«The International Magazine: Литература, искусство и наука (Июнь 1851)»

«Осенью 1820 года мисс Бейли нанесла свой последний визит в Шотландию и провела те восхитительные дни с сэром Вальтером Скоттом в Эбботсфорде, второй из которых так приятно описан в жизнеописании барда, составленном мистером Локхартом. Ее друзья снова заметили перемену в ее манерах. Они стали мягче и гораздо сердечнее. Она, вероятно, теперь слишком долго была предметом восхищения и благоговейного отношения, чтобы не понимать своего собственного положения и того поощрения, которое, будучи по существу непритязательной, ей необходимо было проявить, чтобы успокоить робких и удовлетворить гордых. Она великодушно простила и пережила несправедливую суровость своего эдинбургского критика и теперь больше не отказывалась быть лично представленной ему. Он был представлен ей их общим другом, любезным доктором Морхедом. У них было много серьезных и интересных разговоров, и с того часа до конца своих дней они питали друг к другу взаимное и сердечное уважение. После этого Джеффри редко посещал Лондон, не предаваясь дружескому паломничеству к святыне уединенной поэтессы; и приятно видеть, как он пишет о ней в следующем сердечном тоне в более поздние годы: «Лондон, 28 апреля 1840 г. — Я забыл сказать вам, что мы дважды выезжали в Хэмпстед, чтобы разыскать Джоанну Бейли, и нашли ее на днях такой же свежей, естественной и любезной, как всегда — и совсем не похожей на Трагическую Музу. После смерти старой миссис Брум я не знаю такой же милой старушки». И снова, 7 января 1842 г. — «Мы отправились в Хэмпстед и нанесли очень приятный визит Джоанне Бейли, которая изумительна в своем здоровье и духе, и юношеской свежести и простоте чувств, и ничуть не глуха, не слепа и не оцепенела».

Авторы и книги.

Доктор Титус Тоблер, швейцарский ученый, только что опубликовал труд под названием «Голгофа, ее церкви и монастыри», в ходе которого он берется за «иерусалимский вопрос», или обсуждение вероятных мест библейского повествования о распятии. Среди компетентных немецких отчетов об этом трактате, которые не могут не привлечь внимание исследователя священных текстов, мы находим следующее замечание о профессоре Робинсоне, первом глубоком и адекватном современном авторитете по данному предмету: «До американца Робинсона все ранние сравнения и критика святого гроба основывались гораздо больше на инстинкте и яростном сектантстве, чем на великодушной любви к истине и подлинном понимании дела. Только с утомительным усилием и не без согласия всей церковной власти мощный захват Робинсоном благочестивой традиции был отражен. В главном вопросе ученый янки был не совсем неправ. Но он слишком поспешен в битве, слишком нетерпелив, слишком безрассуден, слишком амбициозен, и его доспехи были явно не прочны во всех частях. Даже знание семитского востока, его древностей и обычаев кажется, если мы можем так сказать, не обижая трансатлантическое тщеславие, немного потертым. Но робинсоновская брешь в стене не могла быть полностью заделана, а ее следы скрыты. Этот американец первым распознал правильный путь проникновения в цитадель традиции; другие, с большим или меньшим мастерством, последовали его следом и расширили брешь. Но именно непреклонной способности доктора Тоблера было суждено докопаться до самых основ, хотя он не кентавр, не гигант и в гордости силы не презирает детскую веру».

Среди недавних немецких романов мы отмечаем вторые и третьи издания «Сильвестрова сна» Иеремии Готхельфа и «Зеркала крестьянина, или Истории жизни». Автор не очень известен за пределами Германии, но там признан обладающим наибольшей уверенностью и правильностью в изображении, самым добродушным принципом и самой здравой и свежей жизнью из всех современных писателей. «Сильвестров сон» столь же расплывчат и фантастичен, и обладает тем же электрическим эффектом, что и подобные сверкающие полеты Диккенса и Жана Поля. «Уриэль Дьявол», сатирический роман в восьми картинах, носит имя Каульбаха, но связан ли автор с Уильямом Каульбахом, великим художником, у нас нет возможности установить. Это, наряду с «Памятными записками немецкого слуги», испорчено подражаниями Жану Полю, а последнее несколько сильно заражено фантазиями Гофмана. Но оба они — книги более чем обычного таланта. Два романа двух женщин замечены весьма кратко и презрительно, в стиле неучтивого осуждения, едва ли имеющем параллели в Англии или Америке, в каковых странах рыцарство частного уважения к прекрасному полу всегда смягчает осуждение их сочинений. «Об этих двух книгах мало что можно сказать, кроме того, что они моральны и респектабельны и чрезвычайно хорошо написаны для женщин. Первый автор обладает редким и памятным героизмом для женщины — позволить своей героине достичь тридцатичетырехлетнего возраста».

Левин Шюкинг, бывший обер-гофмейстер при дворе курфюрста Кёльнского, только что опубликовал «Крестьянского принца», роман, называемый в Германии его лучшей работой.

Коль, путешественник или писатель-путешественник, только что опубликовал книгу о Рейне, которая не является обычным характером его работ, так как автор, возможно, слишком боялся критического контраста «Рейна» Виктора Гюго, чтобы предпринять детальное и бойкое описание нынешней жизни и вида страны. Новая работа, по сути, является попыткой изобразить, согласно принципам Риттера, знаменитый речной регион в его геологических, исторических и статистических отношениях; и с этой точки зрения живо представить его уму. Содержание просто и лаконично организовано, и книга является заметным успехом в популяризации результатов недавних географических исследований. Она имеет то же отношение к старым путеводителям по рекам, какое философская география Риттера имеет к старым географиям.

Анастасиус Грюн, знаменитый немецкий поэт, только что отредактировал поэтическое наследие Николауса Ленау, о котором Ауэрбах написал изящные воспоминания для немецкого «Музея» под названием «Последнее лето Ленау». Главная поэма сборника называется «Дон Жуан», которую, хотя она и не полностью закончена, немецкие критики высоко превозносят. Вскоре после смерти Ленау в сумасшедшем доме в прошлом году мы дали некоторое описание его в «International».

О «Втором путешествии в Америку» сэра Чарльза Лайеля, которое Э. Диффенбах перевел на немецкий язык, немцы говорят, что его добродушие и джентльменство, его изящные и поразительные картины состояния общества, политики и религии, а также его популярное изложение научных предметов делают ее совершенно очаровательной. Рецензент отмечает то, что Лайель говорит о всеобщей склонности к чтению среди американских рабочих классов, и цитирует некоторые интересные факты, например, что один дом опубликовал восемьдесят тысяч экземпляров «Вечного жида» Эжена Сю в различных формах и по различным ценам. Тот же дом продал сорок тысяч экземпляров «Истории Англии» Маколея к концу первых трех месяцев по ценам от пятидесяти центов до четырех долларов, в то время как другие дома продали двадцать тысяч экземпляров, и эта продажа шестидесяти тысяч экземпляров, в то время как Лонгман продавал пятнадцать тысяч по цене один фунт двенадцать шиллингов.

