«Немецкая классика XIX и XX веков. Том 10: Бисмарк, Мольтке, Лассаль»

«Во времена Французской революции, да и до сих пор, вся совокупность подданных, не принадлежащих к благородному сословию, грубо делилась на два подкласса: во-первых, класс, состоящий из тех лиц, которые полностью или главным образом получают свой доход от собственного труда и не имеют капитала или, в крайнем случае, обладают лишь умеренным капиталом, который дает им средства для осуществления какой-либо занятости, от которой они и их семьи получают средства к существованию. Этот класс включает рабочих, низшие средние классы (Kleinbürger), класс граждан, а также массу крестьян. Второй класс состоит из тех лиц, которые располагают крупной собственностью, крупным капиталом и которые являются производителями или получателями дохода на основе своего владения капиталом. Последних можно было бы назвать великими буржуа или простолюдинами, или капиталистическим дворянством. Но такой великий буржуа или капиталистический джентльмен не является по причине этого факта буржуа. Ни один простолюдин не имеет никаких возражений, когда дворянин в кругу своей семьи находит утешение в своей родословной и в своих землях. Но когда, с другой стороны, этот дворянин настаивает на том, чтобы сделать такую родословную или такую земельную собственность основой особой важности и прерогативы в государстве, когда он настаивает на том, чтобы сделать их основанием для контроля над государственной политикой, тогда простолюдин обижается на дворянина и называет его феодалом.

«Дело обстоит совершенно аналогично в отношении различий в отношении собственности внутри совокупности простолюдинов.

«Что капиталистический джентльмен в своем кабинете получает удовольствие от высокой степени комфорта и большого преимущества, которые крупное богатство дает его обладателю, — нет ничего более естественного, простого и более законного, чем то, что он должен это делать».

Между прочим, господа, я настолько далек в этой брошюре от подстрекательства неимущих классов к ненависти и презрению к богатым, что, напротив, я прямо заявляю о законности такой собственности. Я прямо заявляю, что удовлетворение, получаемое от преимуществ и удобств, которые проистекают из такого богатства, — самые естественные и законные вещи в мире.

Позвольте мне теперь продолжить с упомянутым определением:

«Рабочие и низший средний класс, то есть класс без капитала, могут быть полностью оправданы в требовании, чтобы те, чьими руками производится все то богатство, которое является гордостью нашей цивилизации, чьи руки породили все эти продукты, без которых общество не могло бы прожить ни одного дня, — вполне может быть потребовано, чтобы им был обеспечен достаточный и надежный доход и тем самым дана возможность для некоторого интеллектуального развития, и чтобы они были этим путем поставлены на путь поистине человеческого образа жизни. Но, хотя я готов сказать, что рабочие классы вполне в своем праве, предъявляя эти требования государству, и твердо стоять за свои требования как за существенную цель, ради которой существует государство, все же рабочий никогда не должен позволять себе забывать, что всякая собственность, которая была однажды приобретена и законно удерживается, должна считаться законной и неприкосновенной».

Таков, значит, способ и степень моего подстрекательства неимущего класса к ненависти и недоверию, что я безоговорочно проповедую им неприкосновенность и священность всей собственности, приобретенной имущими классами, и призываю их уважать ее.

Но я продолжаю говорить:

«В случае, если человек со средствами не довольствуется материальными удобствами крупного богатства, но настаивает на том, чтобы владение богатством, капиталом, стало основой контроля, осуществляемого над государством, условием участия в направлении государственной политики и в направлении общественных дел, тогда и только тогда человек со средствами становится буржуа; тогда он делает факт собственности законным основанием политической власти; тогда он выступает как представитель привилегированного класса, стремящегося наложить отпечаток своей прерогативы на все социальные черты и институты, точно так же, как дворянство Средневековья делало это в отношении основы своей привилегии — земельной собственности».

Соответственно, в моем использовании термина, как я его прямо и кропотливо определил, человек со средствами, человек высшего среднего класса, является буржуа в случае, если он приступает к установлению по сути безобидного и невинного факта своей крупной собственности как законного условия участия в направлении общественных дел; короче говоря, когда он приступает к установлению владения капиталом как законной и политической прерогативы и тем самым отменяет равенство имущих и неимущих классов перед законом и тем самым ущемляет свободу и дальнейший рост народа в интересах накопленного богатства и продолжающегося господства высшего класса. Только при этих обстоятельствах, как я особо указываю, буржуазия становится привилегированным классом, чем она в остальном, несмотря на все неравенство богатства, не является.

В своей брошюре я указываю, как все это имеет свой эффект через цензовый рейтинг, посредством которого допуск к участию в направлении государственной политики, через право быть избранным в любой законодательный орган, ограничен имущественными цензами настолько, что владение капиталом становится предпосылкой. Я указываю далее, что этот эффект следует одинаково, независимо от того, является ли имущественный ценз открытым и честным или скрытым, и, наконец, что существующая трехклассная система выборов, восходящая к 1849 году, равносильна такому скрытому, замаскированному имущественному рейтингу.

Пункт, по которому бьет брошюра, следовательно, хотя и чисто теоретически, — это трехклассная система выборов. Она не делает нападок на имущие классы, чье накопленное богатство, напротив, я неоднократно стараюсь определить как совершенно неоспоримое, безобидное, неприкосновенное и совершенно законное.

Эта трехклассная система выборов — один из наших политических институтов.

Теперь, когда это так, почему государственный обвинитель не обвинил меня по статье 101 уголовного кодекса «за то, что я подверг меры государства ненависти и презрению»? Конечно, если бы обвинитель решил выдвинуть это обвинение, я бы знал, как ему ответить. Углубляться в это дело сегодня было бы излишним, ибо я не обвиняюсь в этом правонарушении, и моя защита затянулась бы бесконечно, если бы я защищался против обвинений, которые никогда не были мне предъявлены.

Но почему среди всех невозможных обвинений государственный обвинитель выбирает именно самое невозможное? Почему он делает эту подмену относительно пункта моей атаки? Я указываю, что трехклассная система выборов — это несправедливость, потому что она делает по сути невинную разницу в богатстве законной квалификацией для участия в направлении общественных дел; после чего это отравленное обвинение выдвигается против меня, что я подстрекал неимущие классы к ненависти и презрению к имущим.

Есть ли, значит, какое-то средство, господа, против такой публичной диффамации имени и репутации?

