей сложности три тысячи семьсот шестьдесят шесть фунтов — неполных две унции мяса в день на каждого человека. Лишайники, низкорослая трава, камнеломка и слабая ива — вот растения острова Мелвилл, но в укромных уголках встречаются щавель, мак и желтый лютик. Гало и двойные солнца — очень частые последствия преломления света в этой части мира. Франклин вернулся из своего первого и самого знаменитого плавания со всеми людьми в целости и сохранности, за исключением потери нескольких пальцев, отмороженных на холоде. Мы плывем обратно только до пролива Реджент, направляясь к Берингову проливу. Репутация сэра Джона Росса была омрачена недовольством, выраженным в связи с его первой экспедицией, и мистер Феликс Бут, богатый винокур, предоставил семнадцать тысяч фунтов стерлингов, чтобы позволить своему другу восстановить свою репутацию. Сэр Джон, соответственно, в 1829 году отправился в путь на «Виктории», оснащенной паровым двигателем, который работал не очень хорошо. Его сопровождал сэр Джеймс Росс, его племянник. Именно он в этот раз впервые исследовал пролив Реджент, по которому мы сейчас плывем на нашем «Призрачном корабле». Побережье по правую руку от нас, на западе, которое видел Парри, называется Северный Сомерсет, но дальше на юг, где пролив расширяется, земля называется Бутия-Феликс. Пятью годами ранее Парри в своем третьем плавании пытался пройти вниз по проливу Реджент, где среди льдов и штормов одно из его судов, «Хекла», было с силой выброшено на берег и, по необходимости, брошено. Запасы были вывезены, и сэр Джон теперь смог пополнить ими свое собственное судно. Обогнув мыс в глубине пролива Принца-Регента, мы находим гавань Феликс, где сэр Джон Росс зазимовал. Его племянник совершил из этой точки научные исследования; открыл пролив, названный в его честь проливом Джеймса Росса, и на северном берегу этого пролива, на материковой части Бутии, водрузил британский флаг на Северном магнитном полюсе. Лед вскрылся, так же как и «Виктория»; после спасения на волосок от гибели группа нашла поисковое судно и вернулась домой после четырех лет и пяти месяцев отсутствия, сэр Джон Росс потерял свой корабль, но завоевал репутацию. Друг в беде был произведен в баронеты за свою щедрость; сэр Джон получил возмещение всех своих убытков, а о команде щедро позаботились. Сэр Джеймс Росс получил жезл и флаг с надписью «Магнитный полюс», пожалованные ему в качестве нового герба Геральдической палатой, что, несомненно, пошло ему на пользу.

Мы поплыли на север, чтобы попасть в Гудзонов пролив, главную дорогу в Гудзонов залив. Вдоль берега в лодках эскимосы, чрезвычайно активные, но этих грязных существ мы проезжаем мимо; эскимосы в Гудзоновом проливе подобны неграм на побережье, деморализованные общением с европейскими торговцами. Это не истинные образы любящих детей севера. Наш «Призрак» плывет по широким водам Гудзонова залива — могиле его первооткрывателя. Как бы ни была знакома история судьбы Генри Гудзона, ради Джона Кинга мы с радостью повторим ее. Во время плавания по водам, которые он открыл в 1611 году, его люди взбунтовались; мятежу способствовал Генри Грин, блудный сын, которого Гудзон великодушно защитил от разорения. Гудзон, капитан, и его сын вместе с шестью больными или нетрудоспособными членами экипажа были выгнаны из своих кают, принудительно посажены в маленькую шлюпку и беспомощными брошены на произвол воды и льда. Но был один крепкий человек, Джон Кинг, плотник, который шагнул в лодку, отрекшись от своих товарищей, и предпочел умереть, чем даже пассивно быть соучастником столь гнусного преступления. Джон Кинг, мы, живущие после, будем помнить тебя.

