«Об индолентности филиппинцев»

Подготовлено Йеруном Хеллингом

ИНДОЛЕНТНОСТЬ ФИЛИППИНЦЕВ

ХОСЕ РИСАЛЬ («LA INDOLENCIA DE LOS FILIPINOS» В АНГЛИЙСКОМ ПЕРЕВОДЕ.) ПОЯСНЕНИЕ РЕДАКТОРА

Мистер Чарльз Дербишир, переведший на английский язык великий роман Рисаля «Noli me tangere» и его продолжение «El Filibusterismo» (под названиями «Социальный рак» и «Царство алчности»), а также множество небольших произведений «величайшего человека коричневой расы», оказал аналогичную услугу и в отношении «La Indolencia de los Filipinos» на следующих страницах. Он сделал это с той же верностью и чутким пониманием авторского замысла, которые позволили англоязычным читателям по-настоящему понять Рисаля. Примечания доктора Джеймса А. Робертсона (библиотекаря Филиппинской библиотеки и соредактора 55-томной серии исторических переизданий, справедливо названной «Филиппинские острова 1493–1898» ввиду ее всеохватности) демонстрируют широту исторических познаний Рисаля, а тот факт, что единственная упомянутая ошибка объясняется использованием некачественного переиздания при отсутствии оригинала, свидетельствует о добросовестности этого первопроходца.

Соответствующее оформление было предпринято с помощью украшений страниц, сцены для которых взяты из филиппинских учебников компании «World Book Company», а рамки выполнены в отделе рисования Филиппинской школы искусств и ремесел.

На фронтисписе представлен поспешный карандашный автопортрет, который Рисаль сделал в Берлине весной 1887 года, чтобы профессор Блументритт, с которым он тогда был знаком только по переписке, мог узнать его на железнодорожной станции в Лейтмерице, когда он прибудет с предложенным визитом. Фотография, с которой была сделана гравюра, пришла год назад вместе с рождественскими поздравлениями от австрийского профессора, чью недавнюю кончину оплакивают Филиппинские острова, знавшие его как своего друга и друга Рисаля.

Картина, возможно, заслуживает пары комментариев. С детства Рисаля приучали к быстрой работе — навык, поддерживаемый практикой, и копирование собственного облика с удобного зеркала поблизости заняло лишь мгновение. Однако этот случай говорит о том, что он не хранил свои фотографии при себе и что у него было кромвелевское желание видеть себя таким, каким он был на самом деле, ибо филиппинские черты лица здесь более выражены, чем на любой из сохранившихся его фотографий.

Само эссе первоначально появилось в филиппинском прямолинейном журнале «Ла Солидаридад» в Мадриде в пяти частях, публиковавшихся с 15 июля по 15 сентября 1890 года. Это было продолжением просветительской кампании Рисаля, в которой он стремился с помощью суровой правды пробудить в соотечественниках осознание их собственных недостатков, одновременно призывая испанцев обратить внимание на изъяны колониальной системы Испании, которые вызывали и поддерживали подобные пороки.

Сегодня в Маниле, по-видимому, есть место для подобной миссионерской работы, какой была «Индолентность филиппинцев». Это может способствовать улучшению взаимопонимания между континентальными американцами и их соотечественниками с этих «далеких райских островов», ибо автор, основываясь на десятилетнем знакомстве с филиппинцами в ходе исследований, которые вызвали их интерес, высказывает свое зрелое мнение: политическая проблема была бы значительно упрощена, если бы во времена Дьюи среди интеллигентных американцев понимали, что часто обсуждаемое отсутствие «способностей» относится к нехватке политического опыта у основной массы населения, а не к какой-либо предполагаемой расовой неполноценности. Недовольство было вызвано скорее уязвленной гордостью, нежели ущемлением политических привилегий.

Испано-филиппинская история удивительным образом повторилась за пятнадцать лет американского управления этим архипелагом.

Подобно тому как некоторые колониальные испанцы казались филиппинцам менее достойными представителями метрополии, чем средний испанец, оставшийся на полуострове, так и не все, кто сейчас выдает себя за американцев на Филиппинах, считаются здесь соответствующими самым высоким стандартам.

Сидящие в креслах на колесиках под электрическими вентиляторами считают безнадежным будущее земли, где люди не желают быть чернорабочими, точно так же, как и их предшественники, которые в широких креслах под опахалами рассуждали о филиппинской индолентности.

Неблагодарность, сегодня, как и тогда, является обычным ответом на протест прогрессивного народа против патернализма, а альтруистическая забота об их истинном благополучии по-прежнему преподносится как причина, по которой следует принимать особые законы, когда филиппинцы предпочитают те же законы, что управляют суверенным народом.

Хотя те, кто претендует на роль защитников дела Филиппин, по-видимому, не осознают этого, эти острова имеют население, удивительно похожее по своему составу на народ Америки; их история полна американских ассоциаций; американцы развивали их ведущие ресурсы, а американские идеи вдохновляли их политические устремления. Это выдает некую слепоту, что с 1898 года филиппинцы пытаются освободиться от Америки, чтобы установить здесь американскую форму правления.

Сейчас, по-видимому, есть перспектива, что островное законодательство может сделать доступными для личности гарантии личной свободы, которыми гордится Америка у себя дома, что муниципальное самоуправление и провинциальная автономия могут стать реальностью на Филиппинах, и, возможно, даже что и филиппинцы, и американцы осознают, пока не стало слишком поздно, как наше гибкое территориальное правительство могло бы потребовать от них гораздо меньше независимости, чем жертва суверенитета, необходимая при нейтрализации или интернационализации.

Нежелание работать, когда от этого нет никакой выгоды, свойственно и филиппинцам, и американцам, ибо Томас Джефферсон признавал, что расточительность и индолентность были главными пороками его соотечественников. Трудосберегающие механизмы позволили плодам труда американцев в их стране изобилия обеспечить уровень жизни, не существующий больше нигде. Но филиппинец в своем богатом и не перенаселенном доме, ограждая себя, как и мы, от дешевой восточной рабочей силы, может использовать американские механизмы и достичь того же уровня. Возможности для процветания населения ставят Филиппины в Новый Свет, точно так же, как их открытие и история относят их к Западному полушарию.

Остин Крейг,

Филиппинский университет,

Манила, 20 декабря 1913 г.

———

I

Доктор Сансианко в своем труде «Progreso de Filipinas» (1) затронул этот вопрос, как он его называет, «взбудораженный», и, опираясь на факты и отчеты, предоставленные теми самыми испанскими властями, которые правят Филиппинами, доказал, что такой индолентности не существует и что все сказанное о ней не заслуживает ответа или даже мимолетного внимания.