Графиня Хан-Хан, которая в течение нескольких лет занимала в немецкой литературе положение, соответствующее положению Жорж Санд во Франции, с чьими взглядами на жизнь и общество она сильно симпатизировала и чьи «Фаустина» и другие работы были переизданы здесь, недавно стала римской католичкой, как могли видеть наши читатели, и только что написала следующее письмо в гамбургскую газету:

«Чтобы исправить некоторое недопонимание, я считаю своим долгом заявить, что новое издание моих полных собраний сочинений, объявленное Александром Дункером в Берлине, не является новой серией, а изданием с новым названием. Новая серия этих сочинений никогда не появится, так как я больше не признаю своими дух, в котором они были написаны».

Ида, графиня Хан-Хан.

«Дэвид Копперфильд» был переведен на немецкий язык, причем особенности речи различных классов персонажей не были переданы. Старый Пегготти и Хэм говорят на «чистом кастильском». Легко видеть, как драматический характер книги таким образом теряется. Действительно, Диккенс — почти единственный очень знаменитый английский автор, который не очень много переводится. «Битва жизни», одна из наименее ценных и характерных его работ, хорошо известна на континенте, потому что ее было так легко перевести. Но что может потомок Данте, например, когда-либо знать о шутках Сэма Уэллера? Представьте себе одухотворенного француза, пытающегося уловить веселье Пиквика!

«Ричард Эдни» мистера Джадда побуждает немецкого критика сказать о нем: «Это новый английский поэт школы Карлейля и Эмерсона, которые, вдохновленные примером Жана Поля, переворачивают английский язык вверх дном и вводят жаргон, который заставляет нас быть довольными нашим собственным романтическим варварством».

«Скорби женщин» миссис С. К. Холл также были переведены на немецкий язык и высоко оценены.

В Вене большинство недавних публикаций имеют большее или меньшее отношение к делам. Чистой литературы очень мало. М. де Зседени, один из наиболее способных венгерских политических писателей, опубликовал работу под названием «Ответственность кабинета и состояние Венгрии». Автор «Генезиса революции» (предположительно граф Хартиг, который был министром без портфеля при князе Меттернихе) снова появился перед публикой со 146 плотно напечатанными страницами «Ночных мыслей», некоторые из которых лучше бы никогда не видели света дня. Некий мистер Шварц опубликовал работу, пропагандирующую «протекционизм», и в ней он не щадит ни Англию, ни австрийского министра торговли. Идеи свободной торговли в последнее время действительно подверглись нападкам в десятках книг континентальных мыслителей, и мнения о свободной торговле, по-видимому, получили по всей Европе весьма решительный отпор.

Покойный князь Вальдемар Российский совершил три или четыре года назад путешествие в Индию и, помимо участия в составе британской армии в различных сражениях, усердно занимался исследованием нравов и обычаев народа, древностей, истории и природных богатств страны. Он написал отчет о своем путешествии и проиллюстрировал его многочисленными рисунками. Его семья сейчас распоряжается напечатать это, а рисунки — выгравировать, и в скором времени работа будет завершена. Будет отпечатано только триста экземпляров, и они будут преподнесены королевским и прославленным особам. Оформление публикации обойдется в 40 000 талеров.

Г-н Леон де Монбейяр написал небольшой трактат об этике Спинозы, в котором — будучи спиритуалистом, признающим догмат творения и человеческую личность, — он, как говорят, опроверг великого философа, однако не клевеща на его учение и не искажая его, и постоянно выражая восхищение всем тем, что действительно достойно восхищения в Спинозе.

Этот труд еще не пересек океан, но мы не можем отделаться от мысли, что колоссальные воззрения столь великого ума не могут быть полностью опровергнуты в деликатных размерах «опускула», как называют этот искусный небольшой трактат г-на Монбейяра критики.

Йозеф Руссеггер, имперский директор шахт в Шемнице, опубликовал результаты пятилетних путешествий по Европе, Азии и Африке, включающие универсальный научный и художественный, а также социальный и живописный обзор этих стран. Труд состоит из четырех томов, весьма великолепно иллюстрированных во всех этих разделах, и опубликован по цене сорок долларов.

Д-р Давид Фридрих Штраус, знаменитый рационалист, опубликовал работу под названием «Кристиан Мерклин», картину жизни и характеров нашего времени, дающую очаровательные, если не сказать новые, представления о богословских школах Вюртемберга.

Согласно только что проведенной переписи, в немецких университетах, за исключением Кёнигсбергского, Кильского и Ростокского, данные по которым не были официально представлены, в последнем семестре числилось 11 945 студентов. Университеты можно классифицировать по количеству студентов в каждом из них в следующем порядке: Берлинский, Мюнхенский, Боннский, Лейпцигский, Бреславльский, Тюбингенский, Гёттингенский, Вюрцбургский, Галльский, Гейдельбергский, Гисенский, Эрлангенский, Фрайбургский, Йенский, Марбургский, Грейфсвальдский. В Берлине 2107 студентов, а в Грейфсвальде всего 189. Изучающих право — 3973; студентов-теологов — 2539; изучающих философию и филологию — 2357; студентов-медиков — 2146; и 549 человек занимаются политической экономией. В Галле насчитывается наибольшее пропорциональное число студентов-теологов: 330 из общего числа 597; в Гейдельберге больше всего студентов права; в Вюрцбурге — медицины; а в Йене — теологии. Наибольшее число иностранных студентов находится в Гейдельберге, Гёттингене, Йене, Вюрцбурге и Лейпциге.

«L'Indépendance Belge» приводит рассказ о фрау Пфайффер, женщине, которая несколько лет назад покинула Вену, чтобы в одиночку путешествовать по самым отдаленным и малопосещаемым уголкам мира. Посетив Палестину и Египет, Скандинавию и Исландию, она высадилась в Бразилии, проникла в первобытные леса и жила среди туземцев; из Вальпараисо она пересекла Тихий океан до Отаити, оттуда направилась в Китай, Сингапур, на Цейлон, в Индостан, к пещерам Аджанты и Эллоры, в Бомбей, откуда поднялась вверх по Тигру до Багдада, а затем отправилась в трудный путь к Вавилону, Ниневии и в Курдистан; проехав через Кавказ, она села на корабль до Константинополя, посетив по пути домой в Германию Грецию. Сейчас она находится в Лондоне, посещая Великую выставку.

