«Немецкая классика XIX и XX веков. Том 10: Бисмарк, Мольтке, Лассаль»

Остается сказать кое-что о Мольтке-корреспонденте. Сохранившиеся или опубликованные письма полностью оправдывают его причисление к числу лучших авторов писем в немецкой литературе. Здесь, больше, чем где-либо еще, раскрываются тонкие и более изящные черты человека, сына, брата, друга, нежной и всегда по-доброму отзывчивой натуры глубоко человечной и христианской души. Прежде всего, однако, наряду с благородными письмами Бисмарка к своей невесте и жене, стоят очаровательные и преданные письма Мольтке к Мэри Берт фон Мольтке. Я не рискну описывать их богатство чувств, обаяния, любви, интереса к делам большим и малым. Одно из длинной серии, однако, выделяется среди них; оно адресовано его невесте, датировано Берлином, 13 февраля 1842 года. Очаровательное в своем сочетании защитного, отеческого и наставительного отношения с отношением влюбленного и будущего мужа, оно уникально также благодаря совету, данному о нежном искусстве написания писем, искусстве, в котором великий современный стратег преуспел.

ПИСЬМА И ИСТОРИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ МОЛЬТКЕ

* * * * *

ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ВОЕННЫЕ УСЛОВИЯ ОСМАНСКОЙ ИМПЕРИИ В 1836 ГОДУ ПЕРЕВЕЛ ЭДМУНД ФОН МАХ, ДОКТОР ФИЛОСОФИИ [Мольтке провел четыре года, с 1836 по 1839 год, в Турции и, по своей привычке, посылал подробные отчеты о своих впечатлениях семье. После возвращения в Пруссию он собрал свой материал, переработал его, опустил все интимные семейные упоминания и опубликовал под названием «Письма о состоянии и событиях в Турции». Книга содержала шестьдесят семь писем. Ниже приводится десятое письмо, датированное Перой, 7 апреля 1836 года.]

Долгое время задачей армий Западной Европы было положить предел турецкому владычеству. Сегодня державы Европы, кажется, стремятся сохранить существование турецкого государства. Не так давно существовало серьезное опасение, что ислам возьмет верх в значительной части Запада, как это произошло на Востоке. Приверженцы пророка завоевали страны, где христианство было укоренено веками. Классическая почва апостолов, Коринф и Эфес, Никея (город соборов и церквей), а также Антиохия, Никомедия и Александрия уступили их силе. Даже колыбель христианства и могила Спасителя, Палестина и Иерусалим, воздавали должное неверным, которые удерживали свои владения против объединенных армий западных рыцарей.

Именно неверным было суждено положить конец долгому существованию Римской империи и посвятить Святую Софию, где почти тысячу лет поклонялись Христу и святым, Аллаху и его пророку. В то самое время, когда люди спорили о религиозных догматах в Констанце, когда примирение между греческой и католической церквями не удалось и угрожал отход сорока миллионов человек от власти Папы, мусульмане победоносно продвигались к Штирии и Зальцбургу. Благороднейший принц Европы того времени, римский король, бежал от них из своей столицы; и собор Святого Стефана в Вене был близок к тому, чтобы превратиться в мечеть, подобно Святой Софии в Византии.

В то время страны от африканской пустыни до Каспийского моря и от Индийского океана до Атлантического подчинялись приказам падишаха. Венеция и германские императоры были зарегистрированы среди данников Порты. От нее получали приказы три четверти побережий Средиземного моря. Нил, Евфрат и почти Дунай стали турецкими реками, как архипелаг и Черное море были турецкими внутренними водами. И спустя едва ли двести лет эта же могущественная империя являет нам картину распада, которая обещает скорый конец.

В двух старых столицах мира, Риме и Константинополе, использовались одни и те же средства для достижения одних и тех же целей — единство догмата для получения неограниченной власти. Наместник Святого Петра и наследник халифа впали тем самым в одинаковое бессилие.

С тех пор как Греция провозгласила свою независимость, а княжества Молдавия, Валахия и Сербия предлагают Порте лишь формальное признание, турки словно изгнаны из этих своих собственных провинций. Египет — скорее враждебная держава, чем подвластная страна; Сирия с ее богатствами, Адана (провинция Киликия) и Крит, завоеванный ценой пятидесяти пяти атак и жизней семидесяти тысяч мусульман, были потеряны без единого удара мечом, став добычей мятежного паши. Контроль над Триполи, едва восстановленный, находится под угрозой повторной потери. Другие африканские государства Средиземноморья сегодня не имеют реальной связи с Портой; и Франция в своем колебании, стоит ли ей оставить самое красивое из них себе, смотрит на кабинет Сент-Джеймс, а не на Диван в Константинополе. В Аравии, наконец, и в самих святых городах султан уже давно не имеет реальной власти.

Даже в тех странах, которые оставлены Порте, верховная власть султана часто ограничена. Люди на берегах Евфрата и Тигра проявляют мало верности; аги на Черном море и в Боснии подчиняются диктату своих личных интересов, а не приказам падишаха; а крупные города вдали от Константинополя пользуются олигархическими муниципальными институтами, которые делают их почти независимыми.

Османская монархия, таким образом, состоит сегодня из совокупности королевств, княжеств и республик, которые удерживаются вместе только привычкой и общностью Корана. И если деспот — это правитель, чьи слова являются законом, то султан в Константинополе очень далек от того, чтобы быть деспотом.

Дипломатия Европы давно вовлекает Порту в войны, которые не в ее интересах, или заставляет ее заключать мирные договоры, в которых она теряет некоторые из своих провинций. Все это время, однако, Османская империя должна была иметь дело с врагом внутри страны, который казался более страшным, чем все иностранные армии и флоты. Селим III был не первым султаном, потерявшим свой трон и жизнь в борьбе против янычар, и его преемник предпочел опасности реформации необходимости доверять себя этому обществу. Через потоки крови он достиг своей цели. Турецкий султан торжествовал по поводу уничтожения турецкой армии, но ему пришлось просить помощи у слишком могущественного вассала, чтобы подавить восстание на греческом полуострове. В этот момент три христианские державы забыли свои старые распри. Франция и Англия пожертвовали своими кораблями и людьми, чтобы уничтожить флот султана, и тем самым открыли России путь к сердцу Турции и вызвали то, чего они больше всего хотели избежать.

Страна еще не оправилась от этих многих ран, когда паша Египта двинулся через Сирию, угрожая уничтожением последнему потомку Османа. Против повстанцев была послана вновь набранная армия, но генералы, только что вышедшие из гарема, привели ее к гибели. Порта обратилась к Англии и Франции, которые называли себя ее старейшими и самыми естественными союзниками, но получила от них только обещания. В этот момент султан Магомет призвал на помощь Россию, и его враг послал ему корабли, деньги и армию.