Тем не менее, поскольку дискуссия о ней продолжается не только государственными служащими, которые списывают на нее свои собственные недостатки, не только монахами-миссионерами, которые считают ее необходимой, чтобы продолжать представлять себя незаменимыми, но и серьезными и незаинтересованными лицами; и поскольку могут быть приведены доказательства большего или меньшего веса в противовес тем, что приводит доктор Сансианко, нам кажется целесообразным изучить этот вопрос всесторонне, без высокомерия или чувствительности, без предвзятости, без пессимизма. И поскольку мы можем служить своей стране, только говоря правду, какой бы горькой она ни была, точно так же, как плоское и искусное отрицание не может опровергнуть реальный и позитивный факт, несмотря на блеск аргументов; поскольку простого утверждения недостаточно, чтобы создать нечто невозможное, давайте спокойно изучим факты, используя со своей стороны всю беспристрастность, на которую способен человек, убежденный, что нет искупления без прочных основ добродетели.

Слово «индолентность» сильно злоупотреблялось в значении «малая любовь к труду и недостаток энергии», в то время как насмешки скрывали это злоупотребление. Эту много обсуждаемую проблему постигла та же участь, что и некоторые панацеи и специфические средства шарлатанов, которые, приписывая им невозможные достоинства, дискредитировали их. В Средние века, да и в некоторых католических странах сейчас, дьявола винят во всем, что суеверные люди не могут понять или в чем человеческая порочность не желает признаться. На Филиппинах свои и чужие ошибки, недостатки одного, проступки другого приписывают индолентности. И точно так же, как в Средние века преследовали того, кто искал объяснение явлений вне адского влияния, так и на Филиппинах худшее случается с тем, кто ищет источник проблемы вне принятых верований.

Следствием этого злоупотребления является то, что есть те, кто заинтересован в утверждении этого как догмы, и другие, кто борется с этим как с нелепым суеверием, если не наказуемым заблуждением. Однако из злоупотребления вещью не следует, что она не существует.

Мы полагаем, что за всем этим криком должно что-то стоять, ибо невероятно, чтобы так много людей ошибались, среди которых, как мы уже сказали, есть немало серьезных и незаинтересованных лиц. Некоторые действуют недобросовестно, из легкомыслия, из-за отсутствия здравого суждения, ограниченности в рассуждениях, незнания прошлого или по другой причине. Некоторые повторяют то, что слышали, без проверки или размышления; другие говорят из пессимизма или движимы той человеческой чертой, которая рисует совершенным все, что принадлежит себе, и дефектным все, что принадлежит другому. Но нельзя отрицать, что есть те, кто поклоняется истине, или, если не самой истине, то хотя бы ее подобию, которое является истиной в сознании толпы.

Хорошо изучив, таким образом, все сцены и всех людей, которых мы знали с детства, и жизнь нашей страны, мы полагаем, что индолентность там действительно существует. Филиппинцы, которые могут сравниться с самыми активными народами в мире, несомненно, не будут отрицать это признание, ибо правда, что там работают и борются против климата, против природы и против людей. Но мы не должны принимать исключение за общее правило, а должны скорее искать блага для нашей страны, заявляя то, что считаем правдой. Мы должны признать, что индолентность там действительно и положительно существует; только вместо того, чтобы считать ее причиной отсталости и проблем, мы рассматриваем ее как следствие проблем и отсталости, способствующее развитию прискорбной предрасположенности.

Те, кто до сих пор рассматривал индолентность, за исключением доктора Сансианко, довольствовались тем, что отрицали или утверждали ее. Мы не знаем никого, кто изучил бы ее причины. Тем не менее те, кто признает ее существование и более или менее преувеличивает его, не преминули посоветовать средства, взятые отовсюду: из Явы, из Индии, из других английских или голландских колоний, подобно шарлатану, который увидел, что лихорадка вылечена дюжиной сардин, и впоследствии всегда прописывал эту рыбу при каждом повышении температуры, которое обнаруживал у своих пациентов.

Мы поступим иначе. Прежде чем предлагать средство, мы изучим причины, и хотя, строго говоря, предрасположенность не является причиной, давайте все же изучим в ее истинном значении эту предрасположенность, обусловленную природой.

Предрасположенность существует? Почему бы ей не существовать?

Жаркий климат требует от индивида покоя и отдыха, точно так же, как холод побуждает к труду и действию. По этой причине испанец более индолентен, чем француз; француз более, чем немец. Сами европейцы, которые так упрекают жителей колоний (и я сейчас говорю не об испанцах, а о самих немцах и англичанах), как они живут в тропических странах? Окруженные многочисленной свитой слуг, никогда не ходя пешком, а передвигаясь в экипаже, нуждаясь в слугах не только для того, чтобы снимать с них обувь, но даже чтобы обмахивать их! И все же они живут и питаются лучше, они работают на себя, чтобы разбогатеть, с надеждой на будущее, свободные и уважаемые, в то время как бедный колонист, индолентный колонист, плохо питается, не имеет надежды, трудится на других и работает под давлением и принуждением! Возможно, ответом на это будет то, что белые люди не созданы для того, чтобы выносить суровость климата. Ошибка! Человек может жить в любом климате, если только он адаптируется к его требованиям и условиям. Что убивает европейца в жарких странах, так это злоупотребление спиртным, попытка жить в соответствии с природой своей собственной страны под другим небом и другим солнцем. Мы, жители жарких стран, хорошо живем в северной Европе, когда принимаем те же меры предосторожности, что и тамошние жители. Европейцы также могут вынести жаркий пояс, если только они избавятся от своих предрассудков. (2) Факт в том, что в тропических странах насильственный труд — это не благо, как в холодных странах, там это смерть, разрушение, уничтожение. Природа знает это и, как справедливая мать, сделала землю более плодородной, более продуктивной в качестве компенсации. Час работы под этим палящим солнцем, посреди пагубных влияний, исходящих от природы в действии, равен дню работы в умеренном климате; значит, справедливо, что земля дает стократный урожай! Более того, разве мы не видим активного европейца, который набрался сил за зиму, который чувствует, как свежая весенняя кровь бурлит в его венах, разве мы не видим, как он бросает свои труды в течение нескольких дней своего переменчивого лета, закрывает свой офис — где работа не является насильственной и для многих сводится к разговорам и жестикуляции в тени и рядом с закусочной, — бежит на курорты, сидит в кафе или прогуливается? Что же удивительного в том, что житель тропических стран, изнуренный и с кровью, разжиженной постоянной и чрезмерной жарой, сводится к бездействию? Кто является индолентным в манильских офисах? Бедный клерк, который приходит в восемь утра и уходит в час дня только со своим зонтиком, который копирует, пишет и работает для себя и для своего начальника, или начальник, который приезжает в экипаже в десять часов, уходит до двенадцати, читает газету, куря и закинув ноги на стул или стол, или сплетничая обо всех своих друзьях? Кто индолентен: местный помощник, плохо оплачиваемый и плохо обращаемый, который должен посещать всех неимущих больных, живущих в сельской местности, или монах-миссионер, который сказочно богатеет, ездит в экипаже, хорошо ест и пьет и не утруждает себя без взимания чрезмерных сборов? [3]