Можем ли мы сказать, что у нас введение трехклассной системы выборов должно быть возложено на имущие классы или простонародье? Что-то в этом роде можно было бы сказать о французской буржуазии. Во Франции имущественный ценз и рейтинг были введены еще во времена революционной Учредительной ассамблеи. Но подобное не было сделано немцами.

Когда прусская буржуазия пришла к власти в результате мартовской революции 1848 года, она ввела всеобщее и равное избирательное право законом от 8 апреля 1848 года. Немецкая буржуазия в церкви Святого Павла во Франкфурте приняла всеобщее равное избирательное право.

Трехклассная система выборов, которую мы имеем сейчас, была произвольно навязана, навязана правительством.

Теперь, почему государственный обвинитель укрывает правительство за спинами прусской буржуазии? Каждому свое — честь!

Именно прусское правительство, а не имущие классы, должно во все времена и в глазах всех людей нести ответственность за эту произвольно навязанную трехклассную систему выборов.

Но каковы бы ни были причины, которые решили государственного обвинителя сделать эту очень странную подмену претензий в своем обвинительном акте — и мы, возможно, вскоре узнаем, каковы были его причины, — во всяком случае, это второе основание обвинительного акта также терпит неудачу. Не было никакого подстрекательства против имущих классов общества; не было никакого подстрекательства против тех, против кого я обвиняюсь в подстрекательстве к ненависти и презрению.

Третье основание, на котором строится обвинительный акт, обвинение в том, что я подверг опасности общественный мир, также терпит неудачу.

Что касается этого третьего пункта:

Статья 100 гласит: «Любое лицо, которое подвергает опасности общественный мир путем публичного подстрекательства подданных государства к ненависти или презрению друг к другу, подлежит наказанию». Теперь, когда государство говорит об общественном мире, это нельзя понимать как душевный покой, ибо государство — не пиетистский надзиратель, обеспокоенный душевным покоем подданных и общей сферой духовного назидания. То, на что оно смотрит, — это мир улиц. Это становится совершенно ясным из фразы «общественный мир».

То же самое ясно из всех принципов права. Субъективные состояния ума не касаются государства; оно касается только явных действий. Оно, соответственно, не имеет никакого отношения к ненависти и презрению или к подстрекательству к ним, поскольку они являются делом только субъективной чувствительности; но такое подстрекательство подлежит наказанию только в том случае, если оно такого характера, что ведет к явному действию. Это очень явно указано законодателем при использовании выражения «любое лицо, которое подвергает опасности общественный мир». Законодатель говорит не «нарушает», а «подвергает опасности». Если бы в созерцании закона любое подстрекательство вообще к ненависти и презрению было наказуемо; если бы в созерцании закона общественный мир был «подвергнут опасности» через простое подстрекательство к таким субъективным чувствам; тогда закон обязательно сказал бы: любое лицо, которое нарушает общественный мир путем подстрекательства. Если бы таковой была формулировка закона, тогда, возможно, можно было бы утверждать, что такое нарушение всегда следует, когда совершается подстрекательство к ненависти и презрению.

«Подвергать опасности» означает вызвать возможность нарушения, и своим выбором этого термина, следовательно, законодатель показал нам, что, говоря об общественном мире, он не имеет в виду гармонию чувств — которая в рассматриваемом случае уже должна была быть нарушена, а не просто подвергнута опасности, — а мир улиц. Он показал, что не считает, что нарушение общественного мира обязательно возникло в случае подстрекательства к субъективным чувствам ненависти и презрения. Следовательно, не каждый случай такого подстрекательства считается наказуемым, а только те случаи, в которых мир улиц находится в опасности быть нарушенным. Другими словами, наказание следует только тогда, когда подстрекательство к ненависти и презрению достигает такого накала, что становится опасным, то есть способным привести к явным незаконным действиям. Статья 100, соответственно, не должна пониматься как говорящая, что любое лицо, которое подстрекает к ненависти и презрению, подвергает опасности общественный мир и поэтому подлежит наказанию. Такое толкование было бы совершенно ошибочным, как на юридических, так и на грамматических основаниях. Его смысл в том, что любое лицо, которое ставит общественный мир под угрозу путем подстрекательства к ненависти и презрению — то есть в случае, если подстрекательство такого рода, что оно обязательно несет опасность общественному миру, — такое лицо подлежит наказаниям этого закона. Используя термин «подвергать опасности», следовательно, закон определяет преступление подстрекательства к этому эффекту, что оно должно быть подстрекательством такого рода, что оно, по крайней мере, может привести к явному действию — к подверганию опасности мира улиц, — иначе оно не наказуемо.

Чтобы показать, насколько мое действие не дотягивает до этого третьего критерия, насколько предполагаемое подстрекательство не является тем, которое могло бы, даже мыслимо, привести к осязаемому действию в плане подвергания опасности политического мира, мира общественных дорог, — для этого позвольте мне просто указать, что в этом выступлении я занят обсуждением периодов исторического развития светской длительности, и в конце я делаю прямое заявление, что в продвижении исторического рассвета одно или два десятилетия считаются лишь как один час в революции естественного дня.

Так что мы имеем здесь дело с обвинительным актом, который отвечает требованиям закона ни в одном пункте; тогда как для адекватного обвинения отдельные пункты должны совпадать, должны объединяться и подтверждать друг друга.

Часто случалось, что составлялись обвинительные акты, в которых какой-то один пункт был не обоснован. Но обвинительный акт, в котором даже ни один пункт не оказывается подпадающим под созерцание закона, — такой обвинительный акт заслуживает особого, и во всех смыслах этого слова своеобразного, почетного места в храме юриспруденции.

Однако, audiatur et altera pars. Давайте взглянем в последний раз на мотивацию, которую предлагает обвинительный акт. Делая это, возможно, мы обнаружим, что в том, что я говорил, я, с помощью какой-то весьма искусной уловки изложения, преуспел в сокрытии юридически оскорбительных черт моего действия; или, с другой стороны, может оказаться, что совершенно ничтожный характер этого обвинительного акта будет этим средством выявлен в еще более поразительной манере, чем это уже проявилось.

В этом обвинительном акте есть одно предложение, которое служит фундаментом всей структуры. Это предложение, следовательно, можно ожидать, будет из отборного материала. Преамбула документа гласит: «Ведущие идеи этого выступления следующие: —» и затем, дав мнимое резюме этих идей, он переходит к следующему эффекту: «Этими изложениями и часто повторяющимися намеками на неизбежную социальную революцию рабочие будут явно спровоцированы к ненависти и презрению к буржуазии; то есть неимущие классы будут разжигаемы против имущих, вследствие чего общественный мир будет подвергнут опасности, особенно поскольку выступление содержит прямой призыв сделать господство рабочего класса над другими классами общества целью их стремлений, преследуемой с самой пылкой и всепоглощающей страстью».