Тогда мир увидел замечательное зрелище: пятнадцать тысяч русских расположились лагерем на азиатских холмах с видом на Константинополь, готовые защитить султана в его серале от египтян. Среди турок царило недовольство. Улемы видели, как их влияние угасает; нововведения ущемили бесчисленные интересы, а новые налоги обременяли все классы. Тысячи янычар, которым больше не разрешалось называть себя таковыми, а также родственники и друзья тысяч других, которые были задушены, утоплены или расстреляны, были рассеяны по стране и столице. Армяне не могли забыть преследований, которым они недавно подверглись, а греческие христиане, составлявшие половину населения первоначальной турецкой империи, смотрели на своих правителей как на врагов, а на русских — как на единоверцев в той же религии. Турция в то время не могла собрать еще одну армию.

И как раз тогда Франция была занята своим великим событием, Англия несла бремя своих государственных долгов, в то время как Пруссия и Австрия привязали себя более тесно, чем когда-либо прежде, к России, будучи вынужденными сделать это условиями Западной Европы.

Иностранные армии привели империю на грань уничтожения; иностранная армия спасла ее. По этой причине турки желали превыше всего обладать собственной армией из семидесяти тысяч регулярных войск. Неадекватность этой силы для защиты обширных владений Порты очевидна после одного взгляда на карту. Сами размеры исключают концентрацию войск, разбросанных по столь многим местам, когда одно конкретное место находится в опасности. Солдаты в Багдаде находятся в 1600 милях от тех, что в Шкодере в Албании.

Это показывает великую важность создания в Османской империи хорошо организованной системы ополчения. Это предполагает, конечно, что интересы тех, кто правит, и тех, кем правят, не расходятся.

Нынешняя турецкая армия — это новое сооружение на старом и разбитом фундаменте. В настоящее время Порте пришлось бы искать своей безопасности в своих договорах, а не в своей армии; и битвы, которые решат выживание этого государства, могут с таким же успехом вестись в Арденнах или в Валдайских горах, как и на Балканах.

Османская монархия нуждается прежде всего в хорошо упорядоченной администрации, ибо при нынешних условиях она едва ли сможет содержать даже эту слабую армию из семидесяти тысяч человек.

Обедневшее состояние страны слишком ясно проявляется в уменьшившемся доходе государства. Тщетно был введен ряд косвенных налогов. Нечто вроде налога на мясо и муку взимается очень примитивным способом на углах улиц столицы. Рыбаки платят 20 процентов улова в своих сетях. Веса и меры должны ежегодно клеймиться заново; и все продукты промышленности, от серебряной посуды и шалей до обуви и рубашек, клеймятся императорской печатью. Но доходы от этих налогов обогащают только тех, кто их собирает. Богатства тают перед алчным взором администрации, и правитель самых красивых земель на трех континентах черпает воду дырявыми кувшинами дочерей Даная.

Для оплаты своих нужд правительство должно полагаться на конфискацию имущества, когда оно переходит к новым наследникам или целиком, на продажу должностей и, наконец, на подарки и жалкие средства обесценивания валюты.

Что касается конфискации денег, унаследованных государственными чиновниками, нынешний султан заявил, что обойдется без нее. Этот указ, однако, вместо того чтобы отменить практику, признает правильность принципа. Раньше указы о конфискации сопровождались смертными приговорами тем, кого должны были ограбить. Сегодня существуют более мягкие средства для избавления людей от излишков их богатства.

Продажа должностей продолжает оставаться главным источником дохода государства. Кандидаты занимают деньги под высокий процент у какого-нибудь армянского торгового дома, в то время как правительство позволяет этим «арендаторам» возмещать свои расходы путем эксплуатации своих провинций в той мере, в какой они пожелают. При этом они должны опасаться либо более высокого претендента, который не оставляет им времени разбогатеть, либо государства, если они случайно разбогатели. Провинции заранее знают, что новый паша приехал их грабить. Поэтому они готовятся. Проводятся переговоры, и если соглашение не достигнуто, ведется война, или если соглашение нарушается, происходит революция. Как только паша договорился с агами, он начинает бояться Порты. Поэтому он объединяется с другими пашами для взаимной защиты, и султан должен вести переговоры с будущими соседями нового паши, прежде чем он сможет назначить его. В очень немногих пашалыках, конечно, положено начало лучшему порядку вещей, административная и военная власти были разделены, и сами налогоплательщики согласились на более высокие налоги при условии, что им будет позволено платить их непосредственно в государственную казну.

Подарки здесь так же обычны, как и везде на Востоке. Без подарка человеку низкого звания не позволено приближаться к своему начальнику. Если вы просите правосудия у судьи, вы должны принести ему дар. Чиновники и офицеры в армии получают чаевые, но человек, который получает больше всего подарков, — это сам султан. Средство обесценивания валюты было использовано до предела. Двенадцать лет назад испанский доллар стоил семь пиастров; сегодня его покупают за двадцать один. Человек, который тогда владел ста тысячами долларов, обнаружил, что сегодня у него только тридцать три тысячи. Это бедствие ударило по Турции сильнее, чем оно повлияло бы на любую другую страну, потому что здесь очень мало денег вложено в землю, и большинство состояний состоит из денежного капитала. В цивилизованных странах Европы состояние — это результат создания чего-то действительно ценного. Человек, который выигрывает свое богатство таким образом, одновременно увеличивает богатство своего государства. Его деньги просто представляют собой изобилие товаров в его распоряжении. В Турции сама монета является предметом ценности, а богатство — не что иное, как случайное накопление денег во владении индивида. Очень высокая процентная ставка, которая здесь законно составляет 20 процентов, далека от того, чтобы указывать на какую-либо большую активность капитала. Она лишь указывает на большую опасность выпуска денег из своего непосредственного владения. Критерием богатства является легкость его перемещения. Райя, вероятно, предпочтет купить ювелирные изделия на сто тысяч пиастров, чем вкладывать свои деньги в фабрику, мельницу или ферму. Нигде ювелирные изделия не любят больше, чем здесь, и драгоценности, которые в богатых семьях носят даже дети нежного возраста, являются вопиющим доказательством бедности страны.

Если одной из первых обязанностей каждого правительства является создание доверия, то турецкая администрация оставляет эту задачу полностью невыполненной. Ее обращение с греками, ее несправедливое и жестокое преследование армян, этих верных и богатых подданных Порты, и другие насильственные меры настолько свежи в памяти каждого, что никто не желает вкладывать свои деньги туда, где они принесут проценты только через много лет. В стране, где промышленность лишена элемента, на котором она процветает, торговля также должна в значительной степени состоять из обмена иностранных товаров на сырые отечественные продукты. Турок фактически отдает десять ок сырого шелка за одну оку фабричного шелка, материал для которого производится на его собственной почве.

