«Немецкая классика XIX и XX веков. Том 10: Бисмарк, Мольтке, Лассаль»

Кроме того, ни одна нация в мире не может сравниться с нами по материалу офицеров и унтер-офицеров для руководства такой огромной армией. Это означает замечательную степень распространения народного образования в Германии, чего нет ни в одной другой стране. Уровень образования, необходимый для того, чтобы квалифицировать офицера и унтер-офицера для командования в соответствии с тем, что ожидают от них солдаты, встречается у нас гораздо шире, чем где-либо еще. У нас больше материала, из которого делаются офицеры, и больше того, из которого делаются унтер-офицеры, чем в любой другой стране, и у нас есть корпус офицеров, с которым не может сравниться ни одна страна в мире.

Это, а также превосходство наших унтер-офицеров, которые являются учениками наших офицеров, составляют наше превосходство. Другие нации не могут сравниться с нами по уровню образования, которое квалифицирует офицера для выполнения суровых требований его положения, и по хорошему товариществу, чтобы переносить все необходимые лишения, и в то же время удовлетворять чрезвычайно трудные социальные требования, которые должны быть выполнены, если чувство доброго товарищества между офицерами и солдатами, которое, слава Богу, существует в нашей армии в высокой и часто волнующей степени, должно быть установлено, не умаляя авторитета офицеров. Отношения, существующие, особенно в военное время, между нашими офицерами и солдатами, неподражаемы — за немногими дурными исключениями, которые лишь подтверждают правило, ибо в целом мы можем сказать: ни один немецкий офицер не бросает своих людей под огнем; он спасает их, рискуя своей жизнью, и они делают то же самое; ни один немецкий солдат не бросает своего офицера — мы испытали это.

Если другие нации вынуждены снабжать офицерами и унтер-офицерами столь же крупные войска, как те, которые мы намерены создать этим законопроектом, они могут быть вынуждены обстоятельствами назначать офицеров, которым не удастся провести роту через узкие ворота, и еще меньше — выполнить тяжелые обязательства офицера, который должен сохранить уважение и любовь своих людей. Уровень образования, необходимый для этого, и уровень товарищества (camaraderie) и чувства чести, которые мы находим среди наших офицеров, не могут быть вызваны ни в одном другом корпусе офицеров где-либо в мире ни правилами, ни предписаниями. В этом мы превосходим всех, и именно поэтому они не могут нам подражать. Поэтому я совсем не боюсь этого.

Затем есть еще одно преимущество, если этот законопроект будет принят. Сама сила, к которой мы стремимся, неизбежно делает нас миролюбивыми. Это звучит как парадокс, но это не так.

С мощным двигателем, в который мы превращаем германскую армию, не совершают нападения. Если бы я сегодня предстал перед вами, исходя из предположения, что условия отличаются от тех, какими я их считаю, и сказал: «Нам значительно угрожают Франция и Россия; следует ожидать, что на нас нападут, и как дипломат, веря, что моя военная информация по этим вопросам верна, я убежден, что для нас лучше, чтобы наша оборона состояла в смелой атаке, и нанести первый удар сейчас»; и если бы я добавил: «Мы можем легче вести агрессивную войну, и поэтому я прошу рейхстаг об ассигновании миллиарда или полумиллиарда марок для ведения войны против наших двух соседей», — тогда я не знаю, господа, хватило бы у вас доверия ко мне, чтобы удовлетворить мою просьбу, но я надеюсь, что нет.

Но если бы хватило, это меня бы не удовлетворило. Если мы, немцы, хотим вести войну с полным эффектом нашей национальной силы, это должна быть война, которая удовлетворяет всех, кто принимает в ней участие, всех, кто жертвует чем-либо ради нее, короче говоря, всю нацию. Это должна быть национальная война, война, ведущаяся с энтузиазмом 1870 года, когда на нас подло напали. Я до сих пор помню оглушительные радостные крики на вокзале в Кёльне. Так было на всем пути от Берлина до Кёльна, в самом Берлине. Волны народного одобрения несли нас на войну, хотели мы того или нет. Так должно быть, если такая народная сила, как наша, должна показать, на что она способна. Однако будет очень трудно доказать провинциям и имперским государствам и их жителям, что война неизбежна и должна быть. Люди будут спрашивать: «Вы так уверены? Кто может сказать?» Короче говоря, когда мы совершаем нападение, весь вес всех нематериальных факторов, которые весят гораздо больше, чем материальные, будет на стороне наших противников, на которых мы напали. Франция будет ощетиниваться оружием вплоть до Пиренеев. То же самое произойдет повсюду. Война, в которую нас не несет воля народа, будет, конечно, вестись, если она объявлена установленными властями, которые сочли ее необходимой; она будет вестись даже храбро, и, возможно, победоносно, после того как мы однажды понюхаем порох и попробуем крови, но ей с самого начала будет не хватать нерва и энтузиазма войны, в которой на нас нападают. В такой войне вся Германия от Мемеля до Альпийских озер вспыхнет, как пороховой погреб; она будет ощетиниваться ружьями, и ни один враг не осмелится вступить в бой с этим furor teutonicus (тевтонским неистовством), которое развивается, когда на нас нападают.