Это единственный отрывок в документе, который носит характер юридической мотивации. Давайте посмотрим внимательнее на это предложение. Это предложение, которое могло бы вызвать астму у человека со слабыми легкими, и оно сконструировано так, чтобы скрыть свое полное отсутствие содержания от любого поверхностного взгляда под мерцающим многословием и путаницей идей. Если вы посмотрите внимательнее на этот отрывок, господа, вы будете поражены количеством юридических чудовищностей, абсурдов, неверных утверждений и неверных толкований фактов, которые он содержит.

Теперь, посредством чего, согласно этому отрывку, я совершил свое предполагаемое подстрекательство к ненависти и презрению? «Этими изложениями», — говорит документ. То есть чисто теоретическим, чисто объективным изложением исторических событий; тем, что сам обвинительный акт обозначает как изложение моих ведущих идей; ничем иным, следовательно, чем просто научной доктриной. Именно этим средством я якобы подстрекал к ненависти и презрению. Обвинительный акт может вертеться и поворачиваться, как хочет; он не может избежать признания, что его обвинение направлено ни против чего иного, как против чисто научных аргументов, — против науки и ее преподавания.

Но отрывок продолжает добавлять «и». Этим изложением и часто повторяющимися намеками на неизбежную социальную революцию якобы было осуществлено подстрекательство.

Что это за намеки на неизбежную социальную революцию? Где они находятся? Почему государственный обвинитель не цитирует их? Я призываю его сделать это. Но он не может процитировать их. В этой брошюре нет ни одного отрывка, который подтвердил бы его инсинуации по этому пункту.

Правда, на протяжении всей этой брошюры я часто использую слова «революционный» и «революция»; хотя я не говорю о «неизбежной социальной революции», как утверждает государственный обвинитель. То, о чем я говорю, — это социальная революция, которая произошла в феврале 1848 года. Но этим словом «революция» государственный обвинитель надеется раздавить меня. Ибо он, принимая слово только в его более узком юридическом смысле, не может прочитать это слово «революция», не вызывая перед своим воображением размахивания вилами. Но таков не смысл слова в его научном использовании, и последовательное использование термина в моей брошюре могло бы уведомить государственного обвинителя о том факте, что термин там используется в его альтернативном, научном значении. Так, например, я говорю о развитии территориального княжества как о «революционном» явлении.

И так снова, с другой стороны, я прямо заявляю, что крестьянские войны, которые, безусловно, были достаточно украшены насилием и кровопролитием, — я объявляю эти войны движением, которое было революционным только в воображении тех, кто участвовал в них, тогда как в действительности они были не революционным, а реакционным движением.

Прогресс промышленности, который имел место в шестнадцатом веке, напротив, я неоднократно и постоянно характеризую как «действительно и подлинно революционный факт» (страница 7), хотя ни один меч не был обнажен по его поводу. Аналогично я характеризую (страница 7) изобретение прялки в 1775 году как радикальную и эффективную революцию.

Является ли это злоупотреблением языком, или я тем самым ввожу новое использование слов, используя термин «революция» в этом смысле, — в том, что я применяю его к мирным развитиям и отрицаю его в отношении кровавых беспорядков!

Старший Шеллинг говорит (Untersuchungen über das Wesen der menschlichen Freiheit, том VII, стр. 351): «Счастливая мысль сделать свободу всем и вся в философии не только сделала человеческий интеллект свободным в отношении его собственных мотивов и произвела большее изменение в этой науке во всех направлениях, чем любая более ранняя революция» и т.д. Старший Шеллинг, по крайней мере, не видит, как воображение государственного обвинителя, вилы, сверкающие перед его глазами при звуке слова «революция». Применяя слово, как он это делает, к эффектам, вызванным философским принципом, он принимает его, как и я, в смысле, который не имеет никакого отношения к физическому насилию.

Что же тогда является научным значением этого слова «революция» и чем революция отличается от реформы? Революция означает трансмутацию, и революция, соответственно, совершается всякий раз, когда, любыми средствами, с потрясением или насилием или без них, совершенно новый принцип подставляется вместо того, что уже действует. Реформа, с другой стороны, осуществляется в случае, если существующая ситуация поддерживается в плане принципа, но с более гуманной, более последовательной или более справедливой проработкой этого принципа. Здесь, опять же, вопрос не в средствах. Реформа может быть осуществлена посредством восстания и кровопролития, а революция может быть проведена в мирные времена. Крестьянские войны были попыткой принуждения к реформе силой оружия. Развитие промышленности было полномасштабной революцией, осуществленной самым мирным образом; ибо в этом последнем случае совершенно новый и оригинальный принцип был поставлен на место ранее существовавшего положения дел. Обе эти идеи развиты подробно и с большими усилиями в рассматриваемой брошюре.

Как получается, что государственный обвинитель один не понял меня? Почему все это непонятно ему одному, когда каждый рабочий понимает это?

Теперь, даже предположим, что я говорил о «неизбежной социальной революции», как на самом деле я не говорил; разве я, следовательно, обязательно говорил бы о вилах и штыках?

Профессор Хубер — глубоко консервативный человек, энергичный роялист, человек, который при принятии конституции 1850 года добровольно ушел с профессорской кафедры, которую он занимал в Берлинском университете, потому что, если я правильно информирован, у него были сомнения по поводу подписания ее; но в то же время он человек, который с глубочайшей привязанностью предан благополучию рабочих классов, который посвятил самое тщательное изучение их развитию и написал превосходные работы по этому предмету, особенно по истории промышленных корпораций или трудовых организаций. После того, как показал, что трудовые организации Англии, Франции и Германии уже имеют в руках капитал в пятьдесят миллионов талеров, профессор Хубер говорит в этой последней работе (Concordia, стр. 24):

«При этих обстоятельствах и под влияниями, действующими здесь, и ввиду исторических фактов, указанных выше в общих чертах, следует надеяться, что мне не нужно вносить никаких опровержений против утопических мечтаний о всеобщем тысячелетии, когда я говорю, что не только весьма существенная реформа существующих политических условий фабричного населения практически осуществима в такой мере, чтобы привести к повышению их общего социального и экономического положения, но такая реформа должна ожидаться как естественный ход вещей, как обеспеченный результат роста трудовых организаций».