Здесь, на острове Чарльтон, недалеко от нашего входа в залив, в 1631 году зимовал бедный капитан Джеймс со своим потерпевшим крушение экипажем. Это точка за пределами полярного круга, но достаточно холодная. По ночам, даже при хорошем огне в доме, который они построили, иней покрывал их кровати, а вода у кока в металлической кастрюле перед огнем была теплой с одной стороны и замерзала с другой. Здесь «снег шел и морозило чрезвычайно, в это время мы, глядя с берега на корабль, видели, что он выглядел как кусок льда в форме корабля, или корабль, напоминающий кусок льда». Здесь канонир, потерявший ногу, умолял, чтобы «на то короткое время, что ему осталось жить, ему разрешили пить только херес». Он умер и был похоронен во льду далеко от судна, но когда впоследствии умерли еще двое от цинги, а остальные, в жалком состоянии, работали с призрачной надеждой вокруг своего разбитого судна, оказалось, что канонир вернулся домой к старому судну; его нога просунулась через иллюминатор. Они «выкопали его, и он был так же свободен от тления», говорится в записи, «как и тогда, когда мы впервые предали его морю. Это изменение лед, вода и время произвели в нем лишь в том, что его плоть скользила вверх и вниз по костям, как перчатка на руке человека. Вечером мы похоронили его рядом с остальными». Эти достойные души, прикованные к постели муками цинги, знали, что в действии — их единственная надежда; они заставляли свои конечности работать, среди льда и воды, каждый день. Они принялись за постройку лодки, но твердое замерзшее дерево сломало все их топоры, поэтому они обходились кусками. Чтобы свалить дерево, сначала требовалось развести вокруг него огонь, и плотник мог работать со своим деревом только над огнем, иначе оно было как камень под его инструментами. Прежде чем лодка была сделана, они похоронили плотника. Капитан увещевал их уповать на Бога; «Да будет воля Его. Если нам суждено закончить здесь свои дни, мы так же близки к Небесам, как и в Англии. Они все поклялись работать изо всех сил и что не откажутся ни от чего, что я прикажу им сделать, вплоть до величайшего риска для их жизней. Я поблагодарил их всех». Поистине, у Северного полюса есть свои триумфы. Если бы мы не принимали во внимание торговые пути, открытые нашими арктическими исследователями, если бы мы ни во что не ставили нужды науки по сравнению с жизнями, потерянными при их удовлетворении, разве потеря жизни не является приобретением, которое доказывает и испытывает стойкость благородных сердец и учит нас уважению к человеческой природе? Все жизни, потерянные в этих полярных регионах, меньше по числу, чем погибшие на поле битвы. Поле битвы принесло позор нашей расе — с позором ли бьются наши сердца, когда мы следим за этими арктическими героями? 31 марта, говорит капитан Джеймс, «было очень холодно, со снегом и градом, что мучило наших больных больше, чем в любое другое время в этом году. Этим вечером, в канун мая, мы вернулись поздно с работы в наш дом, развели хороший огонь, выбрали дам и церемонно носили их имена на наших шапках, пытаясь взбодрить себя любыми средствами. 15-го числа я удобрил небольшой участок земли, свободный от снега, и засеял его горохом, надеясь вскоре получить что-нибудь поесть, ибо до сих пор мы не видели ничего зеленого, что могло бы нас утешить». Этот горох спас группу; когда появились молодые побеги, их варили и ели, так что их здоровье начало поправляться, и они оправились от цинги. В конечном итоге, после других опасностей, им удалось совершить побег.

Пролив, называемый «Приветствием сэра Томаса Роу», ведет прямо на север из Гудзонова залива, будучи отделенным островом Саутгемптон от пролива, через который мы вошли. Его название причудливо, ибо таким был и его первооткрыватель, Люк Фокс, достойный человек, весьма склонный к эвфуизму. Фокс отплыл из Лондона в том же году, в котором Джеймс отплыл из Бристоля. Они были соперниками. Встретившись в Девисовом проливе, Фокс обедал на борту судна своего дружелюбного соперника, которое было совершенно непригодно для службы, на которую оно отправилось. Море перехлестывало через них и попадало в каюту, так говорит Фокс, «соус не понадобился бы, если бы была жареная баранина». Люк Фокс, будучи затертым льдами и в опасности, пишет: «Бог думает о нашем заключении с отсрочкой»; но он был хорошим и честным человеком, а также эвфуистом. Его «Приветствие сэра Томаса Роу» ведет в пролив Фокса; наш «Призрачный корабль» проталкивается через приветствие, проходя слева от залива Репалс. Эта часть арктических регионов, вместе с проливом Фокса, чрезвычайно опасна. Здесь капитан Лайон на «Грайпере» был выброшен без якоря на милость штормового моря, лед крушил все вокруг него. Один остров в проливе Фокса называется Милл-Айленд из-за непрерывного скрежета огромных масс льда, скапливающихся там. В северной части пролива Фокса, на западном берегу, находится полуостров Мелвилл, где Парри зимовал во время своего второго плавания. Здесь давайте сойдем на берег и посмотрим на небольшую колонию эскимосов.