[Иллюстрация: АНТОН ФОН ВЕРНЕР, ВИЛЬГЕЛЬМ I НА СМЕРТНОМ ОДРЕ]

Мы не можем позволить себе потерять этот фактор превосходства, даже если многие военные — не только наши, но и другие — считают, что сегодня мы превосходим наших будущих противников. Наши собственные офицеры верят в это до единого, естественно. Каждый солдат верит в это. Он почти перестал бы быть полезным солдатом, если бы не желал войны и не верил, что мы победим в ней. Если наши противники случайно думают, что мы миролюбивы, потому что боимся того, чем может закончиться война, они сильно ошибаются. Мы верим в нашу победу в справедливом деле так же твердо, как любой иностранный лейтенант в своем гарнизоне после третьего бокала шампанского может верить в свою, и мы, вероятно, делаем это с большей уверенностью. Поэтому не страх делает нас миролюбивыми, а сознание нашей силы. Мы достаточно сильны, чтобы защитить себя, даже если на нас нападут в менее благоприятный момент, и мы в состоянии позволить божественному провидению определить, не станет ли война тем временем вообще ненужной.

Поэтому я не сторонник какого-либо агрессивного типа войны, и если бы война могла возникнуть только в результате нашего нападения — кто-то должен разжечь огонь, мы его не разожжем. Ни сознание нашей силы, которое я описал, ни наша вера в наши договоры не помешают нам продолжать наши прежние усилия по сохранению мира. В этом мы не позволяем себе поддаваться влиянию раздражения или неприязни. Угрозы, оскорбления и вызовы, которые были сделаны, несомненно, вызвали и у нас чувство раздражения, что нелегко случается с немцами, ибо они менее склонны к национальной ненависти, чем любая другая нация. Мы, однако, пытаемся успокоить наших соотечественников, и мы будем работать ради мира с нашими соседями, особенно с Россией, в будущем так же, как и в прошлом. Когда я говорю «особенно с Россией», я выражаю мнение, что Франция не предлагает нам никаких гарантий успеха в наших усилиях. Я, однако, не скажу, что эти усилия бесполезны. Мы никогда не будем затевать ссору и никогда не нападем на Францию; и во многих мелких инцидентах, которые вызвала склонность наших соседей к шпионажу и подкупу, мы всегда добивались очень вежливого и дружеского урегулирования. Я считал бы преступным, если бы мы раздули великую национальную войну из-за таких пустяков. Это те случаи, когда следует сказать: «Более умный из двоих уступит».

Поэтому я имею в виду, прежде всего, Россию, и здесь у меня та же уверенность в успехе, которую я выразил год назад и которую этот либеральный листок напечатал таким крупным шрифтом, без всякого «беганья» или, как очень вульгарно назвала это одна немецкая газета, «пресмыкательства» перед Россией. Это время прошло. Мы больше не ищем любви ни во Франции, ни в России! Русская пресса и русское общественное мнение указали на дверь старому могущественному и надежному другу, которым мы были. Мы никому не навязываемся. Мы пытались восстановить старые близкие отношения, но мы ни за кем не бегаем. Это, однако, не мешает нам соблюдать договорные права, которые Россия имеет с нами; напротив, это стимул для нас делать это.

Эти договорные права включают некоторые, которые не все наши друзья признают таковыми. Я имею в виду права, касающиеся Болгарии, которые мы завоевали для России на Берлинском конгрессе и которые не оспаривались до 1885 года. Для меня, кто принимал участие в подготовке решений конгресса и кто присоединился к их подписанию, нет сомнений в том, что все мы в то время были того мнения, что Россия должна иметь преобладающее влияние в Болгарии после того, как последняя отказалась от Восточной Румелии, а сама она удовлетворилась скромным удовлетворением, сократив на 800 000 душ размер территории, находящейся под ее влиянием, пока она не стала включать только около трех миллионов человек.