Здесь мы имеем предсказание глубокой социальной трансмутации, о которой говорится как об обеспеченном результате движения трудовых организаций, работающего над своими эффектами просто в рамках мирного и конвенционального хода вещей. Но как если бы я, с еще большим основанием, говорил о перспективном социальном изменении, которое можно было бы ожидать в результате объединенной силы двух факторов, организованного труда и всеобщего избирательного права?

Но как я могу нести ответственность за литературные ограничения государственного обвинителя? за его недостаток знакомства с тем, что происходит вокруг нас в современные времена и что наука уже приняла и сделала предметом записи? Я что, научный козел отпущения государственного обвинителя? Если бы это было так, наказание, которое вам, господин председатель и господа судьи, предстояло бы наложить на меня, было бы чем-то грандиозным. Но все это в стороне, как может намек на неизбежную социальную революцию, даже на революцию с вилами, составлять подстрекательство к ненависти и презрению к буржуазии? И это, в конце концов, то, что государственный обвинитель должен быть обязан утверждать в процитированном отрывке, и это, по сути, то, что он утверждает. Ненависть и презрение могут быть вызваны против любого человека только его собственными действиями и их публичностью. Но как может что-либо, сделанное Петром, возбудить ненависть и презрение Павла? Если бы кто-то сказал нам: «Рабочие собираются устроить социальную революцию», как могло бы это замечание возбудить ненависть и презрение к буржуазии? Рассматриваемый отрывок, следовательно, показывает себя как тот, который не имеет смысла, ни в плане грамматики, ни в плане логики. Он не только неправдив с трехкратной неправдой, но он противоречив и бессмыслен. По крайней мере, он совершенно непонятен мне.

Мне так же трудно понимать язык государственного обвинителя, как ему — мой. Греки имели привычку называть любого barbaros (варваром), кто не понимал текущую речь. Так что государственный обвинитель и я — оба варвары друг для друга.

Но этот отрывок в обвинительном акте, который я анализировал, поднимает третий пункт, в котором я якобы виновен в подстрекательстве к ненависти и презрению к буржуазии. Это введено словом «особенно». Изложение и намеки, о которых говорилось выше, якобы подстрекали к ненависти и презрению, «особенно потому, что выступление содержит прямой призыв сделать господство рабочих классов над другими классами общества целью их стремлений, преследуемой с самой пылкой и всепоглощающей страстью». Предположим, что это было бы так; увещевание, адресованное данному классу общества преследовать тщеславную амбицию господства над другими классами, было бы достойно всякого порицания, но оно все равно было бы юридически допустимым, если только оно не побуждало к преступным действиям. Каждый класс в обществе волен стремиться к контролю над государством, пока он не стремится реализовать свою цель незаконными средствами. Никакая политическая цель не наказуема, только используемые средства. Теперь, характер этого преследования, как преследования, направленного против политической предвзятости, проявляется ясно и должен быть очевиден каждому в каждой строке обвинительного акта, в том, что он постоянно обвиняет в подстрекательстве к поиску определенных целей; он никогда не пытается показать, что были использованы преступные средства, или что я в своем выступлении призывал к использованию таких средств. Но даже если бы я был виновен в призыве рабочих классов прибегнуть к преступным средствам для получения контроля над другими классами общества, тогда я мог бы быть обвинен только по статье 61 или другой статье уголовного кодекса, но никогда по статье 100, или как совершивший правонарушение против этой статьи путем подстрекательства рабочих к ненависти и презрению; ибо такое увещевание, адресованное рабочим классам сделать себя господами других классов общества, должно было подстрекнуть рабочих к политической амбиции, но отнюдь не к ненависти и презрению к какой-либо третьей стороне. Эта амбиция со стороны рабочих, конечно, не могла быть приписана буржуазии; и поскольку ответственность за нее не могла быть возложена на них, ненависть и презрение к ним не могли быть вызваны фактом такой амбиции. Поэтому снова оказывается, что этот отрывок совершенно лишен грамматического и логического содержания. Но на каком основании государственный обвинитель прочитал в моем выступлении увещевание, призывающее к преследованию «господства со стороны рабочих над другими классами общества»?

Все, что я должен сказать в своей брошюре по этому поводу, сводится к тому, что историческая эпоха, начавшаяся в феврале 1848 года, призвана утвердить этический принцип рабочего класса в качестве господствующего принципа общества, сделать его руководящим принципом государства; природа этого принципа изложена в моей брошюре, и я уже в общих чертах повторил ее во вступительной части своей речи.

Я неоднократно и недвусмысленно высказываюсь в том же духе. Так, я говорю (стр. 31), что, подобно тому как революция 1789 года была революцией третьего сословия, в данном случае речь идет о революции четвертого сословия, «которое теперь стремится возвести свой принцип в господствующий принцип общества и пронизать им все институты». Или, опять же

(стр. 32): «Кто, следовательно, апеллирует к принципу рабочего класса как к господствующему принципу общества»; и далее, на той же странице: «Теперь нам предстоит рассмотреть на трех отдельных слушаниях этот принцип рабочего класса как господствующий принцип общества». И (стр. 33): «Возможно, идея сделать принцип низшего класса общества господствующим принципом государства и общества может показаться опасной идеей». Затем, начиная со страницы 39, я перехожу к раскрытию различия между этическим и политическим принципом буржуазии и этическим и политическим принципом рабочего класса и заканчиваю на странице 42 словами: «Вот, господа, что следует охарактеризовать как политический принцип рабочего класса» и т. д.

И поскольку я представляю возвышенный этический принцип, благороднейший этический принцип, который способен постичь мой разум, благороднейший этический принцип, достигнутый политической философией, поскольку я провозглашаю его призванным стать руководящим принципом нынешнего периода истории; именно поэтому, и потому, что я привожу доказательства того, что этот принцип, являясь выражением естественного инстинкта, обусловленного экономическим положением рабочих классов, должен быть по праву обозначен как принцип рабочих классов, — именно это прокурор истолковал как чудовищное преступление и обвинил меня в подстрекательстве рабочих классов к тому, чтобы они стремились сделать свой собственный класс господином над другими классами общества.

Прокурор, по-видимому, полагает, что я стремлюсь к тому, чтобы имущие классы оказались в подчинении у рабочих классов, что я хотел бы перевернуть историю и сделать земельное дворянство и фабрикантов слугами рабочих.