Фердинанд Хиллер, директор Кёльнской музыкальной академии, современник и друг Мендельсона, которого, как предполагалось вначале, он превзойдет как композитор, недавно был в Париже, обновляя свои старые впечатления. Он видел там большинство знаменитых литературных и художественных знаменитостей и приятно сплетничает о них в фельетоне немецкого журнала. Он видел Генриха Гейне, чье тело почти мертво, но чей ум так же энергичен, как и прежде. Хиллер говорит, что Гейне беседовал с ним о Боге и о себе, о короле Пруссии и о Хиллере — о Франкфуртском парламенте и своих собственных песнях. Черты лица Гейне, говорит он, интересны и даже более красивы, чем были прежде. Запавшие щеки делают благородный овал головы и тонко очерченный нос печально заметными. Глаза закрыты. Он может видеть только левым, приподнимая веко пальцем. Он носит коротко подстриженную бороду, а его волосы так же каштановы и густы, как и всегда. Тонкая белая рука идеально красива. Она принадлежит, согласно учению Каруса, к классу чисто психологических. Гейне только что написал песню для немецкого композитора; и то, что ни один поэт не может петь сладостнее для музыки, достаточно свидетельствуют многие его стихи, которые Шуберт «сочетал с бессмертной» мелодией. Мендельсон также сочинил самую мечтательно-нежную музыку к «Лунному свету на Ганге» Гейне.

Энгр, художник, которому сейчас семьдесят лет, гордость и образец строгих классиков французской школы, — статный старик с богатыми темными волосами, светящимися глазами и гладким лбом. Он по-прежнему легок и активен в движениях, и добродушное спокойствие почиет на всем его облике и манерах. Его любовь к музыке не менее восторженна, чем любовь влюбленного к своей даме. Великие немецкие композиторы для Энгра — великие боги. Воспоминание о прекрасной сонате наполняет его глаза слезами. Энгр недавно закончил портрет, который не уступает ничему из того, что он когда-либо делал.

Из музыкальных деятелей Хиллер видел Галеви, успешного композитора и приятного собеседника с легкой иронией в разговоре. Гектор Берлиоз не дожил до пятидесяти лет без снежных следов времени, но вулканический гений все еще жив. Его разговор подобен извержению: то горячий поток лавы пылающей вдохновенности, то серная насмешка и презрение, а то широко разлетающийся ливень острых камней критики. Он рассказывает самые смешные истории о своей лондонской жизни, о своих музыкальных трудностях и переживаниях там. В Париже он лишь библиотекарь «Консерватории» и дирижер больших концертов.

Жюль Жанен, искрометный «Ж. Ж.» из «Journal des Débats» и гран-сеньор парижских фельетонистов, ведет самую праздную, приятную жизнь и оттого становится веселым и толстым. Он сидит на роскошной оттоманке, закутавшись в великолепный халат, у камина своего прекрасно украшенного кабинета и там, среди своих книг и безделушек вкуса и искусства, дает аудиенцию всему миру. У него бесконечные визиты. Он дает наставления и советы, выслушивает все, что каждый имеет сказать, экстравагантно аплодирует, пока пишет, всему на свете и кое-чему еще, пока не придет время идти обедать или смотреть новый водевиль. К тому же у него прекрасная жена, и он страдает подагрой. Может ли его чаша быть полнее?

Поэт Беранже, который кажется Хиллеру самым песенным из авторов песен, очаровал его серьезностью, сладостью и благородством своего характера. Беранже принял его тихо в Пасси, близ Парижа, где он проживает, будучи бодрым стариком более семидесяти лет. Его волосы белы, но лицо имеет свежесть цветущего здоровья. В его чертах замечательное сочетание добродушия и умственной остроты. Они крупно вылеплены, и их общее выражение столь же великодушно, тонко и изящно, как и его стихи. Совершенная простота его домашнего обихода очень поразительна. Единственные намеки на какую-либо роскошь — это несколько медальонных портретов, среди которых Хиллер заметил Наполеона и Ламартина. Однако эта строгость так явно является результатом вкуса, а не бедности, что не производит неприятного впечатления. Красота и богатство его разговора наполнили посетителя величайшим сожалением, что он не мог записать все это. Его первое великое воспоминание — разрушение Бастилии. Его дебют в литературе состоялся песнями, которые повсеместно распространялись в рукописях, прежде чем были напечатаны. Но его литературные амбиции были направлены на произведения большого размаха и объема, и только после тридцати лет он отчетливо почувствовал, что может делать лучше всего. О своих песнях он сказал: «Я представляю себе песню как большое сочинение — я набрасываю полный план, начало, середину и конец, и делаю припев квинтэссенцией всего целого».

Пока Беранже искал письмо, он открыл ящик, в котором Хиллер увидел обрывки песен и наброски стихотворений, которые ему хотелось схватить, как тоскующий мальчик схватил бы груды денег в окне банкира. Ниже приводится письмо, в котором Беранже говорит о «Марсельезе»:

«Благодарю Вас, мадам, за приятное письмо, которое Вы мне адресовали. Оно открыло мне благородное сердце, и хотя я не считаю такие сердца столь редкими, как многие говорят, всегда большая удача встретить их.

То, что Вы говорите о «Марсельезе», совершенно справедливо. Но помните, мадам, что именно сам народ всегда выбирает свои песни, слова и мелодии, не подвергаясь влиянию никого в мире. Раз сделанный, этот выбор сохраняется с авторитетом даже среди позднейших поколений, чей опыт не сделал бы его.

Я часто задумывался о новой песне такого рода, но я уже слишком стар, и обстоятельства времени лишили мой голос силы. Вы, мадам, увидели истинную мысль песни, которую следовало бы петь сейчас, и я сожалею, что Вы находите поэтическую сбрую недостаточно гибкой для нее.

Что касается Ваших замечаний о моих новых песнях, должен сказать, что я беспокоюсь о судьбе моих младших дочерей не больше, чем об их старших сестрах. И я удивлен, что Вы говорите мне о некоем Лирмане, который должен был знать меня. Простите, мадам, мою задержку с ответом и благодарностью за Ваше письмо, и верьте мне, Ваш преданный,

Беранже.

Недавний итальянский перевод «Дипломатов и дипломатии Италии», который впервые появился в «Карманной книге» профессора фон Раумера за 1841 год, содержит три доселе не напечатанные рукописи из венецианских архивов. Они любопытны и интересны как свидетельство строгого надзора, который республика поддерживала посредством своих послов над всем миром того периода.

«Hurry-Graphs» г-на Уиллиса имеют французского соперника в «Pensées d'un Emballeur» г-на Коммерсона, главного редактора «Tintamarre» (парижский журнал). Их называют фантастическими, оригинальными и сильными.