Не говоря далее о европейцах, каким насильственным трудом занимается китаец в тропических странах, трудолюбивый китаец, который бежит из своей страны, движимый голодом и нуждой, и чья единственная амбиция — накопить небольшое состояние? За исключением некоторых носильщиков, занятие, которому следуют и туземцы, он почти всегда занимается торговлей, коммерцией; настолько редко он берется за сельское хозяйство, что мы не знаем ни одного случая. Китаец, который в других колониях возделывает почву, делает это только в течение определенного количества лет, а затем уходит. [4]

Мы находим, таким образом, склонность к индолентности очень естественной и должны признать и благословить ее, ибо мы не можем изменить законы природы, и без нее раса исчезла бы. Человек — не скот, он не машина; его цель — не просто производить, вопреки претензиям некоторых христианских белых, которые хотели бы сделать из цветного христианина своего рода движущую силу, несколько более умную и менее дорогостоящую, чем пар. Цель человека — не удовлетворять страсти другого человека, его цель — искать счастья для себя и своего рода, путешествуя по пути прогресса и совершенства.

Зло не в том, что индолентность существует более или менее скрыто, а в том, что она поощряется и преувеличивается. Среди людей, как и среди наций, существуют не только способности, но и склонности к добру и злу. Поощрять добрые и помогать им, а также исправлять злые и подавлять их — было бы долгом общества и правительств, если бы менее благородные мысли не занимали их внимание. Зло в том, что индолентность на Филиппинах — это преувеличенная индолентность, индолентность типа снежного кома, если нам будет позволено такое выражение, зло, которое увеличивается прямо пропорционально квадрату периодов времени, следствие плохого управления и отсталости, как мы сказали, а не их причина. Другие будут придерживаться противоположного мнения, особенно те, кто причастен к плохому управлению, но нас это не волнует; мы сделали утверждение и собираемся его доказать.

II

Когда вследствие долгой хронической болезни исследуется состояние пациента, может возникнуть вопрос, являются ли ослабление волокон и немощность органов причиной продолжения недуга или следствием плохого лечения, которое продлевает его действие. Лечащий врач приписывает всю неудачу своего мастерства плохой конституции пациента, климату, окружающей среде и так далее. С другой стороны, пациент приписывает усугубление зла системе проводимого лечения. Только простая толпа, любопытное население, качает головой и не может принять решение.

Нечто подобное происходит в случае с Филиппинами. Вместо врача читайте «правительство», то есть монахи-миссионеры, служащие и т. д. Вместо пациента — «Филиппины»; вместо недуга — «индолентность».

И, как это бывает в подобных случаях, когда пациенту становится хуже, все теряют голову, каждый уклоняется от ответственности, чтобы возложить ее на кого-то другого, и вместо того, чтобы искать причины, чтобы бороться со злом в них, посвящает себя в лучшем случае борьбе с симптомами: здесь кровопускание, налог; там пластырь, принудительный труд; далее успокоительное, пустяковая реформа. Каждый новый прибывший предлагает новое средство: один — молитвенные сезоны, мощи святого, напутствие, монахов-миссионеров; другой — душ; еще один, с претензиями на современные идеи, — переливание крови. «Ничего страшного, просто у пациента восемь миллионов индолентных красных кровяных телец: несколько белых кровяных телец в форме сельскохозяйственной колонии избавят нас от неприятностей».

Так что со всех сторон слышны стоны, скрежет зубов, сжатые кулаки, много пустых слов, огромное невежество, много разговоров, много страха. Пациент близок к концу!

Да, переливание крови, переливание крови! Новая жизнь, новая жизнеспособность! Да, новые белые кровяные тельца, которые вы собираетесь ввести в его вены, новые белые кровяные тельца, которые были раком в другом организме, выдержат всю порочность системы, выдержат кровопускания, которым он подвергается каждый день, будут иметь больше выносливости, чем все восемь миллионов красных кровяных телец, вылечат все расстройства, всю дегенерацию, все проблемы в главных органах. Будьте благодарны, если они не превратятся в сгустки и не вызовут гангрену, будьте благодарны, если они не воспроизведут рак!

Пока пациент дышит, мы не должны терять надежду, и как бы поздно мы ни были, разумное обследование никогда не бывает лишним; по крайней мере, можно узнать причину смерти. Мы не пытаемся возложить всю вину на врача, и тем более на пациента, ибо мы уже говорили о предрасположенности, обусловленной климатом, разумной и естественной предрасположенности, в отсутствие которой раса исчезла бы, принесенная в жертву чрезмерному труду в тропической стране.

Индолентность на Филиппинах — это хронический недуг, но не наследственный. Филиппинцы не всегда были такими, какие они есть, свидетелями чему являются все историки первых лет после открытия островов.

До прибытия европейцев малайские филиппинцы вели активную торговлю не только между собой, но и со всеми соседними странами. Китайская рукопись XIII века, переведенная доктором Хиртом (Globus, сентябрь 1889 г.), которую мы рассмотрим в другой раз, говорит об отношениях Китая с островами, отношениях чисто коммерческих, в которых упоминается активность и честность торговцев Лусона, которые брали китайские товары и распределяли их по всем островам, путешествуя в течение девяти месяцев, а затем возвращались, чтобы религиозно расплатиться даже за товары, которые китайцы не помнили, что давали им. Продуктами, которые они в обмен экспортировали с островов, были сырой воск, хлопок, жемчуг, черепаховый панцирь, орехи бетеля, мануфактурные товары и т. д. [5]

Первое, что заметил Пигафетта, прибывший с Магелланом в 1521 году на первый остров Филиппин, Самар, — это вежливость и доброта жителей и их торговля. «Чтобы почтить нашего капитана», — говорит он, — «они проводили его к своим лодкам, где у них были товары, состоявшие из гвоздики, корицы, перца, мускатного ореха, муската, золота и других вещей; и они дали нам понять жестами, что такие предметы можно найти на островах, куда мы направлялись». [6]

Далее он говорит о сосудах и утвари из чистого золота, которые он нашел в Бутуане, где люди работали на рудниках. Он описывает шелковые платья, кинжалы с длинными золотыми эфесами и ножнами из резного дерева, золотые наборы зубов и т. д. Среди злаков и фруктов он упоминает рис, просо, апельсины, лимоны, паникум и т. д.

То, что острова поддерживали отношения с соседними странами и даже с далекими, доказывают корабли из Сиама, груженные золотом и рабами, которые Магеллан нашел в Себу. Эти корабли платили определенные пошлины королю острова. В том же 1521 году выжившие участники экспедиции Магеллана встретили сына раджи Лусона, который, будучи генерал-капитаном султана Борнео и адмиралом его флота, завоевал для него великий город Лаве (Саравак?). Мог ли этот капитан, которого очень боялись все его враги, быть раджой Матандой, которого испанцы впоследствии встретили в Тондо в 1570 году?