Но как бы мы ни расходились в использовании языка, как бы мы ни были взаимно варварами друг для друга, возможно ли вообще такое недоразумение или что-либо подобное?

Я развиваю (стр. 32) свою точку зрения, ясно и подробно, в том смысле, что именно это является отличительным признаком четвертого сословия, что его принцип не содержит никаких оснований для дискриминации, будь то фактически или юридически, которые могли бы быть возведены в господствующую прерогативу и применены для переустройства институтов общества с этой целью. Мои слова таковы (стр. 32): «Мы все являемся трудящимися, поскольку готовы быть полезными человеческому обществу любым способом. Это четвертое сословие, в глубине сердца которого нет зародыша нового и дальнейшего развития привилегий, является, таким образом, понятием, совпадающим с человеческим родом. Его интересы, следовательно, по правде говоря, являются интересами человечества в целом; его свобода — это свобода самого человечества; его суверенитет — это суверенитет всех людей». И далее я говорю: «Поэтому всякий, кто апеллирует к принципу рабочего класса как к господствующему принципу общества в том смысле, в каком я представил эту идею, — его призыв не является призывом, направленным на разделение классов общества» и т. д. И в то время как я всем сердцем и всей душой призываю к прекращению всякого классового господства и всякого классового антагонизма, прокурор обвиняет меня в подстрекательстве рабочих к установлению классового господства над имущими классами. Я спрашиваю снова: как объяснить такое поразительное недоразумение? Позвольте мне еще раз процитировать отца против сына:

«Среда, — говорит Шеллинг (Т. I, стр. 243, «Трактаты для разъяснения идеализма учения о науке»), — посредством которой интеллекты понимают друг друга, есть не окружающая атмосфера, а общая и совместная свобода, движения которой проникают в самые сокровенные тайники души. Человеческий дух, не наполненный сознательно свободой, исключен из всякого духовного общения не только с другими, но даже с самим собой. Неудивительно поэтому, что он остается непонятным как для самого себя, так и для других, и изнуряет себя в своем жалком одиночестве пустыми словами, которые не вызывают дружеского отклика ни в его собственной, ни в чужой груди. Быть непонятным для такого несчастного — это честь и заслуга перед Богом и людьми».

Так говорит Шеллинг, отец.

Господа, я подошел к концу своей аргументации. Было бы бесполезно спрашивать, может ли это обвинение иметь какой-либо вес для вас, господин председатель и господа судьи. Но в основе обвинения, вероятно, лежал другой замысел. Политическая борьба между буржуазией и правительством в последнее время проявила некоторые слабые признаки жизни. Не исключено, что было решено, что при таких обстоятельствах обвинение в подстрекательстве неимущих классов к ненависти и презрению к имущим классам создаст эффективный отвлекающий маневр; вероятно, надеялись, что даже если такое обвинение будет вами отклонено, все же — вы помните древнюю пословицу: calumniare audacter, semper aliquid haeret [60] — оно послужит влажным полотенцем, чтобы приложить его к слегка воспаленному лицу нашей буржуазии, — и поэтому, господа, я был выбран в качестве козла отпущения, которого нужно изгнать в пустыню. Но даже этот замысел, господа, потерпит крах.

Он позорно провалится при одном лишь прочтении моей брошюры, которую я особенно рекомендую буржуазии. Он провалится перед силой моего собственного голоса; и именно с этой целью я счел необходимым так подробно остановиться на фактах дела в своей защите. Мы все, буржуазия и рабочие, являемся членами одного народа, и мы твердо стоим вместе против наших угнетателей.

Позвольте мне теперь закончить. На человека, который, как я вам представил, посвятил свою жизнь девизу «Наука и рабочие», даже приговор, который может встретить его на пути, не произведет иного впечатления, кроме того, которое производит на химика разбитая реторта, использованная им в научных экспериментах. С минутным нахмуриванием бровей и размышлением о физических свойствах материи, как только случайность устранена, он продолжает свои эксперименты и исследования, как и прежде.

Но я взываю к вам: ради нации и ее чести, ради науки и ее достоинства, ради страны и ее свободы по закону, ради вашей собственной памяти, которую сохранит история, господин председатель и господа судьи, оправдайте меня.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[Примечание 49: Критерии, к которым здесь апеллируют как к определяющим различия в духовной конституции между так называемыми германскими народами и народами древности, сегодня ставятся под сомнение более чем в одном пункте. И вполне обоснованно. Рассматриваемые просто как народы, греки или римляне были едва ли менее способны к развитию, чем германские народы. То, что их государства, их политические организации рухнули из-за упадка определенных институциональных механизмов, свойственных социальной жизни того времени, — это участь, которую государства древности вполне беспристрастно разделили с различными государствами германского мира. Политические структуры в целом способны лишь на умеренную степень развития. Если развитие выходит за пределы этой критической точки, результатом рано или поздно становится исторический катаклизм, посредством которого старое государство вытесняется новой формой социальной организации, покоящейся на новом фундаменте. В качестве элементов этого нового фундамента могут быть включены новые религиозные или новые этические представления, но, в общем, следует сказать, что, за исключением теократических государств, роль, которую играет религия, имеет лишь второстепенное значение даже в древности.

Сократ был не первым и не единственным в Греции, кто учил о «новых богах». То, что именно он был призван выпить чашу с ядом, объяснялось соображениями государственной политики, которые имели лишь весьма незначительное и несущественное отношение к актам святотатства, в которых его обвиняли. Можно добавить, что этот греческий проповедник новых богов среди германских народов вполне сопоставим с Яном Гусом и тысячами других жертв религиозных преследований.

Ошибка Лассаля заключается в том, что он ищет движущую силу развития в «духе» наций, вместо того чтобы искать объяснение их духовной жизни в особых обстоятельствах, которые обусловливают их развитие. Но, несмотря на это, следует сказать, что его выводы применительно к современной ситуации по большей части по существу верны. — ПЕРЕВОДЧИК.]

[Примечание 50: Согласно этому учению, движения «монад» — анимистически понимаемых единиц, из которых, как считалось, состоит вся вселенная, органическая или неорганическая, — были (по велению Бога при сотворении мира) связаны в предопределенной последовательности таким образом, что все эти движения составляют всеобъемлющую гармоничную серию. Поэтому все события, какие бы то ни было, происходят как необходимый результат конституции этих монад, движущихся независимо друг от друга. — ПЕРЕВОДЧИК.]

[Примечание 51: Разрешение на преподавание.]