Работа, которая должна вызвать некоторое удивление, исходя из Испании, — это «Преследование испанских протестантов Филиппом II» дона Адольфо де Кастро. Имя Кастро почетно выделяется в испанской литературе. Нынешний автор, как мы полагаем, внук Родригеса де Кастро, написавшего «Biblioteca Española». Он проявляет способности и характер, подходящие для задачи, за которую взялся; он соединил тщательное и умное исследование со смелостью характеристики, которая вполне избавляет его работу от порицаний, относящихся к большинству испанских сочинений этого класса. Тот факт, что он смог напечатать в Мадриде работу, в которой так откровенно рассматриваются государственное управление и церковные преследования, имеет большее значение, чем дюжина таких революций, которые тревожили сон других государств. В Испании, более чем в любой другой стране, распространение вкуса к историческим исследованиям должно рассматриваться как чреватое важными последствиями. Это показывает, что барьеры невежества и самодовольства, которые так долго изолировали эту страну от остальной Европы, начинают эффективно разрушаться. Обычному читателю-протестанту работа де Кастро, действительно, покажется нарочито умеренной или, возможно, робкой. Но следует помнить, что она была написана для публики, которая отстает от нашей на четыре или пять столетий во всем, что составляет истинную свободу и просвещение; и то, что здесь показалось бы самым неоправданным трусостью, в Испании легко может быть выдающейся смелостью. Высказываться в пользу протестантизма вообще, а тем более стать биографом протестантских мучеников — это предприятие, которое требует от испанца, даже сегодняшнего дня, немалой решимости. И мы нисколько не удивимся, если услышим, что де Кастро так или иначе пришлось заплатить какой-то штраф за свое дерзкое предприятие. Что оно является одновременно опасным и непопулярным, видно из осторожности, с которой трактуются как исторические, так и религиозные темы. Составляя то, что мы не можем охарактеризовать иначе как испанское дополнение к «Книге мучеников» Фокса, автор нигде не объявляет себя протестантом. А медленный и постепенный способ, которым он разоблачает характер Филиппа II, показывает, насколько высокомерна и чувствительна публика, которую он взялся избавить от части закоренелой гордыни и предрассудков, питаемых ими по всем вопросам, затрагивающим их церковь или их страну. В целом, однако, хотя читатель-протестант временами будет желать немного большего жара и негодования при описании таких злодеяний, мы бы сказали, что книга скорее выигрывает, чем теряет от этой обдуманной умеренности как в тоне, так и в мнениях. Она определенно выигрывает в достоинстве и внушительности; и она гораздо лучше приспособлена для того, чтобы проложить себе путь к соотечественникам автора, чем если бы он с самого начала обнаружил сектантскую предвзятость, которая оттолкнула бы их, прежде чем они успели бы познакомиться с печальными и кровавыми событиями, историком которых он является. Пройденный путь неизбежно во многом совпадает с «Историей Реформации в Испании» Мак-Кри, работой, которая, возможно, и подсказала это начинание и которой де Кастро отдает должное за эрудицию и способности. Его преимущество перед шотландским историком заключается в владении множеством печатных и рукописных документов, доступ к которым можно было получить только в Испании, особенно публикациями самих испанских реформаторов, которые чрезвычайно редки вследствие усилий, предпринятых инквизицией для их уничтожения. Самым замечательным результатом, полученным исследованиями де Кастро, и чертой его работы, за которую он претендует на наибольшую заслугу, является новый свет, пролитый им на историю дона Карлоса. Но, к сожалению, вопрос о протестантизме этого принца остается в такой же неясности, как и прежде. То, что он был запятнан еретическими мнениями, безусловно, помогло бы объяснить злобу его отца по отношению к нему; но в остальном доказательств этого факта, по-видимому, нет, и наше собственное мнение состоит в том, что его толерантные взгляды на обращение с фламандскими провинциями были истолкованы как предвзятость к протестантским доктринам. Вывод, на который опираются де Кастро и другие, что если бы он остался католиком, то должен был бы разделить экстравагантную фанатичность своего отца, несостоятелен. Дон Карлос не делал ничего иного, кроме как следовал обычному курсу наследников престола, когда не одобрял тиранию своего отца; и его симпатии к Арагону не менее заметны, чем к Фландрии.

Лонгворт, отличившийся в венгерских смутах, пишет их историю. Обещано так много книг на эту тему, что мы ничего не сможем о ней узнать. Кстати, мы удивляемся, что никто еще не выбрал в качестве девиза для размещения на титульном листе это предложение, которое лорд Болингброк написал более ста лет назад:

«Я намерен говорить о смутах в Венгрии. Какими бы они ни стали в своем развитии, изначально они были вызваны узурпациями и преследованиями императора. И когда венгров впервые назвали мятежниками, их назвали так не по какой иной причине, кроме этой: они не хотели быть рабами».

Это из его «Писем об истории», и встречается там, где он говорит о враждебности иностранных держав к Австрии.

Пенсовый журнал на бенгальском языке должен быть основан в Калькутте под редакцией Бабу Раджендралала Митры, библиотекаря Азиатского общества. Он будет иллюстрирован изготовленными в Англии электротипами гравюр на дереве, которые уже появлялись в «Penny Magazine», «Saturday Magazine» и «Illustrated News».

Уроженец Индии перевел трагедию «Отелло» на бенгальский язык. Прозвище Отелло в восточной версии — Мур Бахадур (Генерал Мур).

В Италии, в Турине и Флоренции, было выпущено большое количество ценных работ, иллюстрирующих недавние революции. Они не претендуют на то, чтобы быть историями, ибо история невозможна, пока события современны и не могут быть рассмотрены с универсальной точки зрения принципа и анализа. Но эти тома — то, что французы с их счастливой легкостью назвали бы этюдами для истории. Это материал, из которого великие исторические художники должны составлять свои картины — это дневник движения — они следуют за всеми изменениями времени, полными надежд или отчаяния, с верностью и тщательностью индейца на тропе. Мы видели несколько таких публикаций и надеемся через несколько месяцев увидеть трактат о республиканском движении в Европе из-под пера, хорошо способного его набросать, и которое питается чернилами, никогда ни на мгновение не краснеющими.

Самая большая и важная из этих работ — труд г-на Гуалтерио, только что опубликованный во Флоренции, который включает несколько писем австрийского лакея Франциска IV, герцога Моденского, и проливает свет на многие из самых темных мест темной австро-итальянской политики. Среди других писем также одним из самых замечательных является письмо кардинала Гонсальви, хорошо известного как способный и гуманный премьер-министр Пия VII, в память о котором сейчас на стенах собора Святого Петра находится памятник работы Торвальдсена, частью которого является статуя кардинала. В этом письме говорится о жалком ведении политических процессов, и «справедливость», говорит он, «милосердие, самая обычная порядочность требуют, чтобы все человечество не было так попираемо ногами. Что скажут английские и французские журналы — не австрийские, когда узнают об этой резне невинных». Это было тридцать лет назад. Но в этот момент, если бы в Ватикане был способный и гуманный министр, как истинно мог бы он повторить слова Гонсальви!