Сельское хозяйство находится в еще худшем состоянии. Часто слышишь жалобу, что стоимость всех предметов первой необходимости в Константинополе увеличилась вчетверо после уничтожения янычар, как будто небо ниспослало это наказание на тех, кто истребил «солдат ислама». Этот факт, хотя и верный, вероятно, следует объяснять иначе, ибо с момента упомянутых событий великие житницы столицы — Молдавия, Валахия и Египет, которые раньше должны были отправлять половину своих урожаев на Босфор, — были закрыты. Внутри страны никто не возьмется за выращивание зерна в больших масштабах, потому что правительство делает свои закупки по ценам собственного выбора. Принудительные закупки правительством — большее зло для Турции, чем ее потери от пожаров и чумы вместе взятые. Они не только подрывают процветание, но и заставляют его источники иссякать. В результате правительство вынуждено покупать зерно в Одессе, в то время как бесконечные просторы плодородной земли под самым благодатным небом и всего в часе езды от города с восьмисоттысячным населением лежат необработанными.

Внешние члены этого некогда могущественного политического тела умерли, и жизнь теплится лишь в сердце. Бунт на улицах столицы может стать похоронной процессией Османской империи. Будущее покажет, возможно ли для государства остановиться посреди своего падения и реорганизоваться, или же судьба предрешила, что мусульманско-византийская империя должна умереть, подобно христианско-византийской империи, от своей фискальной администрации. Мир в Европе, однако, по-видимому, меньше угрожает опасность иностранного завоевания Турции, чем крайняя слабость этой империи и ее угрожающий крах изнутри.

ПОЕЗДКА В БРУССУ

ПЕРЕВЕЛ ЭДМУНД ФОН МАХ, ДОКТОР ФИЛОСОФИИ [Это четырнадцатое из «Писем о состоянии и событиях в Турции». Оно датировано Перой, 16 июня 1836 года.]

Вчера я вернулся из короткой экскурсии в Азию, которую мне действительно следовало бы описать для вас в стихах, потому что я восходил на гору Олимп. Но поскольку я не достиг вершины и не поднялся дальше подножия, или, точнее говоря, носка гиганта, вы отделаетесь прозой.

Я отплыл одиннадцатого, после полудня, на небольшом турецком судне, и свежий северный ветер за четыре часа донес нас до скалистого мыса Посидониум (сегодня Босбурун, мыс льда), расстояние в восемь миль. Здесь море было очень бурным, и наш рейс, или рулевой, который сидел на корточках на высокой и изящно вырезанной корме корабля, начал распевать свой «Аллах экбер» — Бог милосерден, — когда ветер к сумеркам стих настолько полностью, что мы не достигли Мудании до восьми часов следующего утра.

Лошади были вскоре готовы, и до самой Бруссы я ехал через страну, которая была вдвойне очаровательна после одиночества Румелии, которая была всем, что я видел в течение шести месяцев. Все находится под культивацией, засажено меньше кукурузой, чем виноградниками и тутовыми деревьями. Последние, которые служат пищей для шелкопрядов, подрезаны низко, как кусты, с обрезанными верхушками, как мы делаем с ивами. Их большие ярко-зеленые листья покрывают поля далеко и широко. Оливковые деревья растут здесь рощами немалого размера, но их приходится сажать. Вся богато возделанная страна напоминает Ломбардию, особенно холмистый ландшафт близ Вероны. Далекий вид так же великолепен, как передний план прекрасен. С одной стороны вы видите Мраморное море и Принцевы острова, а с другой — славную гору Олимп, чья покрытая снегом вершина возвышается над широким поясом облаков. Цветущие виноградники наполнили воздух богатым ароматом, которому помогали цветы каприфолиума в пышном росте и желтый цветок, названия которого я не знаю.

Когда мы пересекли гряду невысоких холмов, мы увидели Бруссу, раскинувшуюся перед нами на зеленой равнине у подножия горы Олимп. Действительно трудно решить, какая из двух столиц османских правителей расположена красивее, самая старая или самая новая, Брусса или Константинополь. Здесь море, а там земля очаровывают вас. Один пейзаж выполнен в синем, другой — в зеленом. На фоне крутых и лесистых склонов горы Олимп вы видите более ста белых минаретов и сводчатых куполов.

Гора поднимается к областям почти вечного снега и снабжает жителей Бруссы дровами, чтобы согреться зимой, и льдом для их шербета летом. Река, называемая Лотос, вьется через богатые луга и поля тутовых деревьев, где гигантские ореховые деревья с темной листвой и светло-зеленые платаны, белые минареты и темные кипарисы поднимаются к небу. Виноградные лозы взбираются на могучие стволы и цепляются за ветви, откуда они снова свисают к земле, в то время как растения каприфолиума и процветающие лианы накладываются на виноградные лозы. Нигде я не видел такого широкого и совершенно зеленого ландшафта, кроме как с башни Люббенау, выходящей на леса вдоль Шпрее. Но здесь у вас в дополнение есть более богатая растительность и славные горы, которые окружают равнину. Изобилие воды удивительно; повсюду бегут ручьи, и из скал бьют источники, ледяные и кипящие, бок о бок. В каждой части города, даже в мечетях, вода бурлит из бесчисленных фонтанов.

Как и в случае со всеми турецкими городами, красивая картина исчезает, как только вы входите в Бруссу. Самый маленький немецкий город превосходит Константинополь, Адрианополь или Бруссу в очаровании своих зданий и еще больше в комфорте. Только мечети и ханы, или караван-сараи, фонтаны и общественные бани великолепны. В ранние времена Османской монархии ни одному правителю не разрешалось строить мечеть, прежде чем он не выиграет битву против неверных. Мечети в Бруссе меньше и менее красивы, чем те, что были построены позже, но они обладают дополнительным интересом исторических воспоминаний. Там вы найдете такие имена, как Орхан, Сулейман, Мурад, короче говоря, все герои победоносного периода ислама.

Мечеть Баязида привлекла меня больше всего своей превосходной архитектурой. Баязид — это человек, которого турки называют Йылдырым, или Молния. Памятник могущественного завоевателя, который сам был завоеван и, согласно легенде, умер в клетке, стоит в одиночестве в тени могучих кипарисов. Самая большая из мечетей раньше была христианским собором. Она освещается сверху, так как средний свод был оставлен открытым. Само прекрасное азиатское звездное небо стало ее сводом. Отверстие закрыто проволочной сеткой, а под ним в широком бассейне играет фонтан.

Я не скажу, что даже самые большие мечети, султана Селима, например, в Адрианополе, или Сулеймание в Константинополе, производят такое же впечатление или внушают такое же благоговение, как собор Святого Стефана в Вене или соборы Фрайбурга и Страсбурга. Но каждая мечеть, даже самая маленькая, красива. Нет ничего более живописного, чем полукруглые, покрытые свинцом купола и стройные белые минареты, возвышающиеся над могучими платанами и кипарисами. Когда османы завоевали провинции Восточной Римской империи, они сохранили архитектуру греческой церкви, но добавили минареты, которые имеют арабское происхождение.