[Примечание 52: Я сражался не без славы.]

[Примечание 53: Не тронь моих кругов.]

[Примечание 54: Новое и неслыханное преступление.]

[Примечание 55: В случае необходимости.]

[Примечание 56: Смешение одного с другим.]

[Примечание 57: Честь тому, кому она принадлежит!]

[Примечание 58: Выслушай и другую сторону.]

[Примечание 59: То есть за государственную измену.]

[Примечание 60: Клевещите смело, что-нибудь да останется.]

* * * * *

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ЦЕНТРАЛЬНОМУ КОМИТЕТУ (1863)

О СОЗЫВЕ ВСЕОБЩЕГО ГЕРМАНСКОГО РАБОЧЕГО КОНГРЕССА В ЛЕЙПЦИГЕ ФЕРДИНАНДА ЛАССАЛЯ ПЕРЕВЕЛ Э. Х. БЭББИТТ, БАКАЛАВР ГУМАНИТАРНЫХ НАУК Доцент немецкого языка, Университет Тафтса

Господа: Вы просили меня в своем письме высказать свое мнение любым удобным для меня способом о рабочем движении и средствах, которые оно должно использовать для достижения улучшения положения рабочего класса в политических, материальных и интеллектуальных вопросах — особенно о значении ассоциаций для класса людей, не имеющих собственности.

Я без колебаний следую вашим пожеланиям и выбираю форму, которая является наиболее простой и наиболее подходящей к существу дела — форму открытого ответного письма на ваше обращение.

В октябре прошлого года в Берлине, в то время, когда я отсутствовал, во время вашего первого предварительного обсуждения относительно Германского рабочего конгресса — обсуждения, за которым я с интересом следил в газетах, — на собрании были выдвинуты две противоположные точки зрения.

Одна заключалась в том, что вы не имеете никакого отношения к политической агитации и что она не представляет для вас интереса.

Другая, в отличие от первой, состояла в том, что вы должны считать себя придатком Прусской прогрессивной партии и служить для нее своего рода бесхарактерным хором или резонатором.

Если бы я присутствовал на этом собрании, я бы высказался против обеих точек зрения. Совершенно близоруко полагать, что политическая агитация и политический прогресс не касаются рабочего. Напротив, рабочий может ожидать реализации своих законных амбиций только от политической свободы.

Даже вопрос о том, в какой мере вам разрешено встречаться, обсуждать свои интересы, создавать общие и местные союзы для их рассмотрения и т. д., — это вопрос, который зависит от политической ситуации и от политического законодательства, и поэтому не стоит даже труда опровергать такой узкий взгляд дальнейшими рассуждениями.

Не менее ложным и вводящим в заблуждение был и другой взгляд, который был предложен вам, а именно: считать себя политически лишь придатком Прогрессивной партии.

Конечно, было бы несправедливо не признать, что Прогрессивная партия в своей борьбе с прусским правительством выполнила в то время определенную услугу, хотя и умеренную, в пользу политической свободы, настаивая на праве утверждения бюджета и выступая против реорганизации армии в Пруссии.

Тем не менее реализация этого предложения совершенно исключена по следующим причинам:

Во-первых, такая позиция никоим образом не подобает мощной независимой партии с гораздо более важными политическими целями, какой должна быть Германская рабочая партия, по отношению к партии, которая, подобно Прусской прогрессивной партии, поставила своим знаменем в вопросе принципа лишь сохранение прусской конституции, а в качестве основы своей деятельности — лишь предотвращение односторонней организации армии, чего даже не пытаются делать в других германских странах, или настаивание на праве утверждения бюджета, что даже не оспаривается в других германских странах.

Во-вторых, было отнюдь не уверенно, что Прусская прогрессивная партия будет вести свой конфликт с прусским правительством с тем достоинством и энергией, которые единственно подобают рабочему классу и которые единственно могут рассчитывать на его горячую симпатию.

В-третьих, также не было уверенности, что Прусская прогрессивная партия, даже если бы она одержала победу над прусской администрацией, использовала бы эту победу в интересах всего народа, а не только для сохранения привилегированного положения буржуазии; иными словами, что она направила бы эту победу на установление всеобщего, равного и прямого избирательного права, которое требуется демократическими принципами и законными интересами рабочего класса. В последнем случае она, очевидно, не могла бы предъявить ни малейших претензий на какой-либо интерес со стороны германского рабочего класса.

Вот что я должен был сказать вам в то время относительно этого предложения.

Сегодня я могу добавить, кроме того, что тем временем фактами было доказано — то, что в то время было бы нетрудно предвидеть, — что Прогрессивной партии полностью недостает энергии, которая потребовалась бы для того, чтобы довести до конца, достойным и победоносным образом, даже такой ограниченный конфликт между ней и прусской администрацией.

И поскольку она продолжает, несмотря на отказ правительства в праве утверждения бюджета, встречаться и вести парламентские дела с министерством, которое было объявлено самой партией уголовно ответственным, она этим противоречием унижает себя и народ отсутствием силы и достоинства, не имеющим аналогов.

Поскольку она продолжает встречаться, дебатировать и устраивать парламентские дела с самой администрацией — несмотря на нарушение конституции, которое она сама объявила существующим, — она является опорой для администрации и помогает ей поддерживать видимость конституционной ситуации.

Вместо того чтобы объявить заседания Палаты закрытыми до тех пор, пока администрация не заявит, что она больше не будет продолжать расходы, отклоненные Палатой, вместо того чтобы таким образом поставить администрацию перед неизбежной альтернативой: либо уважать конституционное право Палаты, либо отказаться от всякой видимости конституционной процедуры, править открыто и без уверток как абсолютное правительство, взять на себя огромную ответственность абсолютизма и тем самым ускорить кризис, который неизбежно должен наступить со временем как результат открытого абсолютизма, эта партия своими собственными действиями позволяет администрации объединить все преимущества абсолютной власти со всеми преимуществами якобы конституционной процедуры.

И поскольку, вместо того чтобы принудить администрацию к открытому и неприкрытому абсолютизму и тем самым просветить народ относительно отсутствия конституционной процедуры, она соглашается продолжать играть свою роль в этой комедии мнимого конституционализма, она помогает поддерживать видимость, которая, как и любая система правления, основанная на видимости, должна оказывать запутывающее и принижающее воздействие на интеллект народа.

Такая партия таким образом показала, что она есть и всегда будет совершенно бессильна против решительной администрации.