Именно в таких работах, а также в журналах и брошюрах, опубликованных во время интенсивности борьбы, проявил себя все еще выживающий итальянский гений, который так долго было северной политикой подавлять и репрессировать. Не следует нам опускать среди этих работ, как берущих другой ключ, «Воспоминания о Ломбардской войне» г-на де Талейран-Перигора, герцога Дино, и историю Римской революции Альфонса Баллейдье. «Воспоминания» посвящены славе несчастного короля Карла Альберта, обманутого собственным тщеславием и жертвы собственной слабости.

На страницах г-на герцога де Дино, однако, он блистает очень ярко как мученик — мученик дела, безнадежного даже в первом приливе успеха — мученик армии без энтузиазма, либерализма без свободы или героизма. Английские роялисты, читатель вспомнит, любили тот же титул для несчастного Карла I.

В истории римской революции г-на Баллейдье Росси является центральной фигурой, в судьбе которой было что-то чрезвычайно героическое, потому что он получил информацию, как раз когда покидал дворец Папы, чтобы идти в собрание, от священника, который слышал это по секрету, что на него будет совершено нападение, и он должен был знать итальянский, и особенно римский характер, достаточно, чтобы быть уверенным в своей судьбе. Выслушав священника, Росси сказал ему спокойно: «Благодарю Вас, монсеньор, дело Папы — дело Божье», и, сев в карету, поехал к дворцу Канчеллерия, у дверей которого пал мертвым от удара, который ранил гораздо смертельнее дело, осудившее его, чем дело, которое он защищал.

При всей нашей растрате денег и постоянном хвастовстве поощрением личных заслуг, у нас в этой стране еще нет ни одной пенсии, кроме как для убийц. «Во Франции с этим справляются лучше». Отчет, только что опубликованный в официальном «Moniteur», показывает, что один департамент правительства, департамент народного просвещения, распределяет следующие пенсии литературным лицам: пять от 400 до 480 долларов в год; девять от 300 до 360; двадцать девять от 200 до 240; тридцать четыре от 120 до 180; и пятнадцать от 40 до 100. Вдовам и семьям умерших авторов: две от 400 до 450; шесть от 300 до 360; семнадцать от 200 до 240; двадцать пять от 120 до 180; и тридцать одна от 40 до 100. В дополнение к этому можно упомянуть, что тот же департамент ежегодно распределяет большую сумму под названием «Поощрения» авторам, находящимся во временном бедственном положении или занятым работами литературной важности и лишь небольшой денежной прибыли. Он также присуждает несколько тысяч ученым обществам для литературных и научных миссий, закупок книг и т. д. Департамент внутренних дел дает 2500 долларов в год в виде подписок на различные работы и почти 30 000 долларов на «возмещения и помощь авторам». Другие департаменты правительства также используют значительные суммы на покупку книг и иное поощрение литераторов. Говорят, действительно, что для автора, испытывающего временные неудобства, не является необычным делом обратиться за несколькими сотнями, а в некоторых случаях и тысячами франков, и они почти всегда присуждаются. Никакого стыда к обращению не привязывается, и никакого особого кредита к дару. Конечно, Франция должна быть раем для авторов.

Книготорговец в Париже объявляет: «Размышления о моих беседах с герцогом де ла Вогийон, Людовика-Августа Дофина (Людовика XVI), сопровождаемые факсимиле рукописи и с введением г-на Фаллу, бывшего министра народного просвещения». Фаллу — церковник в духе Монталамбера. Мы склонны сомневаться в подлинности этих удачно обнаруженных рукописей выдающихся лиц. У нас нет больше веры в этом случае, чем была в случае с наполеоновскими романами, упомянутыми в последнем «International».

Покойный г-н де Бальзак, который, помимо того, что был одним из самых умных писателей века, был блестящим светским человеком и весьма известным повесой, оставил, по-видимому, объемные мемуары, которые должны быть напечатаны без исправлений или дополнений, и его друзья очень встревожены перспективой их появления. Говорят, что его привычка вымогать письма у своих друзей по любому спорному вопросу под предлогом обладания несовершенной памятью и его метод их классификации сделают его мемуары одним из самых полных скандальных полотен девятнадцатого века, которые когда-либо могли быть представлены на созерцание другого века. Против публикации уже было оказано сопротивление, но безуспешно, и принцесса-вдова занята приготовлениями к печати, намереваясь выпустить мемуары в свет в начале июня. Они подробно охватывают более двадцати лет.

Г-н Э. Кине, который долгое время был связан с Мишле в Коллеж де Франс и который известен как писатель своими «Германией и Италией», «Ультрамонтанством», «Каникулами в Испании» и т. д., опубликовал в Париже «Народное просвещение». «24 февраля 1848 года, — говорит он, — социальное чудо передает в руки Франции контроль над ее судьбой. Франция, открыто спрошенная, отвечает, занимая позицию в шкале наций между Португалией и Неаполем. Должна быть причина этого добровольного рабства; цель этих страниц — обнаружить эту причину и, если возможно, защитить будущее от последствий ее действия». Это проблема, которую он предлагает решить, и он приходит к выводу, что важный секрет заключается в том, что «национальная религия находится в прямом противоречии с национальной революцией». «Скованная обстоятельствами своей религии со средними веками, Франция верит, что может двигаться вперед к концу карьеры, открытой для нее исключительно из-за ее протеста против каждого великого принципа управления, который те века считали священным». Он работал десять лет, говорит он нам, чтобы продемонстрировать две вещи: первую, что католические государства все погибают; вторую, что никакая политическая свобода не может быть реализована в этих государствах. «Я показал, — продолжает он, — Италию — рабыню всей Европы, Испанию — рабыню внутри, Португалию — рабыню внутри и снаружи, Ирландию — рабыню Англии, Польшу — рабыню России, Богемию, Венгрию — рабынь Австрии, саму Австрию, мать всякого рабства, — рабыню России. Ища подобные доказательства вне Европы, я показал в Америке, с одной стороны, возрастающее величие еретических Соединенных Штатов; с другой стороны, рабство католических демократий и монархий юга: в первых — Вашингтон, во вторых — Росас». Г-н Кине считает, что единственное средство, применимое к злу такой величины, — это полное отделение церкви от государства. Оставьте хотя бы малейшую связь между ними, и первая неизбежно подавит вторую. Одна — это компактное, организованное, единодушное тело; другая — разрозненная, слабо скрепленная, раскачиваемая из стороны в сторону каждым изменением в политической атмосфере и не может предложить никакого сопротивления, достаточного, чтобы противостоять постоянным, непрекращающимся атакам своего врага. Две эти силы, следовательно, не должны быть поставлены в столкновение. Само безразличие, проявляемое к национальной религии огромной массой французского народа, является причиной того, почему так много опасности следует ожидать от усилий церкви. Потому что религия мертва, говорит г-н Кине, в этом и есть опасность. Живая религия, подобная религии пуритан, может, конечно, сформировать правительство в деспотическую форму, но она сообщает ему, по крайней мере, часть своей собственной силы и энергии, в то время как мертвая религия неизбежно вызывает смерть государства и народа, с которыми она политически и органически соединена. Он аргументирует весь предмет с красноречивой силой и с немалой долей той серьезности, которая напоминает читателю о его личных спорах с Римско-католической церковью.