[Иллюстрация: ГРАФ МОЛЬТКЕ]

Ханы — единственные каменные жилые дома, которые можно найти. Они построены в форме прямоугольников с открытым двором. Здесь, по крайней мере в больших из них, вы найдете мечеть, фонтан, небольшой киоск для знатных путешественников и несколько тутовых или платановых деревьев. Вокруг двора есть колоннада со стрельчатыми арками; а за ней — ряды келий, каждая со своим индивидуальным сводом. Соломенный матрас — единственная мебель для путешественника, который не находит ни обслуживания, ни еды в этих ханах.

Мы обедали в чисто турецкой манере в кебабчи. После того как наши руки были вымыты, мы сели не за стол, а на стол, где мои ноги ужасно мешали. Затем кебаб, или небольшой кусочек баранины, поджаренный на вертеле и завернутый в тесто, был подан на деревянном блюде. Это очень хорошо и вкусно. За ним последовали соленые оливки, которые восхитительны, халва, т. е. любимое сладкое блюдо, и чаша шербета. Он состоит из воды, налитой на виноград и тщательно охлажденной льдом. Весь обед на двух сытных едоков стоил сто двадцать пар, или пять шиллингов.

Комфорт турецких бань я описал вам в более раннем письме. Бани Бруссы отличаются тем, что они не искусственно, а естественно нагреваются, и настолько, что вы не подумали бы, что возможно сначала войти в большой бассейн с чистой водой, не будучи сваренным заживо, прежде чем вы сможете выйти из него снова. С террасы нашей бани у нас был прекрасный вид, и там было так комфортно, что мы не хотели уходить.

Тринадцатого числа мы поехали в Кемлик, в конце залива Мудания, где есть верфь. Это самое красивое место, которое я видел. Чистая поверхность моря теряется здесь между высокими и крутыми горами, которые оставляют как раз достаточно места для маленького городка и оливковых лесов. Сумерки в этой стране очень короткие, и наступила ночь, когда мы достигли городских ворот, но какая ночь! Хотя луна была новой, объекты были различимы на значительном расстоянии, в то время как вечерняя звезда светит здесь так ярко, что от ее света отбрасываются тени.

В три часа утра мы снова были в седле, направляясь на восток через долину и между высокими горами, по той же дороге, по которой когда-то прошел Вальтер фон Хабенихтс со своими двенадцатью тысячами крестоносцев. Холмы были покрыты оливковыми деревьями и цветущими кустарниками, наполненными пением соловьев. На закате мы достигли обширного озера Изник. Гигантские стены и башни на противоположном берегу когда-то защищали могущественный город, за который часто сражались крестоносцы. Сегодня они окружают несколько жалких хижин и груды мусора, которые столетия назад были Никеей. Именно здесь собрание из ста ученых епископов истолковало тайну Троицы и постановило сжечь всех, кто придерживался иного мнения. Что сказали бы эти гордые прелаты, если бы кто-то предсказал им, что придет время, когда их богатый и могущественный город станет грудой мусора, а их собор — руинами турецкой мечети; когда империя греческих императоров будет разрушена, а их собственная экзегеза, да и вся их религия исчезнут из этих мест, и когда на сотни миль вокруг и на сотни лет имя погонщика верблюдов из Медины будет единственным, что звучит в устах народа.

Мусульмане, которые питают отвращение ко всем изображениям, покрыли побелкой росписи в греческих церквях. В Никейском соборе, где проходил знаменитый собор, даже сегодня сквозь белый слой на стене, там, где раньше был главный алтарь, просвечивает гордое обещание: I.H.S. (in hoc signo, т. е. под этим знаком, крестом, ты победишь). Но прямо над ним написано первое догмат ислама: «Нет Бога, кроме Бога». В этих выцветших надписях есть урок терпимости, и кажется, будто само Небо желало слушать как Credo, так и Allah il allah. Одно из главных занятий честных турок — это то, что они называют Kief etmek, буквально «создание настроения». Оно состоит в том, чтобы пить кофе в удобном месте и курить. Такое место par excellence я нашел в деревне, где мы сделали остановку. Представьте себе платан, который раскинул свои колоссальные ветви горизонтально почти на сто футов, укрывая в своей глубокой тени ближайшие дома. Ствол дерева окружен небольшой каменной террасой, под которой из двадцати семи труб бьет вода потоками толщиной в руку, устремляясь прочь живым ручьем. Здесь, скрестив ноги, сидят турки, практикуясь в — молчании.

ПУТЕШЕСТВИЕ В МОСУЛ

ПЕРЕВОД ЭДМУНДА ФОН МАХА, ДОКТОРА ФИЛОСОФИИ [Это сорок третье письмо из «Писем из Турции» Мольтке, датированное 1 мая 1838 года, из Джезире на Тигре.]

В своем последнем письме я сообщал вам, что мы отправимся в экспедицию против арабов. Этого не произошло. Тем не менее, у меня была возможность познакомиться с весьма интересной частью страны. 15 апреля фон Мюльбах, я и два хорошо вооруженных аги паши, вместе с нашими слугами и драгоманами, погрузились на судно, построенное в стиле, известном еще во времена Кира, — плот, поддерживаемый надутыми овечьими шкурами. Турки считают охоту грехом, они презирают оленину и говядину, но едят огромное количество баранины и козлятины. Шкуры этих животных разрезают спереди как можно меньше и снимают с туши с большой осторожностью. Затем их зашивают, а конечности связывают. Когда шкура надута (что делается быстро и без прикосновения ртом к коже), она становится чрезвычайно плавучей, и ее почти невозможно утопить. От сорока до шестидесяти таких мешков связывают вместе в четыре или пять рядов под легким каркасом из веток. Обычно спереди находится восемь шкур, а сзади — восемнадцать. Все это покрыто подстилкой из листьев, поверх которой расстелены ковры и паласы. Усевшись на них, вы с величайшим комфортом скользите вниз по течению. Поскольку течение быстрое, весла не нужны для движения, а только для управления плотом, удержания его на середине курса и избегания опасных порогов. Из-за этих порогов нам приходилось причаливать каждую ночь, пока не взойдет луна, но, несмотря на это, мы преодолели расстояние, которое по суше заняло бы у нас восемьдесят восемь часов, за три с половиной дня. Следовательно, река должна течь со средней скоростью почти четыре мили в час. В некоторых местах она гораздо быстрее, а в других — значительно медленнее.

Тигр покидает горы возле Аргана-Маадена и течет мимо стен Диарбекира, где летом он склонен вызывать небольшие наводнения. Затем он принимает реку Батман, текущую в южном направлении с высоких гор Карсанн и несущую в Тигр больше воды, чем содержала эта река до слияния. Сразу после соединения этих двух рек Тигр входит в другую горную территорию, образованную песчаником. Плавные изгибы широкой и мелкой реки превращаются в острые зигзагообразные углы ущелья. Берега крутые, часто вертикальные с обеих сторон; и на вершинах некоторых отвесных скалистых склонов ваш глаз может обнаружить рощи темно-зеленых пальм, а в их тени — поселения курдских племен, которые в этом регионе по большей части являются пещерными жителями.