В 1539 году воины Лусона принимали участие в грозных сражениях на Суматре и под командованием Анги Сири Тимора, раджи Батты, завоевали и свергли ужасного Альзадина, султана Ачина, известного в исторических анналах Дальнего Востока. (Marsden, Hist. of Sumatra, Chap. XX.) (7)

В то время то море, где острова плавают, как набор изумрудов на патине из яркого стекла, то море было повсюду изрезано джонками, парау, барангаями, винта — судами быстрыми, как челноки, настолько большими, что они могли содержать по сто гребцов с каждой стороны (Морга); то море несло повсюду торговлю, промышленность, сельское хозяйство силой весел, движимых под звуки воинственных песен (8) о генеалогиях и достижениях филиппинских божеств. (Colin, Chap. XV.) (9)

Богатство изобиловало на островах. Пигафетта рассказывает нам об изобилии продуктов питания на Парагуа и о его жителях, которые почти все возделывали свои собственные поля. На этом острове выжившие участники экспедиции Магеллана были хорошо приняты и обеспечены провизией. Чуть позже эти же выжившие захватили судно, разграбили и опустошили его, и взяли в плен вождя острова Парагуа (!) с его сыном и братом. (10)

На этом же судне они захватили бронзовые ломбарды, и это первое упоминание об артиллерии филиппинцев, ибо эти ломбарды были полезны вождю Парагуа против дикарей из внутренних районов.

Они позволили ему выкупить себя в течение семи дней, потребовав 400 мер (каванес?) риса, 20 свиней, 20 коз и 450 кур. Это первый акт пиратства, зафиксированный в филиппинской истории. Вождь Парагуа заплатил все и, более того, добровольно добавил кокосы, бананы и кувшины с сахарным тростником, наполненные пальмовым вином. Когда Цезарь был взят в плен корсарами и от него потребовали выкуп в двадцать пять талантов, он ответил: «Я дам вам пятьдесят, но позже я всех вас распну!» Вождь Парагуа был более великодушен: он забыл. Его поведение, хотя и может свидетельствовать о слабости, также доказывает, что острова были обильно обеспечены провизией. Этого вождя звали Туан Махамуд; его брата — Гуантил, а его сына — Туан Махамед. (Мартин Мендес, казначей корабля «Виктория»: Archivos de Indias.)

Весьма необычная вещь, показывающая легкость, с которой туземцы изучали испанский язык, заключается в том, что за пятьдесят лет до прибытия испанцев на Лусон, в том самом 1521 году, когда они впервые прибыли на острова, уже были туземцы Лусона, понимавшие кастильский язык. В мирных договорах, которые выжившие участники экспедиции Магеллана заключили с вождем Парагуа, когда слуга-переводчик умер, они общались друг с другом через мавра, который был захвачен на острове короля Лусона и понимал немного по-испански. (Мартин Мендес, op. cit.) Где этот импровизированный переводчик выучил кастильский? На Молуккских островах? В Малакке, у португальцев? Испанцы не добирались до Лусона до 1571 года.

Экспедиция Легаспи встретила в Бутуане различных торговцев Лусона с их лодками, груженными железом, восковыми тканями, фарфором и т. д. (Гаспар де Сан-Агустин), обилие провизии, активность, торговля, движение на всех южных островах. (11)

Они прибыли на остров Себу, «изобилующий провизией, с рудниками и промывкой золота, и населенный туземцами», как говорит Морга; «очень густонаселенный, и в порту, часто посещаемом многими кораблями, которые приходили с островов и королевств близ Индии», как говорит Колин; и хотя они были мирно приняты, вскоре возникли разногласия. Город был взят силой и сожжен. Пожар уничтожил запасы продовольствия, и, естественно, в том городе со стотысячным населением (12), как говорят историки, и среди членов экспедиции разразился голод, но соседние острова быстро облегчили нужду благодаря изобилию, которым они наслаждались.

Все истории тех первых лет, короче говоря, изобилуют длинными отчетами о промышленности и сельском хозяйстве туземцев: рудники, промывка золота, ткацкие станки, фермы, бартер, судостроение, разведение птицы и скота, ткачество шелка и хлопка, винокурни, производство оружия, жемчужный промысел, производство цибетина, производство рога и шкур и т. д. — это вещи, встречающиеся на каждом шагу, и, учитывая время и условия на островах, доказывают, что там была жизнь, была активность, было движение.

И если это, что является дедукцией, не убеждает умы, пропитанные несправедливыми предрассудками, возможно, некоторую пользу принесет свидетельство часто цитируемого доктора Морга, который был вице-губернатором Манилы в течение семи лет и после оказания больших услуг на архипелаге был назначен уголовным судьей Аудиенсии Мексики и советником инквизиции. Его свидетельство, скажем мы, весьма достоверно, не только потому, что все его современники говорили о нем в выражениях, граничащих с почитанием, но и потому, что его работа, из которой мы берем эти цитаты, написана с большой осмотрительностью и осторожностью, как в отношении властей на Филиппинах, так и в отношении ошибок, которые они совершали. «Туземцы», — говорит Морга в главе VII, говоря о занятиях китайцев, — «очень далеки от того, чтобы заниматься этими ремеслами, и даже забыли многое о земледелии, разведении птицы, скота и хлопка, и ткачестве ткани, КАК ОНИ ДЕЛАЛИ ЭТО В СВОЕМ ЯЗЫЧЕСТВЕ И В ТЕЧЕНИЕ ДОЛГОГО ВРЕМЕНИ ПОСЛЕ ТОГО, КАК СТРАНА БЫЛА ЗАВОЕВАНА». (13)

Вся восьмая глава его работы посвящена этой умирающей деятельности, этой во многом забытой промышленности, и все же, несмотря на это, как длинна его восьмая глава!

И не только Морга, не только Чирино, Колин, Аргенсола, Гаспар де Сан-Агустин и другие согласны в этом вопросе, но и современные путешественники, спустя двести пятьдесят лет, изучая упадок и нищету, утверждают то же самое. Доктор Ганс Мейер, увидев, как непокоренные племена возделывают прекрасные поля и работают энергично, спросил, не станут ли они индолентными, когда в свою очередь примут христианство и патерналистское правительство.

Соответственно, филиппинцы, несмотря на климат, несмотря на свои немногочисленные потребности (их было меньше тогда, чем сейчас), не были индолентными существами нашего времени, и, как мы увидим позже, их этика и их образ жизни были не тем, что сейчас самодовольно приписывается им.

Как же тогда и каким образом тот активный и предприимчивый туземец-язычник древних времен превратился в ленивого и индолентного христианина, как говорят наши современные писатели?

Мы уже говорили о более или менее скрытой предрасположенности, которая существует на Филиппинах к индолентности и которая должна существовать везде, во всем мире, у всех людей, потому что мы все ненавидим работу более или менее, поскольку она может быть более или менее тяжелой, более или менее непродуктивной. Dolce far niente итальянца, rascarse la barriga испанца, высшее стремление буржуа жить на свой доход в мире и спокойствии подтверждают это.