История Марии Стюарт, написанная И. М. Дарга, только что была опубликована в Париже и за свою блестящую полноту, ясность и беспристрастность привлекает большое внимание. Королева Шотландии Мария была одной из знаменитых красавиц, чья история — роман. Ее нужно называть вместе с героинями истории и фигурами поэзии, с Еленой, Аспазией и Клеопатрой. Конечно, мы не прослеживаем более искрометной и печальной карьеры, чем ее, на запутанной странице истории, и наше восхищение, осуждение, удивление, печаль и восторг падают, суммированные в слезе, на ее могилу. В этой работе оказывается, что она, несомненно, была причастна к смерти Дарнли. Во время его убийства она танцевала в Холируде. Страшное очарование такого разбойника, как Босуэлл, для такой гордой и страстной натуры, как у Марии, хорошо объяснено г-ном Дарга. Он справедлив также к ее собственной трагедии, долгому и горькому страданию, предательству друзей; окончательному отчаянию и сложению двух корон, чтобы взойти на эшафот. Она умерла благородно, и как умирали большинство прославленных жертв истории; как будто природа, не желая, чтобы они жили, все же сострадательно хотела показать миру в их конце, что героизм и благородство были им не совсем чужды.

Апропо этой истории королевы Марии, Ламартин написал письмо Беранже, которое чрезвычайно хвалит работу, но гораздо больше прославляет самого себя. Письмо — идеальный образец того тщеславия, в котором только Ламартин возвышен: «Ах! если бы у Вас или у меня была такая героиня в двадцать лет, какие эпические поэмы и какие песни были бы результатом!»

Граф Монталамбер, пылкий поборник католицизма во французской палате, только что опубликовал работу под названием «Высший и низший радикализм: в его враждебности к религии, праву, свободе и справедливости во Франции, Швейцарии и Италии».

Хотя г-н Гизо, по-видимому, так же занят политикой, как и всегда, объявления книготорговцев заставили бы поверить, что все его внимание уделено литературным занятиям. Он только что опубликовал «Биографические этюды о революции в Англии», которые, вместе с его очерком о генерале Монке, по его словам, «образуют своего рода галерею портретов Английской революции, в которой персонажи самых разных характеров появляются вместе — вожди или поборники сект или партий, парламентарии, кавалеры, республиканцы, левеллеры, которые либо в конце политических конфликтов, в которых они участвовали, либо в уединении к концу своей жизни решили описать себя, свое время и ту роль, которую они в нем играли». В сближении таких людей, — добавляет он, — и в смеси правды и тщеславия, которые характеризуют такие работы, есть, если я не ошибаюсь, достаточно, чтобы заинтересовать людей серьезных и любознательных умов, особенно среди нас и в эти времена; ибо, несмотря на глубокое разнообразие нравов, современные сравнения и применения будут возникать на каждом шагу, какие бы усилия ни прилагались, чтобы не искать их». Этюды, собранные здесь, мы полагаем, не новы; это, несомненно, статьи, которые автор внес в «Biographie Universelle» и другие работы, прежде чем стал министром — возможно, как в случаях с его «Монком» и «Вашингтоном», едва ли с изменением хоть слова. Работа, однако, интересна. Период английской истории, к которому она относится, был глубоко изучен Гизо, и, вероятно, было бы невозможно выбрать способ его трактовки, который допускал бы более эффективное или привлекательное описание. Жизнь Ладлоу появляется первой в серии.

Французская литература в значительной степени тяготеет к монархическим институтам. Гизо и его соратники публично выступают за Реставрацию. Г-н Кузен опубликовал новый аргумент против республиканизма, а г-н Ромье, чья любопытная книга, которую люди сомневались, принять ли как шутку или серьезный аргумент, «Эра Цезарей» — в которой он заявил о своей вере, что истинный и единственный закон для Франции — это сила — снова перед публикой в томе под названием «Le Spectre Rouge de 1852». Он предсказывает ниспровержение всякого порядка и такие ужасные сцены, каких никогда не видели даже во Франции, если только кто-то смелый, решительный, презирающий все «конституционные» фикции и полагающийся исключительно на своих солдат — кто-то, кто скажет «L'état c'est moi!» — не спасет Францию. Кромвель, Франсия или, в отсутствие таковых, Луи Наполеон — любой, кто конституирует себя автократом, станет спасителем Франции!

Граф де Жарнак, бывший секретарь и поверенный в делах французского посольства в Лондоне, опубликовал роман, о котором хорошо отзываются, под названием «Dernier d'Egmont».

Французский путешественник в Верхнем Египте собрал для Парижского этнологического музея копии многих любопытных надписей на стенах великого храма Филы. Среди прочих есть современная надпись Дезе, которая, по мнению парижан, «отражает грандиозную простоту Республики». «Шестой год Республики, тринадцатый мессидор, французская армия под командованием Бонапарта высадилась в Александрии; двадцать дней спустя, армия, разгромив мамлюков у Пирамид, Дезе, командующий первой дивизией, преследовал их за Катаракты, куда прибыл тринадцатого вантоза седьмого года с бригадными генералами Даву, Фрианом и Бельяром. Донзело, начальник штаба, Ла Турнери, командующий артиллерией, Эпплер, начальник двадцать первого легкого пехотного полка. Тринадцатый вантоз, седьмой год Республики, третье марта, год от Р.Х. 1799. Гравировал Кастей». Последняя дата, однако, кажется нам низким компромиссом с временными предрассудками мира со стороны автора этой «простой и грандиозной» надписи.

Г-н де Сент-Бёв опубликовал в Париже некоторые доселе не изданные рукописи Мирабо, состоящие из диалогов между великим оратором и знаменитой Софи (мадам де Монье), написанные, когда Мирабо был заключен в крепость Венсен, главным образом, кажется, из удовольствия, которое он получал, размышляя об объекте своей страсти. Он дает отчет об их первой встрече, развитии их любви и последующих приключениях на языке, несомненно, насколько мог припомнить, который проходил между ними в разговорах или письмах. В этих бумагах нет многого, что было бы абсолютно новым или проливало бы какой-то особый свет на характер Мирабо, но ничто не могло быть написано им, что не имело бы определенного интереса, особенно по предмету этих «Диалогов». Люди из библиотек для чтения всегда имели болезненное желание видеть прославленных особ, находящихся под влиянием нежной страсти.