Город Хасн-Кейфа (Хоссу-Кейфа), расположенный на высокой скале, откуда к реке спускается узкая лестница, представляет собой весьма необычное зрелище. Старый город внизу был разрушен, и лишь несколько минаретов, все еще указывающих в небо, свидетельствуют о том, что когда-то здесь стояли мечети и дома. Жители были вынуждены отступить на вершину утеса, где они построили оборонительную стену на единственной доступной стороне. В узком ущелье я обнаружил огромные глыбы, скатившиеся сверху. Люди выдолбили их и используют в качестве жилищ. Эти «хижины» сегодня составляют небольшой, очень беспорядочный город, который, однако, обладает даже базаром. Безусловно, самыми примечательными остатками являются руины моста, который когда-то пересекал Тигр. Там была одна гигантская арка с пролетом от восьмидесяти до ста футов. Я не знаю, следует ли приписать заслугу в создании столь смелого сооружения армянским царям, греческим императорам или, возможно, даже халифам.

Невозможно путешествовать более комфортно, чем мы. Растянувшись на пуховых подушках и запасшись провизией, вином, чаем и жаровней с углем, мы двигались вниз по течению со скоростью экспресс-повозки и без малейшего усилия. Но стихия, которая нас двигала, преследовала нас в другом обличье. После нашего отъезда из Диарбекира с неба непрерывно лил дождь. Наши зонты больше не защищали нас, а наши плащи, одежда и ковры промокли насквозь. В день Пасхи, как раз когда мы покидали Джезире, солнце пробилось сквозь облака, согревая наши онемевшие конечности. Примерно в двух милях ниже города все еще существуют руины другого моста через Тигр, и одна из его опор создает свирепый водоворот всякий раз, когда вода высока. Усилия гребцов были тщетны, и наш маленький ковчег неотвратимо притянуло этой харибдой. Со скоростью стрелы нас засосало под поверхность, и большая волна обрушилась на наши головы. Вода была ледяной, и когда в следующее мгновение наш плот, который не перевернулся, продолжил свой путь вниз по течению так невинно, как будто ничего не случилось, мы не могли не рассмеяться друг над другом, ибо мы представляли собой жалкое зрелище, каждый из нас. Жаровни с углем ушли за борт, сапог плыл рядом, в то время как каждый из нас спешил выловить какой-нибудь мелкий предмет. Мы высадились на небольшой остров, и поскольку наши сумки были такими же промокшими, как и мы сами, нам пришлось раздеться и разложить весь наш туалет на солнце, чтобы просушить его как можно лучше. На некотором расстоянии стая пеликанов отдыхала на песчаной отмели и грела свое белое оперение, словно насмехаясь над нашим бедственным положением. Внезапно мы увидели, что наш плот отвязался и уплывает. Один из ага немедленно прыгнул за ним и, к счастью, догнал его. Если бы он не справился, мы остались бы на необитаемом острове в чем мать родила.

Когда мы достаточно обсохли, мы продолжили наше путешествие, но возобновившиеся ливни свели на нет умеренные результаты наших предыдущих усилий. Ночь была настолько темной, что нам пришлось причалить, опасаясь быть затянутыми в другие водовороты. Несмотря на кусачий холод и хотя мы промокли до нитки, мы не осмелились развести огонь, который мог бы привлечь арабов. Мы молча подтянули наш плот под укрытие ивы и с тоской ждали, когда солнце покажется из-за гор персидской границы и подарит нам тепло.

Недалеко от Джезире Тигр входит в другую равнину и оставляет позади высокие и величественные горы Джудид, на чьих ярких и покрытых снегом вершинах, как говорят, высадился Ной со своей разношерстной компанией. Отсюда пейзаж очень однообразен; вы редко видите деревню, а большинство тех, что вы видите, необитаемы и лежат в руинах. Очевидно, что вы вступили в страну арабов. Деревьев нет, и там, где уцелел небольшой куст, это «сиарет» или святилище, покрытое бесчисленными маленькими лоскутками. Больные люди здесь, вы должны знать, верят, что выздоровеют, когда пожертвуют святому небольшую часть своей одежды.

На вершине изолированной горы значительной высоты мы могли видеть издалека руины старого города. Когда мы приблизились к нему, мы фактически прошли вдоль трех сторон этой горы: с севера, востока и юга. Город был, я полагаю, древней Безабдой, о которой в записях говорится, что она была расположена в пустыне и окружена с трех сторон Тигром. Сапор осадил ее после того, как взял Амиду, и, захватив три ее легиона, дал ей персидский гарнизон.

Проскользнув мимо руин так называемого старого Мосула, мы к вечеру обнаружили минареты Мосула. Это самая восточная точка, которую я посетил, и моим турецким спутникам приходилось поворачиваться на запад, когда они совершали свою вечернюю молитву, в то время как в Константинополе мусульмане ищут Киблу на юго-востоке.

Мосул — важная промежуточная станция для караванов из Багдада в Алеппо. Будучи расположенным в оазисе пустыни, город должен всегда быть начеку против арабов. Стены, которые полностью окружают город, слабы, но высоки и предлагают достаточную защиту от нерегулярных отрядов конных бедуинов. Ворота Баб-эль-Амади, упоминаемые во времена крестоносцев, все еще стоят, хотя и были заложены. Большинство жилищ построены из высушенного на солнце кирпича и своего рода раствора, который затвердевает в течение нескольких секунд. Следуя восточному обычаю, большое значение придается красивым и большим входным дверям (Баб). Вы можете увидеть арочные порталы из мрамора (который добывается непосредственно за городскими воротами) перед домами и глинобитными хижинами, крыши которых едва достигают вершин арок. Крыши плоские, сделанные из утрамбованной земли (Дам), и окружены низкими стенами и парапетами. В большинстве более крупных домов можно увидеть следы попадания пуль, и крепостной вид этих жилищ напоминает дворцы Флоренции, за исключением того, что здесь все меньше, скромнее и менее совершенно.

Жители Мосула — замечательная смесь коренного халдейского населения и арабов, курдов, персов и турок, которые последовательно правили ими. Обычный язык общения — арабский.

Индше-Байрактар, губернатор, принял нас с большой любезностью и распорядился поселить нас у армянского патриарха. Несторианские и яковитские христиане Мосула имеют самые красивые церкви, которые я видел в Турции, но они живут в раздоре и ненависти. Одна из этих церквей случайно принадлежала, не знаю почему, двум общинам, и поскольку все, что одна делала в этих священных залах, было мерзостью в глазах другой, красивый свод был разделен кирпичной стеной прямо посередине.