Их хижины построены из снежных блоков и имеют сводчатую форму, с ледяной панелью вместо окна. Они возводят свой арочный вход и полусферическую крышу по истинным принципам архитектуры. Те мудрецы, египтяне, делали свою арку, обтесывая камни, у эскимосов же есть настоящий секрет. Вот они, с малым количеством пищи зимой и огромным аппетитом; пожирающие целого моржа, когда он у них есть, и рискующие голодать следующие восемь дней — голодные или сытые, всегда счастливые в своей доле — вот они, эскимосы. Они тепло одеты, каждый в двойной костюм из шкур, аккуратно сшитых вместе. Некоторые поют, причем хорошими голосами. Порадуйте их, и они тут же пустятся в пляс; активность полезна в холодном климате. Сыграйте им на флейте, или, если умеете хорошо петь, пойте, или крутите шарманку, они безмолвны, полны удивления и восторга; их любовь к музыке безмерна. Дайте им карандаш, и, как дети, они будут рисовать. Учите их, и они будут учиться, окажите им услугу, и они будут благодарны. «Нежные и любящие дикари», — назвал их один из наших старых достойных людей, и португальцы были настолько впечатлены их податливым и нежным поведением, что венецианский посол пишет: «Его безмятежное величество рассчитывает извлечь большую выгоду из этой страны не только из-за древесины, в которой он нуждается, но и из-за жителей, которые удивительно приспособлены к труду и являются лучшими, которых я когда-либо видел». Эскимосы, конечно, научатся пороку, и в регионе, посещаемом китобойными судами, пороку их, безусловно, научили достаточно. Вот собаки, которые съедят старые пальто или что угодно; а рядом с жилищами — пуночка, малиновка арктических земель. Группа наших моряков однажды, высадившись, взяла несколько палок из большой кучи и обнаружила гнездо пуночки с птенцами, птица отлетела на небольшое расстояние, но, увидев, что люди сели и не причинили ей вреда, продолжала искать пищу и кормить своих малышей, с полной верой в добрые намерения группы. Капитан Лайон нашел частично открытую детскую могилу, и пуночка свила гнездо на груди младенца.

Огибая полуостров Мелвилл, мы попадаем в залив Акколи через проливы Фьюри и Хекла, открытые Парри. Так мы возвращаемся к глубине пролива Реджент, который мы покинули некоторое время назад, и, плывя в окрестностях магнитного полюса, достигаем устья реки Блэк на северо-восточном побережье Америки. Затем мы проходим через пролив, открытый в 1839 году Дином и Симпсоном, продолжая двигаться вдоль северного берега Америки, по Великому Вонючему озеру, как индейцы называют этот океан. Лодки, если позволяет лед, и наш «Призрачный корабль», конечно, могут дойти вдоль всего побережья до Берингова пролива. Все побережье было исследовано сэром Джоном Франклином, сэром Джоном Ричардсоном и сэром Джорджем Баком, которые заслужили свои рыцарские звания, пройдя через великие опасности. Проходя мимо залива Коронейшен — места первой экспедиции Франклина, Ричардсона и Бака от реки Коппермайн, — мы возвращаемся к романтической истории их обратного пути по земле снега и мороза, питаясь лишайниками, с товарищами, умершими от голода; где они срывали дикие листья для чая и ели свои ботинки на ужин; трагедия у реки; убийство бедного Худа с молитвенником в руке; Франклин в форте Энтерпрайз с двумя товарищами на пороге смерти, сам изможденный, с впалыми глазами, питающийся толчеными костями, выгребенными из мусорной кучи; прибытие доктора Ричардсона и храброго матроса; их ужасная история о каннибале Мишеле — мы возвращаемся к этим вещам с содроганием. Но мы должны продолжать наш путь. Течение все еще течет на запад, неся теперь большое количество плавника из реки Маккензи. При имени сэра Александра Маккензи мы также могли бы остановиться и обсудить смелые достижения еще одного арктического героя; но мы проходим мимо, вдоль сурового и негостеприимного побережья, непригодного для судов с большой осадкой, — проходим широкое устье Юкона, проходим мыс Барроу, мыс Айси и оказываемся в Беринговом проливе. Если бы мы прошли дальше, мы бы обнаружили российскую арктическую береговую линию, прослеженную рядом российских исследователей; из которых самый прославленный — барон фон Врангель — утверждает, что за определенным расстоянием к северу всегда обнаруживается то, что он называет «полыньей» (открытая вода). Это факт, приводимый теми, кто придерживается старой фантазии о том, что вокруг самого полюса существует море, совершенно свободное от льда.