Какие причины действовали, чтобы пробудить эту ужасную предрасположенность от ее летаргии? Как случилось, что филиппинский народ, настолько привязанный к своим обычаям, что это граничит с рутиной, отказался от своих древних привычек к труду, торговле, навигации и т. д., даже до такой степени, что полностью забыл свое прошлое?

III

Роковое стечение обстоятельств, некоторые из которых не зависели от воли, несмотря на усилия людей, другие — порождение глупости и невежества, третьи — неизбежные следствия ложных принципов, а четвертые — результат более или менее низменных страстей, привели к упадку труда, злу, которое вместо того, чтобы быть исправленным благоразумием, зрелым размышлением и признанием допущенных ошибок, из-за прискорбной политики, из-за сожаления, слепоты и упрямства, шло от плохого к худшему, пока не достигло состояния, в котором мы видим его сейчас. (14).

Сначала пришли войны, внутренние беспорядки, которые естественно принесло с собой новое изменение дел. Было необходимо подчинить народ либо уговорами, либо силой; были драки, была резня; те, кто подчинился мирно, казалось, раскаивались в этом; подозревались восстания, и некоторые происходили; естественно, были казни, и многие способные работники погибли. Добавьте к этому состоянию беспорядка вторжение Лимахонга, добавьте постоянные войны, в которые были ввергнуты жители Филиппин, чтобы поддерживать честь Испании, чтобы расширить власть ее флага на Борнео, на Молуккских островах и в Индокитае; чтобы отразить голландского врага: дорогостоящие войны, бесплодные экспедиции, в которых каждый раз, как записано, отправлялись тысячи и тысячи туземных лучников и гребцов, но возвращались ли они в свои дома — никогда не указывалось. Подобно дани, которую когда-то Греция посылала Минотавру на Крит, филиппинская молодежь отправлялась в экспедицию, прощаясь со своей страной навсегда: на их горизонте были бурное море, бесконечные войны, безрассудные экспедиции. Поэтому Гаспар де Сан-Агустин говорит: «Хотя в древности в этом городе Думангас было много людей, с течением времени они очень сильно уменьшились, потому что туземцы — лучшие моряки и самые искусные гребцы на всем побережье, и поэтому губернаторы в порту Илоило берут большинство людей из этого города для кораблей, которые они отправляют за границу... Когда испанцы достигли этого острова (Панай), говорят, что на нем было более пятидесяти тысяч семей; но они сильно уменьшились; ... и в настоящее время их может быть около четырнадцати тысяч плательщиков подати». От пятидесяти тысяч семей до четырнадцати тысяч плательщиков подати чуть более чем за полвека!

Мы никогда бы не закончили, если бы нам пришлось цитировать все свидетельства авторов относительно ужасающего уменьшения числа жителей Филиппин в первые годы после открытия. Во времена их первого епископа, то есть через десять лет после Легаспи, Филипп II сказал, что они сократились до менее чем двух третей.

Добавьте к этим роковым экспедициям, которые истощили всю моральную и материальную энергию страны, ужасающие набеги страшных пиратов с юга, подстрекаемые и поощряемые правительством, сначала для того, чтобы получить жалобу, а затем разоружить подчиненные ему острова, набеги, которые достигали самых берегов Манилы, даже самого Малате, и во время которых можно было видеть, как отправляются в плен и рабство, в зловещем свете горящих деревень, вереницы несчастных, которые не смогли защитить себя, оставляя позади пепел своих домов и трупы своих родителей и детей. Морга, который рассказывает о первом пиратском вторжении, говорит: «Смелость этих людей с Минданао нанесла большой ущерб Висайским островам, как тем, что они сделали на них, так и страхом и испугом, которые приобрел туземец, потому что последние были во власти испанцев, которые держали их в подчинении и в качестве плательщиков подати и безоружными, таким образом, что они не защищали их от врагов и не оставляли им средств, с помощью которых они могли бы защитить себя, КАК ОНИ ДЕЛАЛИ, КОГДА В СТРАНЕ НЕ БЫЛО ИСПАНЦЕВ». Эти пиратские атаки постоянно сокращали число жителей Филиппин, поскольку независимые малайцы были особенно известны своими зверствами и убийствами, иногда потому, что они верили, что для сохранения своей независимости необходимо ослабить испанца, сократив число его подданных, иногда потому, что большая ненависть и более глубокое негодование вдохновляли их против христианских филиппинцев, которые, будучи их собственной расы, служили чужаку, чтобы лишить их драгоценной свободы. Эти экспедиции длились около трех столетий, повторяясь пять и десять раз в год, и каждая экспедиция стоила островам более восьмисот пленных.

«С вторжениями пиратов из Сулу и Минданао», — говорит падре Гаспар де Сан-Агустин, [остров Бантаян, недалеко от Себу] «сильно сократился, потому что они легко захватывали там людей, так как последним негде было укрепиться и они были далеко от помощи из Себу. Враждебные сулу нанесли большой ущерб этому острову в 1608 году, оставив его почти обезлюдевшим». (Стр. 380).

Эти грубые атаки, исходящие извне, произвели обратный эффект внутри, который, если проводить медицинские сравнения, был похож на чистку или диету у индивида, который только что потерял много крови. Чтобы противостоять стольким бедствиям, обеспечить свой суверенитет и перейти в наступление в этих катастрофических состязаниях, изолировать воинственных сулу от их соседей на юге, заботиться о нуждах империи Индий (ибо одной из причин, почему Филиппины удерживались, как доказывают современные документы, была их стратегическая позиция между Новой Испанией и Индиями), вырвать у голландцев их растущие колонии на Молуккских островах и избавиться от некоторых беспокойных соседей, поддерживать, короче говоря, торговлю Китая с Новой Испанией, было необходимо строить новые и большие корабли, которые, как мы видели, будучи дорогостоящими для страны из-за их оснащения и гребцов, которых они требовали, были не менее таковыми из-за способа, которым они строились. (16) Фернандо де лос Риос Коронель, который сражался в этих войнах, а позже стал священником, говоря об этих королевских кораблях, сказал: «Поскольку они были такими большими, древесину, необходимую для них, едва можно было найти в лесах (Филиппин!), и поэтому ее приходилось искать с большим трудом в самых отдаленных из них, где, будучи найденной, для того чтобы перетащить и доставить ее на верфь, города окружающей местности должны были быть обезлюдены от туземцев, которые добывали ее с огромным трудом, ущербом и затратами для них. Туземцы поставляли мачты для галеона, согласно утверждению францисканцев, и я слышал, как губернатор провинции, где их рубили, которая является Лагуна-де-Бай, сказал, что для того, чтобы перетащить их на семь лиг через очень разбитые горы, 6000 туземцев были заняты три месяца, не обеспечивая их едой, которую несчастный туземец должен был искать для себя!»