Наш яковитский патриарх был сильно обеспокоен тем, что ему приходится принимать еретиков, но он предпочитал нас несторианам или грекам. Поскольку, кроме того, ни одного христианина никогда не принимали с такими почестями у паши, и самые важные мусульмане приходили засвидетельствовать нам свое почтение, он относился к нам хорошо и даже продал мне Библию на арабском и сирийском (халдейском) языках.

В северо-западном углу города плато резко обрывается к реке. Здесь вода Тигра поднимается с помощью приспособления, которое использует высокий своего рода деррик, кожаный шланг и веревку, которую тянет лошадь. Длинный носик шланга опорожняется в огромные кирпичные бассейны, откуда вода распределяется по полям и садам. Но возделываются только пустующие территории внутри стен и поля, прилегающие к городу. Если бы только часть всей воды, проносящейся мимо Мосула, могла быть использована для орошения, вся эта страна была бы одной из самых плодородных в мире. Эта идея, несомненно, побудила людей много веков назад построить мощные каменные дамбы, которые ограничивают течение реки в нескольких часах езды выше города. Конечно, было бы несложно орошать все поля оттуда, но арабы, кружащие вокруг города, делают сбор урожая слишком ненадежным.

Сразу за стенами Мосула есть базар, специально предназначенный для арабов, построенный там с целью не допустить этих подозрительных личностей в сам город. Над хаосом множества маленьких глинобитных хижин возвышаются до величественных высот несколько стройных пальм — последние из пустыни. Эти пальмы подобны тростнику, выросшему до размеров деревьев. Они типичны для юга и придают уверенность арабам, которые, кажется, чувствуют, что они далеко на севере, но все еще в стране мирры и ладана. Здесь собираются дети пустыни и, вонзая свои бамбуковые копья в песок острием вниз, сидят на земле, чтобы полюбоваться славой города — пусть даже это город, который производит на европейца прямо противоположное впечатление, но которому на сотни миль вокруг нет равных.

Возможно, ни один народ не сохранил свой характер, обычаи, нравы и язык столь неизменными на протяжении веков, как арабы, и сделал это вопреки самым разнообразным изменениям в мире в целом. Они были кочевниками, пастухами и охотниками, бродившими по малоизвестным пустыням, в то время как Египет и Ассирия, Греция и Персия, Рим и Византия возвышались и падали. А затем, вдохновленные одной идеей, эти же кочевники внезапно поднялись в свою очередь и на долгое время стали хозяевами самой красивой долины старого мира, и были носителями тогдашней цивилизации и науки. Через сто лет после смерти Пророка его первые последователи, сарацины, правили от Гималаев до Пиренеев и от Индии до Атлантического океана. Но христианство и его более высокое духовное и материальное совершенство, да даже его нетерпимость, которую его высокая мораль должна была сделать невозможной, снова вытеснили арабов из Европы. Грубая сила турок подорвала их правление на Востоке, и во второй раз дети Измаила увидели себя изгнанными в пустыню.

Те арабы, которые достигли более высокого уровня культуры и перешли к занятиям сельским хозяйством, торговлей или промышленностью, должны были опуститься еще ниже перед лицом угнетения железным правлением. Искусственные действия правительства, пытающегося имитировать европейские методы, и помощь франков, введение переписи и налогов, пошлин и монополий, постоянных армий и призывов, торговля должностями и аренда таможен, рабство и пороки востока, вместе с энергией, несгибаемой волей и удивительной удачей Мехмета Али — все это объединилось в одном грандиозном достижении — я имею в виду монументальную тиранию, еще не имеющую себе равных, под которой феллахи сегодня стонут в Египте, а арабы — в Сирии, и под которой целая страна была превращена в частное владение, а целый народ — в личных рабов.

Однако подавляющая часть арабской нации осталась верна своим старым обычаям, и никакой деспотизм не мог овладеть ими. Протяженность азиатских и африканских пустынь, их огненное небо и иссушенная почва, а также бедность жителей всегда были защитой арабов. Правление персов, римлян и греков никогда не было более чем частичным и часто существовало только на словах. Бедуин сегодня, как и его отцы в старину, все еще живет жизнью нужды, забот и независимости, бродя по тем же степям, что и они, и поя свои стада из тех же колодцев, что и они во времена Моисея или Магомета.

Древнейшие описания арабов подходят к бедуинам наших дней. Неугасимые распри все еще разделяют отдельные племена, владение пастбищем или колодцем все еще определяет благополучие многих семей, а кровная месть и гостеприимство все еще являются пороками и добродетелями этого народа природы. Везде, где вдоль своих границ арабы вступают в контакт с иностранными народами, результатом является война. Дети Авраама разделили между собой богатые и плодородные страны, в то время как Измаил и его племя были изгнаны в пустыню. Отгороженные от всех других народов, арабы считают иностранцев и врагов тождественными и, будучи не в состоянии добыть для себя продукты промышленности, они верят, что оправданы в присвоении их везде, где они их находят.

Паши пограничных провинций отвечают на эти постоянные грабежи репрессивными мерами в большом масштабе и не заботятся об отдельных лицах, которые вынуждены страдать. Когда они выходят с несколькими полками регулярной кавалерии и полевой пушкой, они обязательно разгонят даже самый большой аширет или лагерь. Араб не любит стоять на своем против артиллерийского огня и никогда не сопротивляется артиллерийской атаке, на которую он, конечно, не может ответить. Он боится не столько за свою собственную жизнь, сколько за жизнь своей лошади, ибо чистокровная кобыла часто составляет все богатство трех или четырех семей. Горе лошади, которая у нас принадлежит трем или четырем хозяевам. У арабов у нее есть столько же друзей, чтобы заботиться о ней.

Когда туркам удается застать аширет врасплох, они забирают стада овец и коз, несколько верблюдов и, возможно, некоторых заложников, которых они держат в жалком рабстве. В небольшой хижине или конюшне сераля Орфы я нашел девять стариков. Тяжелая цепь, прикрепленная к кольцам вокруг их шей, приковывала одного к другому, и дважды в день их гнали к водопою, как скот. Турки потребовали от их племени непомерный выкуп в 150 000 пиастров, из которых одна треть была фактически предложена. Когда я увидел стариков, было мало шансов, что их когда-нибудь вообще выкупят. Паша, однако, пообещал мне, что освободит их. Я не знаю, сдержал ли он свое слово.

Такие примеры не останавливают арабов, и, насколько хватает сил их лошадей, ни одно поселение не может устоять. Весь южный склон Тавра, древняя Осроэна, усеян признаками их опустошения. Здесь с гор текут чудесные ручьи, и избыток воды, жаркое и всегда яркое небо, а также самая плодородная почва объединились в создании рая, если бы только люди не разрушали его постоянно. Снег здесь неизвестен, и оливковые деревья, виноградные лозы, шелковицы, пальмы и гранатовые деревья вырастают везде, где вы направляете поток воды, каким бы маленьким он ни был, в то время как урожай зерна, риса и хлопка феноменален. Но от Каррата, ныне Харрана, резиденции Авраама, остались только земляной холм и несколько разрушенных стен. Дара, великолепное творение Юстиниана, лежит в руинах, а на месте Низибина, который был полностью разрушен, Хафиз-паша совсем недавно построил новые кавалерийские казармы, под защитой которых город и окрестные деревни получили новую жизнь. Орфа и Мосул, наконец, единственные крупные города, кажутся аванпостами Месопотамии.