Следуя этой интерпретации Конгресса, Россия до 1885 года назначала князя, близкого родственника императорского дома, о котором в то время никто не верил или не мог поверить, что он захочет быть кем-то иным, кроме как верным приверженцем русской политики. Россия номинировала военного министра и множество офицеров; короче говоря, она управляла в Болгарии. В этом не было сомнений. Болгары, или некоторые из них, или князь — я не знаю, кто именно — не были удовлетворены этим. Произошел государственный переворот (coup d'état) — отпадение от России. Таким образом, возникло фактическое положение, которое мы не призваны исправлять прибеганием к оружию, но которое теоретически не может изменить права, которые Россия привезла домой с Берлинского конгресса. Будут ли трудности, если Россия захочет получить свои права силой, я не знаю. Мы не будем ни поддерживать, ни советовать насильственные средства, и я не верю, что они планируются — я совершенно уверен, что нет. Если, однако, Россия попытается попытать счастья на дипломатическом поприще, возможно, предложив посредничество султана, сюзерена Болгарии, я считаю долгом лояльной германской политики придерживаться решений Берлинского конгресса и интерпретировать их так, как все мы, без исключения, интерпретировали их в то время. Общественное мнение болгар ничего не может изменить в этом, насколько я могу судить. Болгария, крошечная маленькая страна между Дунаем и Балканами, не является объектом достаточного размера, уверяю вас, чтобы придавать ей какое-либо значение или толкать Европу ради нее в войну, от Москвы до Пиренеев, от Северного моря до Палермо, когда никто не может предвидеть ее конца. После войны мы, возможно, даже не знали бы, за что воевали.

Поэтому я могу заявить, что враждебность к нам, проявленная в русском общественном мнении и особенно в русской прессе, не удержит нас от поддержки, по просьбе России, любых дипломатических шагов, которые она может предпринять для восстановления своего влияния в Болгарии. Я намеренно говорю: по ее просьбе. Раньше мы временами старались выполнить ее пожелания, когда они были предложены только конфиденциально, но мы видели, что некоторые русские газеты немедленно пытались доказать, что именно эти шаги германской дипломатии были наиболее враждебными по отношению к России. Они фактически нападали на нас за то, что мы выполнили пожелания России еще до того, как они были выражены. Мы делали это также на Берлинском конгрессе; но это больше не повторится. Если Россия официально попросит нас поддержать у султана, как сюзерена Болгарии, шаги, которые она может предпринять в своем желании восстановить в Болгарии условия в соответствии с решениями Конгресса, я не буду колебаться посоветовать Его Величеству Императору сделать это. Наше чувство лояльности к нашему соседу требует этого, ибо мы должны дорожить добрососедскими отношениями с ним, какими бы ни были нынешние чувства. Вместе мы должны защищать монархические институты, которые являются общими для нас обоих, и выступить в интересах порядка против всех его противников в Европе. Монарх России, более того, полностью понимает, что это обязанности союзных монархов. Если император России сочтет, что интересы его великой империи из ста миллионов человек требуют войны, он будет вести ее, я не сомневаюсь. Но я не верю, что эти интересы могут требовать войны против нас, и я не верю, что эти интересы вообще требуют войны в настоящее время.

Подводя итог: я не верю в немедленное прерывание мира, и я прошу вас обсудить этот законопроект независимо от такой мысли или опасения, рассматривая его как средство сделать великую силу, которую Бог вложил в германскую нацию, полностью доступной. Если нам не нужны все войска, нет необходимости призывать их. Мы пытаемся избежать непредвиденных обстоятельств, когда они нам понадобятся.

Эта попытка пока еще довольно затруднена для нас угрожающими газетными статьями в иностранной прессе, и я хотел бы предостеречь этих иностранных редакторов прекратить такие угрозы. Они ни к чему не ведут. Угрозы, которые мы видим — не со стороны правительств, а со стороны прессы, — действительно невероятно глупы, когда мы останавливаемся, чтобы поразмыслить, что люди, делающие их, воображают, что могут запугать гордую и могущественную Германскую империю определенными устрашающими цифрами, сделанными печатной краской и пустыми словами. Люди не должны этого делать. Тогда нам было бы легче быть более любезными к нашим двум соседям. Каждая страна, в конце концов, рано или поздно несет ответственность за окна, которые разбила ее пресса. Счет будет предъявлен когда-нибудь и будет состоять из недоброжелательности другой страны. Мы легко поддаемся влиянию — возможно, слишком легко — любви и доброты, но совершенно точно никогда — угрозам! Мы, немцы, боимся Бога, и больше ничего на свете! Именно этот страх Божий заставляет нас любить и беречь мир. Если, несмотря на это, кто-то нарушит мир, он обнаружит, что пылкий патриотизм 1813 года, который призвал под знамена все население Пруссии — слабое, маленькое и истощенное до мозга костей, каким оно тогда было, — сегодня стал общим достоянием всей германской нации. Нападите на германскую нацию где угодно, и вы найдете ее вооруженной до зубов, и каждый человек с твердой верой в своем сердце: Бог будет с нами.

ПОСТАВЬТЕ СТРАЖУ НА ВАРТЕ И ВИСЛЕ!