Такая партия показала, что она именно по этой причине совершенно неспособна совершить даже малейшее подлинное развитие интересов свободы.

Такая партия показала, что она не имеет никаких претензий на симпатии демократических классов населения и что она не имеет никакого осознания и никакого понимания чувства политической чести, которое должно пронизывать рабочий класс.

Такая партия, одним словом, показала своими действиями, что она есть не что иное, как воскрешение неприятной готской идеи, украшенной другим названием.

Я могу добавить сегодня также следующие факты: сегодня, как и тогда, я был бы обязан сказать вам, что партия, которая принуждает себя через свою догму прусского руководства видеть в прусской администрации избранного Мессию для германского возрождения — в то время как нет ни одной германской администрации (даже включая Гессен), которая была бы более отсталой, чем прусская, в политическом развитии, и в то время как едва ли найдется хоть одно германское правительство (и это включает Австрию), которое не было бы далеко впереди Пруссии, — по одной этой причине теряет всякое право представлять германский рабочий класс; ибо такая партия показывает одним этим глубину иллюзий, самодовольства и некомпетентности, опьяненной звуком своих собственных слов, что должно разбить всякую надежду ожидать от нее реального развития свободы германского народа.

Из сказанного мы теперь можем определенно понять, какую позицию должен занять рабочий класс в политических вопросах и какое отношение к Прогрессивной партии он должен поддерживать.

Рабочий класс должен утвердиться как независимая политическая партия и должен сделать всеобщее, равное и прямое избирательное право знаменем и лозунгом этой партии. Представительство рабочего класса в законодательных органах Германии — ничто другое не может удовлетворить его законные интересы с политической точки зрения. Начало мирной и законопослушной агитации за это всеми законными средствами есть и должно быть, с политической точки зрения, программой рабочей партии.

Само собой разумеется, какое отношение эта рабочая партия должна занять по отношению к Германской прогрессивной партии.

Она должна чувствовать и организовывать себя повсюду как независимая партия, полностью отделенная от последней, хотя Прогрессивную партию следует поддерживать в пунктах и вопросах, в которых интересы двух партий являются общими; она должна решительно повернуться спиной к Прогрессивной партии и противостоять ей всякий раз, когда та отходит от этого интереса, и тем самым принудить Прогрессивную партию либо развиваться прогрессивно и подняться над своим собственным уровнем, либо погружаться все глубже и глубже в трясину ничтожности и слабости, в которой она уже стоит по колено; таковой должна быть прямолинейная тактика Германской рабочей партии по отношению к Прогрессивной партии.

Вот столько о том, что вы должны делать с политической точки зрения.

Теперь о социальном вопросе, который вы поднимаете, вопросе, который по праву интересует вас в еще большей степени.

Я читал в газетах, не без грустной улыбки, что часть программы вашего Конгресса состоит из дебатов относительно свободы выбора места жительства и занятий для рабочего.

О чем, господа, вы собираетесь дебатировать — о праве выбора места жительства, праве селиться где угодно, не облагаясь специальным налогом!

Я могу ответить вам на этот пункт не лучше, чем эпиграммой Шиллера:

Jahre lang schon bedien' ich mich meiner Nase zum Riechen: Aber hab' ich an sie auch ein erweisliches Recht?

(Годами я пользуюсь своим носом, чтобы нюхать: Но есть ли у меня на него доказанное право?)

А разве не та же ситуация со свободой занятий?

Все эти дебаты имеют по крайней мере одну ошибку — они опаздывают более чем на пятьдесят лет. Свобода передвижения и свобода занятий — это вещи, которые в наши дни декретируются в законодательном органе молча, но больше не обсуждаются.

Должен ли германский рабочий класс снова повторять зрелище собраний, чье удовольствие состоит в том, чтобы предаваться длинным бесцельным речам и аплодировать им? Серьезность и энергия германского рабочего класса будут знать, как защитить его от такого жалкого зрелища.

Но вы предлагаете создать учреждения для сбережений, фонды для пенсионного обеспечения, страхование от несчастных случаев и болезней? Я готов признать относительную полезность этих учреждений, хотя она является второстепенной и едва ли заслуживает внимания.

Но давайте проведем полное различие между двумя вопросами, которые абсолютно не имеют ничего общего друг с другом.

Ваша цель — сделать страдания отдельных рабочих более терпимыми; противодействовать последствиям легкомыслия, болезней, старости, несчастных случаев всех видов, из-за которых случайно или по необходимости отдельные рабочие вынуждены опускаться даже ниже нормального состояния рабочего класса? Для таких целей все эти учреждения являются вполне подходящими средствами. Только не стоило бы в этом случае начинать движение с такой целью по всей Германии, поднимать всеобщую агитацию во всем рабочем классе нации. Вы не должны заставлять горы рожать, чтобы появилась смешная мышь. Эту столь крайне ограниченную и второстепенную цель лучше оставить местным союзам и местным организациям, которые всегда могут справиться с ней гораздо лучше.

Или ваша цель такова: улучшить нормальное состояние всего рабочего класса и поднять его над нынешним уровнем? По правде говоря, это есть и должна быть ваша цель, но необходима эта резкая линия разграничения, которую я провел между этими двумя объектами, которые не должны путаться друг с другом, чтобы показать вам, лучше, чем я мог бы через долгое изложение, насколько совершенно бессильны эти учреждения для достижения этой второй цели, и поэтому насколько совершенно вне сферы нынешнего рабочего движения.

Позвольте мне привести свидетельство одного авторитета — признание строгого консерватора, строгого роялиста, профессора Хубера — человека, который также посвятил свои исследования социальному вопросу и развитию рабочего движения.

Мне нравится призывать свидетельство этого человека (в ходе этого письма я буду делать это время от времени), потому что он политически полностью противоположен мне и в отношении экономических вопросов радикально отличается от меня, и, соответственно, должен быть лучшим человеком, чтобы устранить своим свидетельством подозрение, что то небольшое преимущество, которое я придаю этим учреждениям, является лишь следствием ранее сформированных политических тенденций; кроме того, потому что профессор Хубер, который стоит так же далеко от либерализма, как и от моих политических взглядов, обладает именно по этой причине необходимой беспристрастностью, чтобы делать в области политической экономии признания, которые соответствуют истине; тогда как все приверженцы либеральной школы политической экономии вынуждены обманывать рабочих или, чтобы обмануть их лучше, сначала обмануть самих себя, чтобы привести факты в гармонию со своими тенденциями.