«Progression Constante de la Démocratie pendant soixante ans» — название новой парижской брошюры, хорошо замеченной. Того же характера «Le Mont-Saint-Michel» Мартена Бернара, серийное издание, посвященное деталям страданий демократических мучеников. Автор сейчас в изгнании, показав себя слишком республиканским для нынешней Республики.

Газета Виктора Гюго «L'Evènement» говорит о галерее Луи-Филиппа в Пале-Рояле, которую наследники теперь хотят продать, что в ней есть две картины Жерико, «Охотник» и «Кирасир», и что они символизируют две фазы Империи: победоносную Францию и Вторжение. Он надеется, поэтому, что им не позволят покинуть Францию.

Уильям Ховитт пишет жизнь Джорджа Фокса.

«История испанской литературы» г-на Тикнора рецензируется в «La Revue des Deux Mondes» Проспером Мериме, о недавних путешествиях которого по Соединенным Штатам мы имели случай говорить один или два раза в «The International». Г-н Мериме — автор «Жизни Петра Жестокого», перевод которой был опубликован несколько месяцев назад Бентли в Лондоне, и он претендует на то, чтобы быть досконально знакомым с испанской литературой благодаря любящему изучению ее во время пребывания в Испании. Возможно, у него была мысль самому написать ее историю; он, безусловно, кажется, неохотно расточает похвалы, которые вынужден воздать г-ну Тикнору, чьи необычайные достоинства он, однако, отчетливо признает. «Писатель этой Истории, — говорит он, — провел огромные исследования; он глубоко и добросовестно применил себя к кастильскому языку и испанским авторам: он прочитал, он изучил все, что англичане, французы и немцы опубликовали на эту тему. Он обладал преимуществом перед критиками старой Европы — возможностью трактовать литературные вопросы, не смешивая с ними воспоминания о национальных соперничествах». Он заканчивает свою статью словами: «Эта работа — неоценимый репертуар; она должна быть исключительно полезна в библиотеке. Она включает очень хорошие биографические заметки об испанских авторах и многочисленные рефераты, которые устраняют необходимость обращения к первоисточникам. Переводы, которые обильны, выполнены с превосходящим вкусом, чтобы дать представление о стиле испанских поэтов. Благодаря гибкости английского языка и способности или владению автора в его использовании, переводы отличаются сигнальной верностью и элегантностью. Ритм, течение, идиоматическая грация и curiosa felicitas переданы самым точным и счастливым образом».

Из письма в лондонской «Times», подписанного Эрнесто Сузанни, следует, что г-н Либри может быть очень сильно обиженным человеком. Читатели «International» вспомнят его суд несколько месяцев назад и его осуждение к десяти годам тюремного заключения (в отсутствие приговора) и лишение различных высоких должностей, которые он занимал, за то, что, как утверждалось, он украл из Мазаринской библиотеки, помимо других, следующие тома: «Petrarca, gli Triomphi», 1475: Болонья, в фолио; «Pamphyli poetæ lepidissimi Epigrammatum libri quatuor»; «Faccio degli Uberti, opera chiamata Ditta Munde Venezia», 1501, кварто; «Phalaris Epistole, traducte del Latino da Bartol: Fontio», 1471, кварто; «Dante, Convivio»: Флоренция, 1490, кварто; и т. д. Г-н Сузанни утверждает, что ученый библиограф г-н Сильвестр обнаружил в Мазаринской библиотеке, что, вопреки очень обстоятельному утверждению обвинительного акта, вышеупомянутые книги все еще находятся на своих местах на полках той библиотеки, откуда они никогда не отсутствовали и где любой может пойти и увидеть их, и проверить факт для себя. Лица, нанятые для составления обвинений против г-на Либри, никогда не казались понимающими, что два разных издания работы — это совершенно разные вещи, и они обвинили г-на Либри в краже работы из публичной библиотеки просто потому, что г-н Либри обладал изданием этой работы, хотя и отличным от того, которое библиотека потеряла, или, что еще лучше, которое она никогда не теряла вовсе. Учитывая все обстоятельства и внимание, которое было привлечено к делу во всем ученом мире, это очень любопытно: оно сформирует одно из самых замечательных «causes célèbres».

Новый парижский журнал «La Politique Nouvelle» смело начинает свою карьеру как соперник «La Revue des Deux Mondes». Передовая статья «La Constitution, c'est l'order» написана г-ном Мари, который был одним из руководителей Временного правительства, а Анри Мартен, Гюстав Казаван и Поль Рошери входят в число авторов; но лучшая привлекательность работы для тех, кто не заботится о ее политике, — это начало очаровательного романа мадам Шарль Рейбо, писательницы «Сказок старых монастырей Парижа».

Репутация Ламартина падает с каждой его новой попыткой заработать деньги. Никогда не было человека, способного хорошо сделать половину того, что он рекламирует. Он пишет роман о разрушении янычар для «Pays», другой роман для «Siecle» и время от времени дает фельетоны другим журналам; он переиздает полное собрание своих собственных сочинений, пишет историю Реставрации и историю Турции, и недавно начал редактировать ежедневную газету. Он также продолжает ежемесячную брошюру от тридцати до сорока страниц «Conseiller du Peuple» по политическим вопросам и выпускает раз в месяц периодическое издание «Les Foyers du Peuple», в котором дает отчет о своих путешествиях, со сказками и стихами.

Парижский корреспондент лондонской «Literary Gazette» заявляет, что ассириец по имени Фурис Шикяк в настоящее время привлекает некоторое внимание в литературных кругах. Он только что прибыл из Лондона, где, по-видимому, перевел Библию на арабский язык для одной из религиозных ассоциаций. Он сопровождал свой дебют в парижском обществе «мудхом», или поэмой, Парижу, в которой он почти превосходит восточных в своих преувеличенных комплиментах и великолепных образах. Париж, заявляет он, среди прочего, — это «земной рай», «séjour» гурий и «Эдем»; в то время как люди — «par excellence» — «сильные, великодушные, храбрые, искренние сердцем, без недостатков, чтобы уменьшить их добродетели». Этот мастерский ход открыл парижские круги хитрому ассирийцу.

Г-н Леру опубликовал в Париже том «Воспоминаний о путешествии и пребывании в Соединенных Штатах» с наблюдениями об отправлении правосудия в этой стране.