September 16, 1894

ПЕРЕВЕЛ ЭДМУНД ФОН МАХ, ДОКТОР ФИЛОСОФИИ [16 сентября 1894 года, когда Бисмарк уже не был канцлером, 2200 немцев из провинции Позен прибыли в Варцин, чтобы поблагодарить его за его преданную работу на службе национальной идеи и набраться мужества у него в их борьбе против польской пропаганды, которая усилилась при новом режиме при дворе. Пожилой управляющий фермой, г-н Кеннеман, был лидером и представителем посетителей.]

Господа! Сначала я должен просить вашего снисхождения, так как в течение двух дней я был расстроен неполитическим врагом по имени люмбаго, старым знакомым моим в течение шестидесяти лет. Надеюсь скоро одолеть его, а затем снова смогу стоять полностью прямо. В настоящее время, должен признаться, я стеснен им.

Я начну с ответа на слова предыдущего оратора с благодарностью за оказанную мне честь, обращаясь прежде всего к нему, но затем также и к вам. Предыдущий оратор так же стар, как и я. Мы оба родились в 1815 году, и разные жизненные пути снова свели нас здесь, в Варцине, почти восемьдесят лет спустя. Встреча доставляет мне большое удовольствие, хотя я прошел свой путь не так безопасно и здорово, как г-н Кеннеман. Когда я претендую на то, чтобы быть инвалидом тяжелого труда, он, возможно, может претендовать на то же самое. Но его работа была, возможно, здоровее моей, в этом разница между фермером и дипломатом. Образ жизни последнего менее здоров и более изматывает нервы. Итак, для начала я благодарен вам, господа, и я был бы еще более благодарен, если бы мы все надели шляпы. Я потерял с годами природную защиту, но я не могу хорошо покрыть голову, если вы не сделаете того же.

Я благодарю вас за то, что вы не пожалели усилий, чтобы показать свои национальные чувства таким образом. Усилия были значительными: ночь в поезде, вторая ночь на обратном пути, недостаточная еда и неудобно переполненные вагоны. Тот факт, что вы выдержали все это и не были удержаны этим, свидетельствует о силе вашего национального чувства, которое побудило вас засвидетельствовать его здесь. То, что вы сделали это здесь, очень чтит меня, и я признаю в этом вашу оценку моей роли в работе по установлению условий, которыми мы наслаждаемся в Германии сегодня, после лет разобщенности. Эти условия могут быть несовершенными, но «лучшее — враг хорошего». В то время, когда мы формировали эти условия, мы никогда не спрашивали: «Чего мы можем желать?», но «Что мы должны иметь!». Эта умеренность в наших требованиях единства была одной из самых важных предпосылок успеха. Следуя по этому пути, мы достигли результатов, которые укрепили залог того, что ваш дом останется объединенным с Германской империей и королевством Пруссия. Пропорция, тем временем, немцев в фундаменте нашей структуры к менее надежному — я не скажу рыхлому — польскому элементу стала решительно более благоприятной для немцев. Наши национальные цифры — сорок восемь миллионов немцев и два миллиона поляков; и в таком сообществе пожелания двух миллионов не могут быть решающими для сорока восьми миллионов, как должно быть очевидно, особенно в эпоху, когда политические решения зависят от большинства голосов как последнего средства. Силы, которые гарантируют единство этих территорий, достаточно сильны как в парламенте, так и в армии, чтобы обеспечить его, и никто не может сомневаться, что надлежащие власти готовы использовать эти силы в нужное время. Никто не ошибается в значении, когда объявляется с самых высоких уровней: «Прежде чем мы снова уступим Эльзас, наша армия должна быть уничтожена» (и слова в этом духе были сказаны). То же самое верно, в еще более сильной степени, для нашей восточной границы. Мы не можем обойтись без обоих, без Позена даже меньше, чем без Эльзаса, и мы будем сражаться, как сказал Император, до последнего человека, прежде чем мы откажемся от Эльзаса, этой защиты наших Южных штатов. Тем не менее Мюнхен и Штутгарт не более подвержены опасности из-за враждебной позиции в Страсбурге и Эльзасе, чем Берлин был бы подвержен опасности из-за враждебной позиции возле Одера. Поэтому можно легко предположить, что мы останемся твердыми в нашей решимости и пожертвуем, если это станет необходимым, нашим последним человеком и последней монетой в наших карманах для защиты германской восточной границы, какой она существовала восемьдесят лет. И этой решимости будет достаточно, чтобы сделать союз между вашей провинцией и империей настолько положительно обеспеченным, насколько вещи могут быть в этом мире.