И Гаспар де Сан-Агустин говорит: «В те времена (1690), Баколор не имел тех людей, которые были у него в прошлом, из-за восстания в той провинции, когда дон Сабиниано Манрике де Лава был губернатором этих островов, и из-за постоянной работы по рубке леса для верфей его Величества, КОТОРАЯ МЕШАЕТ ИМ ВОЗДЕЛЫВАТЬ ОЧЕНЬ ПЛОДОРОДНУЮ РАВНИНУ, КОТОРАЯ У НИХ ЕСТЬ». (17)

Если этого недостаточно, чтобы объяснить обезлюдение островов и отказ от промышленности, сельского хозяйства и торговли, то добавьте «туземцев, которые были казнены, тех, кто оставил своих жен и детей и бежал в отвращении в горы, тех, кто был продан в рабство, чтобы платить налоги, взимаемые с них», как говорит Фернандо де лос Риос Коронель; добавьте ко всему этому то, что Филипп II сказал, упрекая епископа Салазара о «туземцах, проданных одними энкомендеро другим, тех, кого забили до смерти, женщин, которые были раздавлены до смерти своими тяжелыми ношами, тех, кто спит в полях и там рожает и кормит своих детей и умирает, укушенный ядовитыми гадами, многих, кто казнен и оставлен умирать от голода, и тех, кто ест ядовитые травы... и матерей, которые убивают своих детей при их рождении», и вы поймете, как менее чем за тридцать лет население Филиппин сократилось на одну треть. Мы не говорим этого: это было сказано Гаспаром де Сан-Агустином, выдающимся антифилиппинским августинцем, и он подтверждает это на протяжении всей остальной части своей работы, говоря каждый момент о состоянии пренебрежения, в котором лежали фермы и поля, некогда такие процветающие и так хорошо возделываемые, города, которые были опустошены, а ранее были населены многими ведущими семьями!

Как же странно, что уныние могло быть вселено в дух жителей Филиппин, когда посреди стольких бедствий они не знали, увидят ли они, как прорастет семя, которое они сажают, будет ли их поле их могилой или их урожай пойдет на корм их палачу? Что в этом странного, когда мы видим благочестивых, но бессильных монахов-миссионеров того времени, пытающихся освободить своих бедных прихожан от тирании энкомендеро, советуя им прекратить работу на рудниках, отказаться от торговли, сломать свои ткацкие станки, указывая им на небо как на их единственную надежду, готовя их к смерти как к их единственному утешению? (18)

Человек работает ради цели. Уберите цель, и вы сведете его к бездействию. Самый активный человек в мире сложит руки с того момента, как поймет, что безумие — суетиться, что эта работа будет причиной его неприятностей, что для него это будет причиной досады дома и жадности пирата за границей. Кажется, что эти мысли никогда не приходили в голову тем, кто кричит против индолентности филиппинцев.

Даже если бы филиппинец не был человеком, как все остальные; даже если бы мы предположили, что рвение к работе у него было таким же существенным, как движение колеса, попавшего в зацепление других в движении; даже если бы мы отказали ему в дальновидности и суждении, которые формируют прошлое и настоящее, у нас все равно осталась бы другая причина, чтобы объяснить приступ зла. Заброшенность полей их культиваторами, которых войны и пиратские атаки вырвали из их домов, была достаточной, чтобы свести к нулю тяжелый труд стольких поколений. На Филиппинах забросьте на год землю, наиболее прекрасно возделанную, и вы увидите, как вам придется начинать все сначала: дождь смоет борозды, наводнения утопят семена, растения и кустарники вырастут повсюду, и, видя столько бесполезного труда, рука опустит мотыгу, работник бросит свой плуг. Разве не осталась прекрасная жизнь пирата?

Так понимается то печальное уныние, которое мы находим у писателей-монахов XVII века, говорящих о некогда очень плодородных равнинах, погруженных под воду, о провинциях и городах, обезлюдевших, о продуктах, которые исчезли из торговли, о ведущих семьях, истребленных. Эти страницы напоминают печальную и монотонную сцену ночью после оживленного дня. О Кагаяне падре Сан-Агустин говорит с печальной краткостью: «Много хлопка, из которого они делали хорошую ткань, которую китайцы и японцы каждый год покупали и увозили». Во времена историка промышленность и торговля подошли к концу!

Кажется, что это причины более чем достаточные, чтобы породить индолентность даже посреди пчелиного улья. Так объясняется, почему после тридцати двух лет системы осмотрительный и благоразумный Морга сказал, что туземцы «забыли многое о земледелии, разведении птицы, скота и хлопка, и ткачестве ткани, как они делали это в своем язычестве и В ТЕЧЕНИЕ ДОЛГОГО ВРЕМЕНИ ПОСЛЕ ТОГО, КАК СТРАНА БЫЛА ЗАВОЕВАНА!»

Все же они боролись долгое время против индолентности, да: но их врагов было так много, что в конце концов они сдались!

IV

Мы признаем причины, которые пробудили предрасположенность и спровоцировали зло: теперь давайте посмотрим, что поощряет и поддерживает его. В этой связи правительство и управляемые должны склонить головы и сказать: мы заслуживаем свою судьбу.

Мы уже правдиво сказали, что когда дом становится потревоженным и беспорядочным, мы должны обвинять не самого младшего ребенка или слуг, а главу его, особенно если его власть неограниченна; тот, кто не действует свободно, не несет ответственности за свои действия; и филиппинский народ, не будучи хозяином своей свободы, не несет ответственности ни за свои несчастья, ни за свои беды. Мы говорим это, это правда, но, как будет видно позже, мы также играем большую роль в продолжении такого беспорядка.

Следующее, среди других причин, способствовало поощрению зла и его усугублению: постоянно уменьшающееся поощрение, которое труд встречал на Филиппинах. Опасаясь, чтобы филиппинцы часто не имели дела с другими индивидами своей собственной расы, которые были свободными и независимыми, как борнейцы, сиамцы, камбоджийцы и японцы, люди, которые в своих обычаях и чувствах сильно отличаются от китайцев, Правительство действовало по отношению к этим другим с большим недоверием и большой строгостью, как свидетельствует Морга на последних страницах своей работы, пока они наконец не перестали приезжать в страну. Фактически, кажется, что однажды подозревалось восстание, запланированное борнейцами: мы говорим «подозревалось», ибо не было даже попытки, хотя было много казней. (19) И, поскольку эти нации были теми самыми, которые потребляли филиппинские продукты, когда всякое общение с ними было прекращено, потребление этих продуктов также прекратилось. Единственными двумя странами, с которыми Филиппины продолжали иметь отношения, были Китай и Мексика, или Новая Испания, и от этой торговли только Китай и несколько частных лиц в Маниле получали какую-либо выгоду. Фактически, Небесная Империя отправляла свои джонки, груженные товарами, теми товарами, которые закрыли фабрики Севильи и разорили испанскую промышленность, и возвращалась, груженная в обмен серебром, которое каждый год отправлялось из Мексики. Ничего с Филиппин в то время не шло в Китай, даже золото, ибо в те годы китайские торговцы не принимали никакой оплаты, кроме серебряной монеты. (20) В Мексику шло немногим больше: некоторые ткани и мануфактурные товары, которые энкомендеро брали силой или покупали у туземцев по ничтожной цене, воск, амбра, золото, цибетин и т. д., но ничего больше, и даже не в большом количестве, как заявляет адмирал дон Херонимо де Баньюэлос-и-Каррильо, когда он умолял Короля, чтобы «жителям Манилы было разрешено (!) грузить столько кораблей, сколько они могли, туземными продуктами, такими как воск, золото, духи, слоновая кость, хлопчатобумажные ткани, которые они должны были бы покупать у туземцев страны... Таким образом, дружба этих народов была бы завоевана, они снабжали бы Новую Испанию своими товарами, и деньги, которые привозятся в Манилу, не покидали бы это место» (21)