В своих разбойничьих экспедициях арабы имеют перед собой надежду на добычу, а позади — уверенность в безопасном отступлении. Только они знают пастбища и скрытые колодцы пустыни, только они могут жить в этих регионах, и делают это с помощью верблюда. Это животное, которое может нести груз от пятисот до шестисот фунтов, перевозит все их имущество, жен, детей и стариков, их палатки, провизию и воду с одного места на другое. Он может совершать шести-, восьми- и даже десятидневные переходы без питья, а пятый желудок сохраняет последний запас на случай крайней необходимости. Из его шерсти делают одежду и ткань для палаток; его моча дает соль, его помет используется в качестве топлива и в пещерах превращается в селитру, из которой арабы делают свой собственный порох. Верблюжье молоко служит пищей не только для детей, но и для жеребят, которые растут худыми, но сильными, как наши лошади, когда они проходят обучение. Верблюжье мясо вкусное и полезное, и даже кожа и кости верблюда на что-то годятся. Самый жалкий корм — сухая трава, чертополох и терновник — удовлетворяет это терпеливое, сильное, беспомощное и самое полезное из всех животных. Рядом с верблюдами, которых даже самый бедный араб имеет в почти невероятном количестве, лошади представляют собой главное богатство этих детей пустыни. Хорошо известно, что эти животные растут в палатках вместе с детьми семьи, с которыми они делят пищу, лишения и трудности, и что рождение жеребенка благородной крови знаменует день радости во всем аширете.

В Европе арабские лошади классифицируются согласно ошибочной и неполной системе. Я имею в виду прежде всего их деление на кохиланов и неджди. Это последнее название обозначает многочисленное племя арабов, населяющих высокое плато внутренних районов Аравии и разводящих, по правде говоря, отличных лошадей. Но точно так же, как не каждая арабская лошадь является чистокровной, точно так же не каждый неджди является кохиланом. Вот в чем все дело: Кохилан был любимым конем Хазрет-Сулейман-Пейгамбера (Его Высочества пророка Соломона). Более того, это правда, а не легенда, что лучшие лошади получают при рождении свое генеалогическое древо, в котором упоминаются их родители, а часто и деды, и которое они носят всю жизнь, обычно в треугольной капсуле на шнурке вокруг шеи. В течение столетий несколько потомков Кохилана настолько отличились, что стали известными производителями под своим собственным именем. Среди самых примечательных потомков Кохилана я слышал упоминания о жеребятах Менеги, а затем Терафи, Джелеви, Сакали и многих других. Сам Магомет ехал на кохилане из семьи Менеги во время своего бегства из Медины. Вы понимаете, следовательно, что не каждый неджди должен быть чистокровным, и что кохилан может быть как аенеси или шамарли, так и неджди.

Арабы из племени шамар, которые кочуют в стране между двумя реками и могут собрать десять тысяч конных воинов, недавно были виновны во многих грабежах и отказались признать нового шейха, которого назначила над ними Порта. Хафиз-паша поэтому решил подвергнуть их самому тщательному наказанию. Паши Орфы и Мардина должны были выступить против них, и он хотел, чтобы паша Мосула, который не находится под его юрисдикцией, сделал то же самое. Если бы это было сделано, арабы были бы оттеснены к Евфрату, за которым живут враждебные им арабы аенеси. Но Индше-Байрактару не понравилась экспедиция, которая была дорогой и сулила мало добычи. Когда наконец пришли определенные приказы от багдадского вали, другие паши уже распугали врага, который исчез в неизвестных регионах.

После короткого и интересного пребывания мы решили вернуться через пустыню с караваном, который был готов к отправлению. Поскольку арабы были сильно разгневаны недавними нападениями, экспедиция была увеличена на сорок всадников. Мы присоединились к ней ближе к вечеру в ее лагере, примерно в двух часах пути от Мосула, возле Тигра, где каждый хотел еще раз вдоволь напиться воды. Керван-баши, или предводитель каравана, которого паша уведомил о нашем прибытии, сразу же появился и приказал приготовить для нас свою палатку. Он также подарил нам козу на ужин.

В течение пяти дней мы пересекали Цулл, или пустыню северной Месопотамии, не видя никаких человеческих жилищ. Вы не должны думать об этой пустыне как о море песка, но как о бесконечной зеленой равнине с лишь случайными, очень незначительными волнистостями. Арабы называют ее Бахр, море, и караваны движутся по абсолютно прямой линии, беря направление по искусственным курганам, которые возвышаются над равниной, как доисторические могилы. Они указывают на то, что когда-то здесь существовала деревня и что, следовательно, поблизости должен быть колодец или источник. Но курганы часто находятся в шести, десяти или даже двенадцати часах пути друг от друга. Деревни исчезли, колодцы высохли, а ручьи горько-соленые. Через несколько недель эта зеленая равнина, которая сейчас питается обильными ежедневными росами, станет дикой пустыней, иссушенной солнцем. Пышная трава, которая сегодня достигает наших стремян, будет выжжена, а каждый водоток пересохнет. Тогда необходимо будет следовать вдоль Тигра в широком объезде, и никто, кроме кораблей пустыни, верблюдов, не сможет пересечь эту равнину, да и те только ночью.

Наш караван состоит из шестисот верблюдов и четырехсот мулов. Большие мешки, перевозимые первыми, содержат почти исключительно пальмовые орехи для красильных мастерских Алеппо и хлопок. Более ценная часть груза, шелк из Багдада и шали из Персии, жемчуг из Бассоры и хорошая серебряная монета, которая в Константинополе будет перечеканена в плохие пиастры, мала по сравнению с перевозимым объемом.

Верблюды идут вереницами от десяти до двадцати, один за другим. Хозяин едет впереди на маленьком осле, и хотя его стремена короткие, его ноги почти касаются земли. Он постоянно тычет своими остроносыми туфлями в бока своего бедного животного и невозмутимо курит трубку. Его слуги идут пешком. Если осел не ведет, верблюды отказываются двигаться. Длинными задумчивыми шагами они движутся вперед, по пути дотягиваясь своими тонкими беспокойными шеями до чертополоха или колючек на обочине. Мулы идут бодрым шагом. Они украшены маленькими колокольчиками и красивыми недоуздками, весело украшенными ракушками.