Мы ограничили наши требования тем, что было необходимо для нашего существования и что позволило великой европейской нации, которой мы являемся, свободно дышать. Мы не включили территории, где раньше говорили по-немецки, когда это было в значительной степени из-за пропаганды немецких дворов. Больше по-немецки говорили на Востоке, Северо-востоке и в других местах, чем сегодня. Вспомните нашего союзника, Австрию, и как знаком был немецкий язык там во времена Иосифа II и императрицы Марии Терезии, когда немецкий язык был большей силой в частях Венгрии, чем он есть или может быть сегодня. Но за все, от чего мы отказались в виде языкового и внешнего союза, мы нашли богатую компенсацию в интенсивности более тесного союза. Если старшие господа вспомнят время до императора Вильгельма I, они поймут, что недостаток любви между различными германскими племенами был гораздо больше в то время, чем сегодня. Мы сделали заметный прогресс в этом направлении, и, когда мы сравниваем недвусмысленные выражения мнения из Баварии и Саксонии сегодня с привычными настроениями более ранних времен, мы должны сказать, что Германия, которая последние сто лет отставала от других народов Европы в национальном развитии, быстро догнала их. Сорок лет назад мы были далеко позади всех других наций в национальном чувстве и любви друг к другу. Сегодня мы больше не позади них.

Наши соотечественники с Рейна, с Альпийского озера и саксонской Эльбы привязаны друг к другу в нежной симпатии не только когда они встречаются за границей, но и дома. Объединенный народ был создан в удивительно короткое время. Это доказывает, что медицинское лечение, которое мы применили, хотя оно было из крови и железа, вскрыло только нарыв, который созрел давно, и что оно дало нам быстрое утешение и хорошее здоровье. Дай Бог, чтобы лечение было длительным и не подлежало изменению. Насколько оно далеко идущее, было доказано свидетельствами, которые я получил с тех пор, как оставил свой пост. Они пришли от всех людей — из Бадена, Баварии, Саксонии, Швабии, Гессена и из всех районов Пруссии за пределами провинций Фридриха Великого. Эти совершенно добровольные проявления, которые не были организованы никем и которые нередко приходили ко мне в довольно неудобные и несвоевременные моменты, убедили меня в существовании национальной гармонии. Каждое из них доставило удовольствие моему патриотическому сердцу и засвидетельствовало общее чувство, существующее во всех германских расах — это все, что я хотел сказать относительно стабильности политического и национального союза вашей провинции сегодня.

Мы часто поем «Твердо стоит верная стража на Рейне», но они стоят так же твердо на Варте и Висле. Мы не можем обойтись без акра земли в любом направлении, ради принципа, если не ради чего-то другого. Предыдущий оратор упомянул попытки, которые были предприняты в результате движения 1848 года, чтобы расшатать союз, в котором мы тогда жили в Пруссии и Германии, и игнорировать наши границы. Эти попытки удовлетворить пожелания наших польских соседей закончились действиями прусского генерала фон Коломба, который закрыл ворота Позена для польских войск, которые в ответ на обещания, данные в Берлине, были подняты под руководством прусского генерала фон Виллизена. Мы были вынуждены завоевать прусскими войсками, и в кровавой войне, армию повстанцев, которые сражались храбро и достойно. Я хочу добавить, что даже та война велась не с польским народом как таковым, а с польской знатью и их последователями. Я помню, как говорил некоторым польским солдатам 19-го полка, кажется, в Эрфурте в то время, то есть в 1850 году, что они называли противников только «Komorniks» — польское слово для «контрактных рабочих». Мы не должны, следовательно, обманывать себя, веря, что даже сегодня число тех, кто выступает против мирного сосуществования двух рас в Позене и Западной Пруссии, так велико, как может утверждать статистика.

Это подводит меня ко второму пункту, затронутому предыдущим оратором, мирному сосуществованию двух рас. Я верю, что многие из вас имеют у себя на службе рабочих и слуг, которые говорят по-польски, и что вы того мнения, что никакой опасности не исходит от этого низшего социального слоя населения. Жизнь вместе с ними возможна, и никакое нарушение мира не начинается с них. Они не продвигают никаких враждебных нам движений. Я даже не упоминаю тот факт, что они, возможно, другой расы, чем знать, чья иммиграция в славянские районы теряется в темном прошлом. Статистические цифры, следовательно, тех, кто выступает против мирного общения обеих рас, должны быть уменьшены на большое число рабочих и фермеров. Низшие классы в массе своей довольны прусским правительством, которое, может быть, не всегда идеально, но которое относится к ним с большей справедливостью, чем они привыкли во времена польской республики дворян. Они довольны этим. Не было частью моей программы, чтобы комиссия по колонизации уделяла особое внимание мелким владениям немецкоговорящих поселенцев. Польские крестьяне не опасны, и нет никакой разницы, являются ли рабочие поляками или немцами. Главное было создать коронные земли среди больших поместий и сдавать их в аренду людям, на которых государство могло постоянно влиять. Желание быстрых продаж и колонизации исходило из других компетентных кругов, чем я. Мне было невозможно контролировать эти меры после того, как я инициировал их.