Прибрежная торговля, столь оживленная в прежние времена, должна была угаснуть из-за пиратских набегов малайцев с юга; а торговля внутри островов почти полностью исчезла вследствие ограничений, паспортного режима и других административных требований.

Немаловажное значение имели препятствия и препоны, которые с самого начала чинили фермерам правители, движимые детским страхом и повсюду видевшие признаки заговоров и восстаний. Туземцам не разрешалось выходить на работу, то есть на свои фермы, без разрешения губернатора или его агентов и чиновников, и даже священников, как пишет де Морга. Те, кто знает об административной нерадивости и неразберихе в стране, где чиновники работают едва ли два часа в день; те, кто знает, во что обходится поездка в столицу и обратно ради получения разрешения; те, кто осведомлен о мелких мстительных выходках этих маленьких тиранов, прекрасно поймут, как при таком грубом устройстве возможно существование самого абсурдного сельского хозяйства. Правда, некоторое время этот абсурд, который был бы смехотворен, если бы не был столь серьезен, отсутствовал; но даже если слова вышли из употребления, их заменили другие факты и другие положения. Пират-моро исчез, но остался разбойник, который наводняет поля и подстерегает фермера, чтобы потребовать выкуп. И вот теперь правительство, постоянно испытывающее страх перед народом, отказывает фермерам даже в использовании дробовика, или, если и разрешает, то делает это крайне неохотно и отзывает разрешение по своему усмотрению; в результате рабочий, который благодаря своим средствам защиты возделывает посевы и вкладывает свое скудное состояние в борозды, проложенные столь тяжким трудом, когда урожай созревает, обнаруживает, что правительство, бессильное подавить разбой, лишает его оружия; и тогда, без защиты и без безопасности, он приходит в бездействие, забрасывает свое поле, свою работу и берется за азартные игры как за лучшее средство обеспечить себе пропитание. Зеленое сукно находится под защитой правительства, так безопаснее! Страх — печальный советчик, ибо он не только порождает слабость, но и, заставляя отбросить оружие, укрепляет самого преследователя!

Скудная отдача, которую туземец получает от своего труда, действует на него обескураживающе. Из истории мы знаем, что энкомендеро, превратив многих в рабов и заставив их работать на свою выгоду, вынуждали других отдавать свои товары за бесценок или вовсе даром, либо обманывали их фальшивыми мерами веса.

Говоря об Ипионе на Панае, падре Гаспар де Сан-Агустин пишет: «В древние времена он был очень богат золотом, …………… но, спровоцированные притеснениями, которые они терпели от некоторых губернаторов, они перестали его добывать, предпочитая жить в бедности, нежели терпеть такие невзгоды». (Стр. 378). Далее, говоря о других городах, он пишет: «Подстрекаемые дурным обращением энкомендеро, которые при отправлении правосудия обращались с туземцами как со своими рабами, а не как со своими детьми, и заботились лишь о собственных интересах за счет жалкого состояния и жизней своих подопечных ……………» (Стр. 422). Далее: «На Лейте, где они пытались убить энкомендеро города Дагами из-за великих невзгод, которые он заставлял их терпеть, взимая с них дань воском с помощью безмена, который он сделал вдвое длиннее других».

Такое положение дел длилось долго и длится до сих пор, несмотря на то, что порода энкомендеро вымерла. Срок проходит, но зло и порожденные им страсти не проходят, пока реформы сводятся лишь к смене названий.

Войны с голландцами, набеги и пиратские атаки жителей Сулу и Минданао исчезли; народ преобразился; выросли новые города, в то время как другие обнищали; но мошенничество процветает так же, как и в те ранние годы, или даже хуже. Мы не будем ссылаться на наш собственный опыт, ибо, помимо того, что мы не знаем, что выбрать, критически настроенные лица могут упрекнуть нас в предвзятости; мы также не будем приводить примеры других филиппинцев, пишущих в газетах; но мы ограничимся переводом слов современного французского путешественника, который долгое время находился на Филиппинах:

«Добрый кюре, — говорит он, ссылаясь на радужную картину, которую нарисовал ему монах-миссионер о Филиппинах, — не рассказал мне о губернаторе, главном должностном лице округа, который был слишком занят идеалом обогащения, чтобы иметь время тиранить своих послушных подданных; губернатор, которому поручено управлять страной и собирать различные налоги от имени правительства, посвятил себя почти исключительно торговле; в его руках высокие и благородные функции, которые он выполняет, — не более чем инструменты наживы. Он монополизирует всю торговлю и вместо того, чтобы развивать со своей стороны любовь к труду, вместо того, чтобы стимулировать слишком естественную индолентность туземцев, он, злоупотребляя своими полномочиями, думает только о том, чтобы уничтожить любую конкуренцию, которая может помешать ему или попытаться участвовать в его прибылях. Ему мало дела до того, что страна обнищала, без земледелия, без торговли, без промышленности, лишь бы губернатор быстро обогатился!»

И все же путешественник был несправедлив, выделив именно губернатора: почему только губернатора?

Мы не приводим отрывки из других авторов, потому что у нас нет под рукой их работ и мы не хотим цитировать по памяти.

Огромные трудности, с которыми сталкивалось каждое предприятие при администрации, немало способствовали подавлению всякого коммерческого и промышленного движения. Все филиппинцы, как и все те, кто пытался заниматься бизнесом на Филиппинах, знают, сколько документов, сколько хождений, сколько гербовой бумаги, сколько терпения требуется, чтобы получить от правительства разрешение на предприятие. Нужно рассчитывать на добрую волю одного, на влияние другого, на хорошую взятку третьему, чтобы заявление не затерялось, на подарок следующему, чтобы он передал его своему начальнику; нужно молить Бога дать ему хорошее настроение и время, чтобы просмотреть и изучить его; другому — талант распознать его целесообразность; еще одному — достаточную глупость, чтобы не унюхать за предприятием мятежную цель; и чтобы они все не проводили время, принимая ванны, охотясь или играя в карты с преподобными монахами-миссионерами в их монастырях или загородных домах. И прежде всего — огромное терпение, глубокое знание того, как ладить, много денег, много политики, много поклонов, большое влияние, много подарков и полное смирение! Удивительно ли, что Филиппины остаются бедными, несмотря на свою очень плодородную почву, когда история говорит нам, что страны, ныне наиболее процветающие, ведут отсчет своего развития со дня обретения ими свободы и гражданских прав? Наиболее коммерческие и наиболее промышленно развитые страны были самыми свободными странами: Франция, Англия и Соединенные Штаты доказывают это. Гонконг, который не стоит и самой незначительной части Филиппин, имеет большее коммерческое движение, чем все острова вместе взятые, потому что он свободен и хорошо управляется.