«Не недооценивая, — говорит профессор Хубер, — относительную полезность сберегательных касс, страхования от несчастных случаев и болезней и т. д., насколько она действительно существует, эти хорошие вещи могут тем не менее нести с собой большие негативные недостатки, поскольку они стоят на пути улучшения».

И, конечно, никогда эти негативные недостатки не сохранялись бы и не стояли бы на пути улучшения больше, чем если бы они занимали внимание великого германского рабочего движения или разделяли его силы.

В различных газетах было заявлено, и ваше письмо само заявляет, что вам почти со всех сторон рекомендовали принять во внимание организации Шульце-Делича — кредитные ассоциации, сырьевые ассоциации и потребительские ассоциации — для улучшения положения рабочего класса. Позвольте мне попросить вас о еще более пристальном внимании.

Шульце-Делича можно рассматривать с трех точек зрения: во-первых, с политической точки зрения, он принадлежит к Прогрессивной партии, которая уже была обсуждена. Во-вторых, он претендует на то, чтобы быть политическим экономистом. В этом отношении — как теоретический экономист — он стоит полностью на почве либеральной школы: он разделяет все ее ошибки, заблуждения и самообманы. Обращения, которые он сделал до сих пор к берлинским рабочим, являются поразительным доказательством этого — искажения фактов и выводы, которые никоим образом не следуют из его предпосылок. Однако это не поможет вашей цели, и не в моих намерениях вдаваться здесь в критику экономических взглядов и речей Шульце-Делича и указывать на эти самообманы и заблуждения, которые в вопросах теоретической экономики он имеет общими со всей либеральной школой, к которой принадлежит. Я буду вынужден позже, в любом случае, вернуться к существенному содержанию этих доктрин.

Но Шульце-Делич имеет, в-третьих, практическую натуру, которая важнее его теоретической экономической точки зрения. Он единственный член своей партии, Прогрессивной партии, — и тем больше чести ему именно по этой причине, — который сделал что-либо для народа. Благодаря своей неутомимой деятельности, даже если он стоит один в самое неблагоприятное время, он стал отцом и основателем германских ассоциаций и тем самым дал импульс, самого далеко идущего значения, делу ассоциаций в целом, услуга, за которую, как бы я ни был противоположен ему в теории, я пожимаю его руку тепло в духе, когда пишу это. Истина и справедливость даже по отношению к противнику (и для рабочего класса прежде всего подобает принять это глубоко к сердцу) — это первый долг человека.

То, что вопрос о том, следует ли понимать ассоциации согласно его или моей интерпретации, обсуждается сегодня, в большой части заслуга его, и это реальная услуга, которую нельзя слишком высоко оценить.

Но теплота, с которой я признаю эту услугу, не должна мешать нам ставить вопрос с критической ясностью: «Способны ли ассоциации Шульце-Делича для кредита и сырья, и способны ли потребительские лиги осуществить улучшение положения рабочего класса?»

Ответ на этот вопрос должен быть самым решительным «нет». Это будет легко показать кратко. Что касается кредитных и сырьевых ассоциаций, обе они согласны в том, что существуют только для тех, кто ведет бизнес за свой собственный счет, — то есть только для ремесленного производства. Для рабочего класса в более узком смысле — рук, занятых на фабричном производстве, у которых нет собственного бизнеса, для которого они могли бы использовать кредит и сырье, — ни один вид ассоциации не существует. Их помощь может поэтому достичь только ремесленных производителей.

Но даже в этом отношении, пожалуйста, заметьте и запечатлейте в своих умах два существенных обстоятельства:

Во-первых, неизбежная тенденция нашего индустриализма состоит в том, чтобы ставить фабричное производство все больше изо дня в день на место ремесленного производства и, как следствие, загонять рабочих постоянно увеличивающегося числа профессий в рабочий класс собственно, который находит работу на фабриках. Англия и Франция, которые впереди нас в экономическом развитии, показывают это в еще большей степени, чем Германия, которая, однако, делает огромные шаги в том же направлении. Ваш собственный опыт подтвердит это достаточно.

Из этого следует, что кредитные и сырьевые ассоциации Шульце-Делича, даже если бы они могли помочь ремесленникам, могли бы быть преимуществом только для очень небольшого числа людей, числа, которое постоянно уменьшается и стремится исчезнуть через неизбежное развитие нашей производственной системы, — людей, которые через прогресс нашей культуры постоянно увеличивающимися числами загоняются в класс рабочих, на которых эта помощь не влияет. Это, тем не менее, только первый вывод. Второй, еще большего значения, является следующим: в конкуренции с фабричным производством, которое в постоянно увеличивающемся масштабе занимает место мелкого ремесленного производства, даже ремесленники, которые остаются в последнем, никоим образом не уверены в том, что они защищены кредитными и сырьевыми ассоциациями. Я снова сошлюсь на профессора Хубера как на свидетеля по этому пункту. «К сожалению, — говорит он, после того как высказался в похвалу, как я сделал, кредитных и сырьевых ассоциаций Шульце-Делича, — к сожалению, однако, предположение, что конкуренция производства в малом масштабе с фабричным производством была бы сделана возможной, кажется отнюдь не достаточно установленным». Но лучше, чем любое свидетельство, легко объяснимые внутренние причины того, что я говорю, убедят вас.

Как далеко могут кредитные ассоциации осуществить получение дешевого и хорошего сырья? Это может поставить ремесленника без капитала в положение конкурировать с ремесленником, у которого есть достаточный малый капитал для его малого ремесленного производства. Это может, поэтому, самое большее поставить ремесленника без капитала в равенство и в ту же ситуацию с мастером-рабочим, у которого есть достаточный капитал своего собственного для его производства. Но теперь факт именно здесь — даже мастер-рабочий с достаточным капиталом своего собственного не может выдержать конкуренцию крупных капиталистов и фабричного производства, как из-за меньшей стоимости производства всех видов, сделанной возможной фабричной системой, так и из-за меньшей нормы прибыли, которая в оптовом производстве должна рассчитываться на каждую отдельную штуку, и, наконец, из-за других преимуществ, связанных с этим. Поскольку, теперь, кредитные и сырьевые ассоциации могут самое большее привести мелкого производителя без капитала в то же общее положение, как того, у кого есть достаточный капитал для его малого производства, и поскольку последний не может выдержать конкуренцию оптового производства фабрик, этот результат еще более уверен для мелкого производителя, который ведет свой бизнес с помощью этих ассоциаций.