Когда караван прибывает к месту, где предстоит провести ночь, Керван-баши скачет вперед и указывает точное место для лагеря. Вьючных животных разгружают по мере прибытия, и огромные мешки складывают вместе в качестве своего рода укрепления в форме четырехугольника, внутри которого каждый готовит себе место для отдыха. Наша палатка, которая была единственной в караване, стояла снаружи и получила специальную охрану из башибузуков. Верблюдов и мулов отпускали в высокую траву, где они должны были также искать всю воду, в которой нуждались.

Как только темнеет, верблюдов, которые часто бродили на расстоянии получаса пути, собирают. Погонщики зовут их, и поскольку каждый знает «поа! поа!» своего хозяина, они послушно возвращаются домой. Их расставляют рядами внутри четырехугольника. Самый маленький мальчик может управлять этими большими, сильными, но безобидными и беспомощными животными. Он кричит: «Крр! крр!» — и огромные звери терпеливо опускаются на колени. Затем они подгибают задние ноги, и после серии странных волнообразных движений все они лежат правильными рядами, двигая своими длинными шеями во все стороны и оглядываясь по сторонам. Я всегда замечал сходство шеи верблюда с шеей страуса, и турки называют этих птиц «деве-куш», верблюжьи птицы. Затем тонкая веревка привязывается вокруг одного согнутого колена каждого верблюда. Если бы он захотел встать, ему пришлось бы стоять на трех ногах, и он не смог бы двигаться.

В этот вечер нас посетили несколько дружелюбных арабов, невысоких и худых, но сильных и жилистых людей. Их цвет лица был желтовато-коричневым, глаза — маленькими и живыми. Напускное достоинство едва скрывало их природную живость, а их гортанная речь очень сильно напоминала нам еврейскую. Их одежда состояла из грубой хлопчатобумажной рубашки, белого шерстяного плаща и красно-желтого платка, полушелкового, который каждый мужчина закрепил на голове веревкой, точно так же, как вы видите это на египетских статуях.

[Иллюстрация: МОЛЬТКЕ ПОД СЕДАНОМ, АНТОН ФОН ВЕРНЕР]

Охота в Цулле весьма успешна. В высокой траве прячутся бесчисленные газели, фазаны и куропатки. На третий день мы как раз собирались преследовать нескольких дроф, которые неуклюже поднимаются на крылья и через некоторое время снова опускаются на землю, когда в караване поднялась всеобщая тревога. «Арабы идут!» — кричали повсюду. Вдалеке была замечена толпа, приближающаяся очень быстро. Голова нашей колонны остановилась, но поскольку весь наш караван растянулся примерно на четыре мили, было мало надежды защитить его охраной из шестидесяти вооруженных людей. Всадники поскакали вперед к искусственному кургану, где мне указали на арабов. Там действительно было множество черных точек, быстро движущихся по равнине, но поскольку у меня был с собой небольшой телескоп, я смог быстро убедить своих спутников, что то, что мы видим перед собой, — это не что иное, как огромное стадо диких кабанов, несущееся на нас. Вскоре зверей можно было распознать невооруженным глазом.

Сегодня вечером Керван-баши рассказал мне характерную историю об арабе, которую я уже слышал раньше в Орфе.

Турецкий генерал кавалерии, Дано-паша в Мардине, некоторое время вел переговоры с арабским племенем о покупке чистокровной кобылы породы Менеги. Наконец была согласована цена в шестьдесят мешков, или почти пятнадцать сотен долларов. В назначенное время шейх племени прибывает со своей кобылой во двор паши. Последний все еще пытается торговаться, когда шейх гордо отвечает, что не возьмет ни на одну пару меньше. Турок угрюмо бросает ему деньги, говоря, что тридцать тысяч пиастров — неслыханная цена за лошадь. Араб молча смотрит на него и очень самодовольно привязывает деньги к своему плащу. Затем он спускается во двор, чтобы попрощаться со своей кобылой. Он шепчет ей на ухо несколько арабских слов, гладит ее глаза и лоб, осматривает ее копыта и обходит вокруг, внимательно изучая внимательную лошадь. Внезапно он запрыгивает ей на голую спину, и в то же мгновение она срывается с места, как стрела, вылетая со двора.

В этой стране лошади обычно стоят наготове с паланами или войлочными седлами день и ночь. У каждого знатного человека есть хотя бы одна или две лошади в конюшне, готовые к седловке, как только их взнуздают. Арабы, однако, ездят без уздечек. Недоуздок служит для того, чтобы сдерживать лошадь, а легкий хлопок открытой ладонью по шее заставляет ее идти вправо или влево. Поэтому прошло не более нескольких секунд, прежде чем аги паши были в седле и в горячей погоне за беглецом.

Неподкованные копыта арабской кобылы еще никогда не ступали по булыжникам, и она очень осторожно выбирала путь, спеша вниз по крутой, неровной дороге, ведущей от замка. Турки, с другой стороны, скакали по крутому спуску с его рыхлой галькой так же, как мы часто скачем вверх по песчаному склону. Тонкие круглые подковы, выкованные холодным способом, оберегали от всякого вреда ноги их лошадей, которые привыкли к таким поездкам и не делали ложных шагов.

Там, где заканчивается деревня, аги почти догнали шейха, но теперь они на равнине, арабская кобыла в своей стихии, она срывается с места, прямо вперед, ибо здесь нет ни рвов, ни заборов, ни рек, ни гор, чтобы задержать ее ход. Как ловкий жокей, который ведет скачку, араб хочет ехать как можно медленнее, а не как можно быстрее. Постоянно оглядываясь на своих преследователей, он держится вне зоны выстрела. Когда они приближаются, он прибавляет ходу; когда они отстают, он замедляет темп своей лошади; когда они останавливаются, он переводит кобылу на шаг. Так погоня продолжается до тех пор, пока огненный шар солнца не склонится к горизонту. Тогда впервые араб требует от своей лошади каждой унции ее силы. Пригнувшись к ее шее, он вонзает пятки в ее бока и с громким «Джелла!» исчезает. Дерн гудит под мощными ударами копыт, и вскоре только облако пыли указывает его преследователям путь, который он выбрал.

Здесь, где солнце опускается к горизонту почти по вертикальной линии, сумерки чрезвычайно коротки, и вскоре темная ночь поглотила всякий след беглеца. Турки, не имея провизии для себя или воды для своих лошадей, поняли, что они находятся в двенадцати или пятнадцати часах пути от дома и в незнакомой местности. Что им оставалось делать, кроме как вернуться и принести своему разъяренному хозяину неприятную новость о том, что и лошадь, и всадник с деньгами исчезли? Только к третьему вечеру они добрались до Мардина, полумертвые от истощения и с лошадьми, едва способными переставлять ноги. Их единственным утешением было то, что здесь был еще один пример арабского вероломства, который они могли поносить. Лошадь предателя, конечно, они были вынуждены хвалить, и они должны были признать, что за такое животное вряд ли можно заплатить слишком дорого.