Последний «Edinburgh Review» содержит статью о Кузене, в которой дается общий обзор его жизни и его работ, публикацию нового издания которых он только что завершил. Лондонский «Leader» говорит, что критик изобретательно представляет все плагиаты Кузена как последствия прогрессивного и ассимилятивного интеллекта эклектического вождя; что было бы легко с теми же фактами рассказать совсем другую историю; и исправить «ошибку» рецензента, где он говорит о Кузене как о переводчике Платона. Имя Кузена на титульном листе; но ни одного диалога, утверждает «Leader», он не перевел; он даже сомневается в его способности перевести хоть один. Что он сделал, так это взял старые переводы Де Гру и других, местами полируя стиль; а диалоги, которые были не переведены, он отдал определенным умным молодым людям, нуждающимся в работе и довольным его покровительством. Он подправил их стиль и написал предисловие к каждому диалогу, за что работа носит его имя! Это объясняет озадачивающий факт, что переводчик Платона должен так полностью неверно понимать цель диалога, к которому он пишет предисловие. Гигантскими, действительно, были бы труды Кузена — если бы он выполнял их сам.

Уолтеру Сэвиджу Лэндору сейчас семьдесят шесть лет. Он не пишет больше великих работ, но он едва ли менее трудолюбив, чем газетный писака, в написании на всевозможные темы для журналов. Мы находим его сообщения почти каждую неделю в «The Examiner», «The News», «The Leader», «Leigh Hunt's Journal» и других периодических изданиях. Иногда он поднимается до своего прежнего красноречия, и мы слышим голос, который был самым громким и самым сладким в «Воображаемых разговорах»; но по большей части его газетные статьи слабы и желчны, недостойны его. Одно из его последних сочинений имеет отношение к лорду Линдхерсту, чьей речью против революционных пришельцев в Англии был возбужден гнев старого поэта. «В Вашей газете от этого дня, 12 апреля, — пишет он редактору «The Examiner», — я нахожу повторенным выражение лорда Линдхерста, которое, я уверен, будет оскорбительным для многих Ваших читателей. Генерал Клапка, человек, прославленный своими военными знаниями и их применением к защите своей страны и ее законов, презрительно назван «неким Клапкой». Самые темные и самые презренные (и только они) так обозначаются. Конечно, быть призванным аккламациями целого народа защищать самую важную из его крепостей — это столь же возвышенное отличие, как быть назначенным лордом-камергером или лордом-канцлером по милости одного министра и быть уволенным на следующее утро другим. При всем должном уважении к ловкости лорда Линдхерста, я должен просить Вашей помощи в обнаружении одного предложения, которое он когда-либо написал или произнес, обозначающего человека высокого гения или вместительного ума. Памятные вещи он, безусловно, говорил — такие как называние именем пришельцев третьей части наших сограждан на этих островах и префиксом «некий» к имени Клапки. Странно, что здравый закон не всегда является здравым смыслом; странно, что большая печать справедливости должна производить столь слабое и нечеткое впечатление. Клапка будет увековечен и прославлен в истории как любимый народом, почитаемый дворянством; чей голос слушали внимательно магистраты, восторженно — солдаты. Слава лорда Линдхерста эфемерна, ограничена Канцлерским судом и Палатой пэров; десятки делили ее в каждом и уходили обедать и в забвение. Те, и только те, великие люди, чьи работы или слова суждено стать семейными реликвиями многих поколений. Бог помещает их там, где время проходит, не стирая их следов. Короли никогда не могут сделать их. Они, если захотят, могли бы легче сделать королей. Англия установила одного канцлера, который мог бы быть в высшей степени великим, если бы в его составе были только два простых элемента: великодушие и честность. Бэкон не ненавидел свободу или друзей свободы; и, хотя он осторожно держался подальше от столь опасного соседства, он никогда не выходил добровольно, призывая мстительный дух мертвого закона, чтобы устранить их в час невзгод из их убежища».

Преподобный Мозес Марголиут, в прошлом иудей, опубликовавший в прошлом году путевые заметки о поездке в Палестину под названием «Посещение земли отцов моих», только что представил миру трехтомный труд «История евреев в Великобритании». Книга невыносимо скучна и слаба; автор принадлежит к классу людей, которых в Англии называют «религиозными лакеями»: мастиф для бедных и спаниель для гордых. Его первая книга вызывала отвращение своей слабостью и раболепием, и эта едва ли лучше, несмотря на богатство материала и любопытный интерес к предмету. Хорошая «История евреев в Англии» была бы книгой, достойной прочтения.

Общество церковной истории опубликовало в Лондоне «Памятные записки о Кранмере» Страйпа, «Историю Реформации» Хейлина и «Трактат о Церкви» Филда. Страйп и Хейлин более известны, чем Филд, чей труд является своего рода дополнением к «Церковному устройству» Хукера. Филд по своим суждениям, характеру и учености напоминал своего прославленного учителя и друга. В свое время он пользовался большой репутацией. Яков I, узнав о его смерти, сожалел, что не сделал для него большего; Холл, упоминая о собственном деканстве в Вустере, на которое претендовал Филд, говорит об этом «более достойном богослове», который «был вполне удовлетворен большими надеждами»; а Фуллер, с присущим ему вдумчивым юмором, воздает должное «тому ученому богослову, чья память благоухает, как поле, которое благословил Господь».

«Жизнь Вордсворта» доктора Кристофера Вордсворта вышла в Лондоне и вскоре будет выпущена в Бостоне издательством Ticknor, Reed & Fields с некоторыми дополнениями профессора Генри Рида из Филадельфии. Судя по отзывам критиков, мы подозреваем, что это слабая работа. Издание Leader пишет, что, «принимая во внимание все обстоятельства, это, пожалуй, худшая попытка биографии», которую ему «когда-либо приходилось одолевать». Examiner и другие ведущие газеты признают ее скучность как биографии и никчемность как критического исследования, но приписывают ей определенную ценность как собранию фактов, касающихся истории создания различных стихотворений Вордсворта. Труд, по сути, претендует лишь на роль биографического комментария к сочинениям поэта. Он даже не пытается быть критическим или предлагать какое-либо тщательное изложение принципов, на которых строились стихи Вордсворта. Автор описывает своего прославленного родственника как человека, не желавшего, чтобы подобные изыскания вообще писались. «Он хотел, чтобы его стихи стояли сами по себе и защищали свое дело перед судом потомства». Таким образом, строго говоря, эти тома настолько исключительно подчинены и служебны по отношению к поэзии, которую они иллюстрируют, что в отрыве от последней они почти не представляют интереса. Энтузиасты поэзии будут читать их с жадностью, но для любого другого класса читателей, как нам кажется, они не представляют привлекательности. Часть, написанная доктором Вордсвортом, хотя и невелика, выполнена не особенно хорошо; а часть, принадлежащая поэту, почти исключительно состоит из личных заметок, связанных с его стихами, продиктованных в поздние годы, и редко когда касается чего-либо, кроме него самого.