Трудности, с которыми я столкнулся за сорок лет моей польской дипломатии, не начались с масс польских рабочих и крестьян, но были, я полагаю, вызваны в значительной степени, если не исключительно, польской знатью с помощью польского духовенства. Возможно, этот последний термин слишком узок, ибо я знаю случаи, когда немецкие священники помогали в польской пропаганде ради мира. Это особенность нашей расы — и я не совсем хочу осуждать ее — что мы часто ставим нашу религию выше нашей национальности. Прямо противоположное верно для наших противников, поляков и французского народа, которые ценят свою национальность выше своей религии. Мы страдаем от этой привычки. Мы обладаем, однако, определенным материальным противовесом, при условии, что государственное правительство безоговорочно поддерживает немецкий элемент. Религиозный элемент имеет большой вес в семейном кругу и среди женщин, особенно польских женщин, которыми я всегда очень восхищался. У священника есть более свободный доступ к ним, чем у местного губернатора или судьи. Всегда, однако, будет мощный вес на весах, когда прусское правительство осуществляет свое влияние с твердой решимостью и так ясно, что сомнения в будущем невозможны. Vestigia terrent! (Следы пугают!) можем мы сказать, когда с 1848, нет — не 1848, я имею в виду 1831-32 — внимание, уделяемое польской нации, стало почти более выраженным в Германии, чем то, которое уделялось немецкому элементу. С тех пор мы, безусловно, смогли зарегистрировать прогресс в нашей политике. Теперь я должен просить вашего снисхождения на минуту из-за моего люмбаго. (Голоса: Сядьте, Ваше Высочество.) Сидение не помогает мне. Я знаю этого посетителя по многолетнему опыту. Я говорил о возможности мирного сосуществования двух рас бок о бок. Это не невозможно, ибо в Швейцарии мы видим три разные национальности — немецких, итальянских и французских швейцарцев — которые спокойно и без горечи обсуждают вопросы совместного интереса. В Бельгии мы видим, как германские фламандцы образуют единое государство с галльскими валлонами, и мы понимаем, что возможно при обстоятельствах жить мирно вместе даже с поляками, когда мы вспоминаем Восточную Пруссию, где польские мазуры, литовцы и немцы работают вместе гармонично. Потому что никто не подстрекал людей там, никакой национальной неприязни не появилось среди них. Это правда, конечно, что католический священник с его особыми интересами неизвестен там. Но посмотрите на ваших соседей в Верхней Силезии. Разве две расы не жили там в мирном общении веками, хотя религиозные различия существуют там тоже? Что же это, чего нет в Силезии, и что сделало возможным для нас жить там, веками, в религиозной гармонии? Мне жаль это говорить, это польская знать и духовенство польской пропаганды. Польские дворяне, несомненно, очень влиятельны — более с поляками, чем немцы — но статистические цифры намного больше, чем фактическое число наших агрессивных польских противников, с которыми мы должны считаться.

Дворяне думают о времени, когда они были всемогущи, и они не могут отказаться от памяти об условиях, когда они правили королем, а также крестьянами. Польские дворяне, однако, безусловно, слишком высокообразованны, чтобы верить, что условия старой польской республики дворян могли когда-либо вернуться, и я был бы удивлен, если бы польские крестьяне знали историю Польши так плохо, что они не отпрянули бы от возможности возвращения к старому положению дел. Крестьяне должны сказать себе, что «мокрый год», как выражаются фермеры, был бы их долей, если бы дворяне вернули свою власть. Среди национально-польских представителей, которые избираются, вы обычно встречаете только дворян. По крайней мере, я не могу вспомнить, чтобы видел польского фермера в качестве представителя в рейхстаге или в диете. Сравните это с результатами выборов в немецких округах. Я даже не знаю, есть ли польские горожане в нашем смысле этого слова. Средние классы в польских городах плохо развиты. Следовательно, когда мы сводим наших противников к их надлежащему размеру, мы становимся более смелыми в нашей собственной решимости; и я был бы очень рад, если бы мог поощрить тех, кто со своей стороны добавляет к поощрению польских дворян. Я чувствую, господа, что я единодушен с вами, кто проделал трудный путь сюда. У меня нет влияния на другие элементы, но мы не потеряем надежду, несмотря на все превратности.