Мы проходим через Берингов пролив. Беринг, датчанин по рождению, но на русской службе, умер здесь в 1741 году на месте своего открытия. Он и его команда, жертвы цинги, не смогли справиться со своим судном во время шторма; и в конце концов оно потерпело крушение на бесплодном острове, там, где «нужда, нагота, холод, болезнь, нетерпение и отчаяние были их ежедневными гостями». Беринг, его лейтенант и штурман умерли.

Теперь мы должны опоясать земной шар и сделать это со скоростью Ариэля. Мы уже здесь, в жаре экватора. Мы можем лишь заметить, что если воздух и вода нагреваются на экваторе и замерзают на полюсах, равновесие будет нарушено и возникнут постоянные течения. Так оно и происходит, так мы получаем преобладающие ветры и все океанские течения. Из них некоторые способы применения, но отнюдь не все, очевидны. Мы стремительно направляем наш «Призрак» к южному полюсу. Здесь, над другим полушарием Земли, сияет другое полушарие неба. Звезды изменились; Южный Крест, Магеллановы облака, «угольный мешок» в Млечном Пути привлекают наше внимание. Теперь мы находимся в южной широте, соответствующей Англии на севере; более того, на большем расстоянии от полюса мы находим Землю Кергелена, выразительно названную «Островом запустения». Айсберги заплывают гораздо дальше в теплое море на этой стороне экватора, прежде чем растают. Южный полюс, очевидно, является более основательным холодильником, чем Северный. Почему это так? Мы скоро увидим. Мы пробиваемся сквозь паковый лед, сквозь льдины и поля, мимо высоких айсбергов, мимо острова или двух, покрытых пингвинами, пока перед нами не предстает длинная гряда гор высотой девять или десять тысяч футов, вся покрытая вечными снегами. Это часть Южного континента. Лейтенант Уилкс в американской исследовательской экспедиции первым обнаружил это и нанес на карту часть побережья, добавив также несколько облаков — ошибка, легко совершаемая теми, кто забывает проверять каждый фут земли. Сэр Джеймс Росс в своей самой успешной экспедиции к Южному полюсу в 1839–1843 годах проплыл над частью этой земли и подтвердил остальное. Антарктические, как и Арктические почести он обеспечил для Англии, обогнув угол земли и проплыв далеко на юг, вдоль непроходимой ледяной стены, до широты семьдесят восемь градусов девять минут. Это возвышенный континент со множеством высоких хребтов. В самой южной точке, достигнутой кораблями, был виден великолепный вулкан, извергающий огонь и дым из вечных снегов. Этот вулкан высотой двенадцать тысяч четыреста футов был назван горой Эребус; ибо «Эребус» и «Террор», которых сейчас тревожно ищут среди заливов, проливов и бухт Северного полюса, тогда проходили вдоль твердых ледяных стен юга. Только как «Призраки» мы можем пересечь эту землю и остаться в живых. Эти высокие горные хребты, холодные до мозга костей, эти огромные ледники и возвышенные ледяные равнины — неудивительно, что они распространяют холод вокруг себя. Сами наши призраки холодны, а вулканы только делают мороз холоднее по контрасту. Мы спускаемся с другой стороны, снова садимся на корабль и плывем вверх по Атлантике через тропики. Мы обогнули земной шар и побывали среди льдов, и не стали намного старше с тех пор, как начали.

Другие «Призраки» должны быть добавлены к тем, что описаны выше. Помимо экспедиций, находящихся сейчас в ледяных регионах из Англии и Америки, одна, а возможно, и две другие за последние два месяца отправились на поиски Франклина.

МАДАМ ДЕ ЖАНЛИС И МАДАМ ДЕ СТАЛЬ.