Торговля с Китаем, которая была единственным занятием колонизаторов Филиппин, была вредна не только для Испании, но и для жизни ее колоний; фактически, когда чиновники и частные лица в Маниле находили легкий способ обогатиться, они пренебрегали всем остальным. Они не обращали внимания ни на возделывание почвы, ни на развитие промышленности; и зачем? Китай обеспечивал торговлю, и им оставалось только воспользоваться этим и подобрать золото, которое выпадало по пути из Мексики вглубь Китая, в ту бездну, откуда оно никогда не возвращалось.

Пагубный пример господ, окружавших себя слугами и презиравших ручной или физический труд как вещь, не подобающую благородству и рыцарской гордости героев стольких столетий; эти барские замашки, которые туземцы перевели как «tila ka castila», и желание угнетенных быть равными угнетателям, если не по сути, то хотя бы в манерах: все это естественно должно было породить отвращение к деятельности и страх или ненависть к труду.

Более того, «Зачем работать?» — спрашивали многие туземцы. Кюре говорит, что богач не попадет на небо. Богач на земле подвержен всякого рода неприятностям: его могут назначить «кабеса де барангай», депортировать в случае восстания, сделать принудительным банкиром военного начальника города, который в награду за полученные услуги захватывает его рабочих и скот, чтобы заставить его молить о пощаде, и таким образом легко расплачивается. Зачем быть богатым? Чтобы все органы правосудия могли зорко следить за вашими действиями, чтобы при малейшей оплошности против вас могли быть настроены враги, чтобы вас могли обвинить, чтобы против вас могли состряпать целую сложную и запутанную историю, от которой можно спастись не нитью Ариадны, а золотым дождем Данаи, и при этом еще благодарить, что вас не приберегли для какого-нибудь нуждающегося случая? Туземец, которого они делают вид, что считают слабоумным, не настолько глуп, чтобы не понимать, что смешно работать до смерти, чтобы стать еще беднее. Его пословица гласит, что свинья варится в собственном сале, и, поскольку среди его дурных качеств есть хорошее — применять к себе все критические замечания и порицания, он предпочитает жить в нищете и индолентности, нежели играть роль жалкого вьючного животного. Зеленое сукно находится под защитой правительства, так безопаснее!

Добавьте к этому внедрение азартных игр. Мы не хотим сказать, что до прихода испанцев туземцы не играли: страсть к азарту врожденна для предприимчивых и возбудимых рас, и таков малайец. Пигафетта рассказывает нам о петушиных боях и ставках на острове Парагуа. Петушиные бои должны были существовать и на Лусоне, и на всех островах, ибо в терминологии игры есть два тагальских слова: «сабонг» и «тари» (петушиная арена и шпора). Но нет ни малейшего сомнения, что поощрение этой игры, как и ее совершенствование, принадлежит правительству. Хотя Пигафетта упоминает об этом, он говорит лишь о Парагуа, а не о Себу или каком-либо другом острове юга, где он пробыл долгое время. Де Морга не говорит об этом, несмотря на то, что провел семь лет в Маниле, и все же он описывает виды птиц, диких кур и петухов. Де Морга также не говорит об азартных играх, когда рассуждает о пороках и других недостатках, более или менее скрытых, более или менее незначительных. Более того, за исключением двух тагальских слов «сабонг» и «тари», остальные имеют испанское происхождение, такие как «сольтада» (выпуск петухов на бой, затем сам бой), «престо» (апвеста, ставка), «логро» (выигрыш), «паго» (оплата), «сентенсиадор» (судья), «касе» (покрывать ставки) и т. д. То же самое мы скажем об азартных играх: слово «сугал» (хугар, играть), как и «кумписал» (конфесар, исповедоваться священнику), указывает на то, что азартные игры были неизвестны на Филиппинах до испанцев. Слово «ларо» (тагальское, играть) не является эквивалентом слова «сугал». Слово «баласа» (бараха, игральная карта) доказывает, что введение игральных карт не было заслугой китайцев, у которых тоже есть своего рода игральные карты, потому что в таком случае они взяли бы китайское название. Разве этого недостаточно? Слово «тайя» (талтар, делать ставку), «парис-парис» (испанское парес, пары карт), «политана» (наполитана, выигрышная последовательность карт), «сапоре» (тасовать карты), «капоте» (обыграть всухую), «монте» и так далее — все это доказывает иностранное происхождение этого ужасного растения, которое порождает лишь порок и которое нашло в характере туземца подходящую почву, возделанную обстоятельствами.

Наряду с азартными играми, которые порождают неприязнь к постоянному и трудному труду своим обещанием внезапного богатства и воздействием на эмоции, с лотереями, с расточительностью и гостеприимством филиппинцев, к этому ряду несчастий добавились религиозные функции, огромное количество фиест, долгие мессы, на которые женщины тратят свои утра, и новенарии, на которые уходят их вечера, а также ночи — на процессии и розарии. Помните, что нехватка капитала и отсутствие средств парализуют всякое движение, и вы увидите, как туземец вынужден быть индолентным, ибо если у него и остаются какие-то деньги после испытаний, налогов и поборов, он должен отдать их кюре за буллы, скапулярии, свечи, новенарии и т. д. И если этого недостаточно, чтобы сформировать индолентный характер, если климат и природа сами по себе не достаточны, чтобы ошеломить его и лишить всякой энергии, вспомните тогда, что доктрины его религии учат его орошать поля в засушливый сезон не с помощью каналов, а с помощью месс и молитв; сохранять скот во время эпизоотии святой водой, экзорцизмами и благословениями, которые стоят пять долларов за животное; отгонять саранчу процессией с образом святого Августина и т. д. Безусловно, хорошо сильно уповать на Бога; но лучше делать то, что можешь, и не беспокоить Творца каждый момент, даже когда эти обращения идут на пользу Его служителям. Мы заметили, что страны, которые больше всего верят в чудеса, — самые ленивые, точно так же, как избалованные дети — самые невоспитанные. Верят ли они в чудеса, чтобы оправдать свою лень, или они ленивы, потому что верят в чудеса, мы не можем сказать; но факт в том, что филиппинцы были гораздо менее ленивы до того, как слово «чудо» было введено в их язык.