Обращение предыдущего оратора также относилось к превратностям и изменениям. Эти изменения характеризовали всю нашу польскую политику, с 1815 года до сегодня. Они происходили всякий раз, когда высокие польские семьи получали влияние при дворе. Вы все знаете семью Радзивиллов и ее влияние при дворе Фридриха Вильгельма IV. Если бы мы могли провести ментальный тест народного чувства 1831 года и сегодня, мы бы обнаружили, что убеждение значительно возросло, что у нас есть немецкие соотечественники в Великом герцогстве Позен. Прежний и, я склонен сказать, детский культ поляков, каким я знал его в детстве, больше невозможен. Тогда нас учили польским песням на наших уроках музыки вместе с Марсельезой, конечно. Польский дворянин, следовательно, чем кого Бог никогда не создавал ничего более реакционного, был здесь брошен в один котел с французской революцией, и либерализм был соединен с делом поляков, потому что нам не хватало политической проницательности. Такие чувства были укоренены в наших гражданах в то время. Я думаю особенно о гражданах Берлина. Если сегодня вы спросите мнение ваших сорока восьми миллионов соотечественников и сравните их взгляды и взгляды основной массы германской армии с пугалом, которое нашло приют в немецких сердцах во времена польских песен Платена, вы, безусловно, не можете отчаиваться в дальнейшем развитии. Мы можем, вы должны согласиться, зарегистрировать прогресс, хотя он медленный и есть промахи. Это как взбираться на песчаный холм или идти по лаве горы Везувий. Один часто соскальзывает назад, но в целом продвигается. Ваша позиция станет тем сильнее, чем более энергично развитым станет наше чувство национальности. Я прошу вас, не отчаивайтесь, если на небе есть облака, особенно в этот дождливый год, который опечалил фермеров. Они исчезнут, и союз Варты и Вислы с Германией неоспорим.

Веками мы существовали без Эльзас-Лотарингии, но никто еще не осмелился подумать о том, каким было бы наше существование, если бы сегодня было основано новое королевство Польша. Раньше это была пассивная сила. Сегодня это был бы активный враг, поддерживаемый остальной Европой. Пока она не завладела бы Данцигом, Торном и Западной Пруссией, и я не знаю, чего еще мог бы жаждать возбудимый польский ум, она всегда была бы союзником наших врагов. Это указывает, следовательно, на недостаточное политическое мастерство или политическое невежество, если мы полагаемся каким-либо образом на польских дворян для безопасности нашей восточной границы, или если мы думаем, что можем склонить их сражаться где-либо за немецкие владения, с мечом в руке. Это утопическая идея. Единственное, что мы и вы, господа, можем сделать при нынешних условиях, и чему мы можем научиться у поляков, — это держаться друг за друга. У поляков тоже есть партии, и они показывали это даже более неудачно, чем мы, но все их партии исчезают, как только затрагивается национальный вопрос. Я хотел бы, чтобы то же самое стало правдой и для нас, и чтобы в национальных вопросах мы принадлежали прежде всего не партии, а нации. Давайте будем придерживаться столь же расходящихся мнений, как нам угодно, но когда в наших восточных провинциях возникает вопрос: «Немец или поляк», тогда пусть партийные распри будут отложены в сторону до тех пор, пока, как говорят берлинцы, «после девяти часов». Сейчас время сражаться и стоять вместе. Это точно так же, как в военных делах — и я рад видеть среди вас многих, у кого есть опыт в таких вещах. Перед тем как присоединиться к атаке на войне, мы не спрашиваем: будем ли мы следовать за нашим прогрессивным или нашим реакционным соседом? Мы продвигаемся, когда барабан бьет сигнал, и так мы должны в национальных делах забыть все партийные различия и сформировать твердую фалангу, бросая все наши копья, реакционные, прогрессивные и деспотические одинаково, против врага.

Если мы согласимся на это — а опасности будущего заставляют нас сделать это — мы завоюем наших женщин и детей для того же строгого чувства национальности. И если наши женщины с нами, и наши юноши, мы спасены на все времена. Это одна из наших нынешних задач — дать национальное образование нашим детям. Я уверен, что немецкие женщины обладают всеми необходимыми качествами для этой задачи. Я попрошу вас, следовательно, присоединиться ко мне в тосте: Немецкие женщины в Великом герцогстве Позен! И пусть немецкая идея возьмет еще более твердую власть в вашей стране!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТОР И ИМПЕРИЯ!

April 1,1895

ПЕРЕВЕЛ ЭДМУНД ФОН МАХ, ДОКТОР ФИЛОСОФИИ [Восьмидесятилетие князя Бисмарка праздновалось как национальный праздник повсюду в Германии. Не менее 5250 юношей из университетов и академий посетили Фридрихсру 1 апреля, чтобы засвидетельствовать перед «стариком» Германии свою любовь к императору и империи. После приема делегации от факультетов всех университетов Бисмарк обратился к студентам следующим образом:]