Эта любопытная заметка недавно появилась в «Gazette de France» и вызвала много толков. Утверждается, что она принадлежит перу Карла X, когда он был еще Месье, и была передана г-ну Нейхенсу маркизом де ла Рош-Жакленом.

«До Революции я был лишь очень поверхностно знаком с г-жой де Жанлис, поскольку ее поведение в тот катастрофический период немало способствовало тому, чтобы уронить ее в моих глазах; а публикация ее романа «Рыцари Лебедя» (первое издание) окончательно утвердила мою неприязнь к особе, которая так жестоко оклеветала характер королевы, моей невестки.

По возвращении во Францию я получил письмо, полное самых страстных выражений преданности от начала до конца; послание было подписано графиней де Жанлис; но, вообразив, что это может быть лишь шуткой кого-то из моих близких друзей, я не обратил на него никакого внимания. Однако через два или три дня за ним последовало второе послание с жалобами на мое молчание и апелляцией к великим жертвам, которые автор принесла в интересах моего дела, что, по ее мнению, давало ей право на мое благосклонное внимание. Поскольку присутствовал Талейран, я спросил его, не может ли он объяснить эту загадку.

«Нет ничего проще, — ответил он, — г-жа де Жанлис уникальна. Она потеряла собственную память и воображает, что другие испытали подобную утрату».

«Она говорит, — продолжал я, — о своих добродетелях, своих несчастьях и преследованиях со стороны Наполеона».

«Хм! В 1789 году ее муж был совершенно разорен, так что события того периода ничего у него не отняли; а что касается тирании Бонапарта, то она заключалась, во-первых, в предоставлении ей великолепных апартаментов в Арсенале; а во-вторых, в назначении ей пенсии в шесть тысяч франков в год при единственном условии, что она будет каждый месяц держать его в курсе литературы того времени».

«Какая шокирующая свирепость! — ответил я, смеясь, — случай вопиющего деспотизма, право слово. И эта мученица нашего дела просит о встрече со мной».

«Да; и умоляю ваше королевское высочество даровать ей аудиенцию, хотя бы один раз: уверяю вас, она весьма забавна».

Я последовал совету г-на де Талейрана и предоставил даме разрешение, о котором она так патетически просила. Однако вечером перед тем, как она должна была явиться, пришло третье послание, рекомендующее некоего Казимира, феникса эпохи, и еще нескольких лиц; все, по словам г-жи де Жанлис, люди особо знаменитые; а постскриптум к этому излиянию подготовил меня также заранее к просьбе, которую она намеревалась сделать, — о назначении ее гувернанткой к детям моего сына, герцога Беррийского, который в то время был даже не женат.

Как раз в этот период так случилось, что меня осаждали более дюжины особ всякого ранга по поводу г-жи де Сталь, ранее изгнанной Бонапартом и примчавшейся в Париж, не переводя дыхания, будучи полностью убежденной, что каждый там, и по всей Франции, нетерпеливо ждет возможности увидеть ее снова. У г-жи де Сталь была двойная цель при таком представлении мне; а именно: полностью направлять мои действия и добиться выплаты двух миллионов франков, внесенных в казну ее отцом во время его министерства. Признаюсь, я не был предубежден в пользу г-жи де Сталь, ибо она также в 1789 году проявила столько ненависти к Бурбонам, что я думал, все, на что она могла рассчитывать от нас, — это свобода жить в Париже, не подвергаясь преследованиям: но я плохо ее знал. Она же, со своей стороны, воображала, что мы должны быть благодарны ей за то, что она поссорилась с Бонапартом, — ее собственная гордость была, по сути, единственной причиной разрыва.

Г-н де Фонтан и г-н де Шатобриан были первыми, кто упомянул ее мне; и на важность, с которой они относились к этому делу, я ответил, смеясь: «Итак, г-жа баронесса де Сталь — верховная власть?»

«Действительно, это так, и это может иметь очень неблагоприятные последствия, если ваше королевское высочество проигнорирует ее: ибо то, что она утверждает, все верят, и потом — она так много страдала!»

«Очень вероятно; но что она заставила страдать мою бедную невестку, королеву? Вы думаете, я могу забыть те отвратительные вещи, которые она говорила, ту ложь, которую она распространяла? И не вследствие ли их, и веры публики в них, она была обязана возможностью того, что посол Швеции смог осмелиться оскорбить эту несчастную принцессу в ее собственном дворце?»