Господа! Я только что услышал из уст ваших учителей, лидеров высшего образования, оценку моего прошлого, которая много значит для меня. Из вашего приветствия я делаю вывод о обещании на будущее, и это значит даже больше для человека моих лет, чем его любовь к одобрению. Вы сможете, по крайней мере многие из вас, жить в соответствии с чувствами, которые раскрывает ваше присутствие здесь сегодня, и делать это до середины следующего века, в то время как я давно осужден на бездействие и принадлежу дням, которые прошли. Я нахожу утешение в этом наблюдении, ибо немец не так устроен, чтобы он мог полностью отбросить в своей старости то, что вдохновляло его в юности. Сорок и шестьдесят лет спустя вы не будете придерживаться точно тех же взглядов, что и сегодня, но семя, посаженное в ваших молодых сердцах правлением императора Вильгельма I, принесет плоды, и, даже когда вы состаритесь, ваше отношение всегда будет немецко-национальным, потому что оно таково сегодня — какую бы форму ни приняли наши институты тем временем. Мы не отбрасываем добровольно из наших сердец любовь к национальным чувствам; мы не теряем их, когда эмигрируем. Я знаю случаи сотен тысяч немцев из Америки, Южной Африки и Австралии, которые сегодня связаны с отечеством с тем же энтузиазмом, который привел многих из них на войну.

Мы должны были завоевать нашу национальную независимость в трудных войнах. Подготовкой, прологом была Голштинская война. Мы должны были сражаться с Австрией за урегулирование; никакой суд не мог дать нам декрет о разделении; мы должны были сражаться. То, что мы столкнулись с французской войной после нашей победы при Садовой, не могло оставаться в сомнении для любого, кто знал условия Европы. Было, однако, желательно не вести эту войну слишком рано и не до того, как мы собрали в некоторой степени плоды нашего Северогерманского союза. После того как война была проведена, все здесь говорили, что в течение пяти лет мы должны будем вести следующую войну. Этого следовало опасаться, это правда, но я с тех пор считал своим долгом предотвратить это. У нас, немцев, больше не было причин для войны. У нас было то, что нам нужно. Сражаться за большее, из жажды завоеваний и ради аннексии стран, которые не были необходимы для нас, всегда казалось мне зверством; я склонен сказать, как бонапартистское и иностранное зверство, чуждое германскому чувству справедливости.

Следовательно, с тех пор как мы перестроили и расширили наш дом в соответствии с нашими потребностями, я всегда был человеком мира, и я не уклонялся от небольших жертв. Сильный человек может позволить себе уступить временами. Ни Каролинские острова, ни Самоа не стоили войны, как бы много значения я всегда придавал нашему колониальному развитию. Мы не нуждались в славе, завоеванной в битвах, ни в престиже. Это действительно превосходство немецкого характера над всеми другими, что он удовлетворен, когда может признать свою собственную ценность, и не нуждается в признании, авторитете или привилегиях. Он самодостаточен. Это курс, которым я следовал, и в политике гораздо легче сказать, чего следует избегать, чем сказать, что следует делать. Определенные принципы честности и мужества запрещают делать определенные вещи, точно так же, как доступ к определенным полям запрещен на армейских маневрах. Но решение о том, что должно быть сделано, — это совсем другое дело, и никто не может быть уверен в нем заранее, ибо политика — это задача, которую можно сравнить только с навигацией в неизвестных водах. Не знаешь, какая будет погода или как будут течь течения, ни какие штормы будут бушевать. В политике есть этот дополнительный фактор неопределенности, что человек в значительной степени зависит от решений других, на которых он рассчитывал и которые подвели. Никогда нельзя действовать с полной независимостью. И когда наши друзья, чья помощь нам нужна, хотя мы не можем гарантировать ее, меняют свое мнение, весь наш план провалился. Позитивные предприятия, следовательно, очень трудны в политике, и когда они удаются, вы должны быть благодарны Богу, который дал Свое благословение, а не искать недостатки в деталях, о которых один или другой может сожалеть, но принять ситуацию такой, какой ее сделал Бог. Ибо человек не может создать или направить поток времени. Он может плыть по нему и управлять своим судном с большей или меньшей ловкостью, сесть на мель и потерпеть кораблекрушение или зайти в благоприятный порт.

Поскольку мы теперь зашли в благоприятный порт, как я заключаю из преобладающего, хотя и не единогласного мнения моих соотечественников, чье одобрение — это все, ради чего мы работали, давайте будем удовлетворены, и давайте сохраним и будем беречь то, что мы завоевали в лице Императора и империи такими, какие они есть, а не такими, какими некоторые индивидуумы могут желать, чтобы они были, с другими институтами и немного больше того или иного религиозного или социального аспекта, который они могут иметь в сердце. Давайте будем осторожны, чтобы сохранить то, что у нас есть, чтобы не потерять это, потому что мы не знаем, как ценить это. Германия когда-то была могущественной империей при Каролингах, Саксонцах и Гогенштауфенах, и когда она потеряла свое место, пять, да шестьсот лет прошло, прежде чем она восстановила использование своих ног — если я могу так сказать. Политические и геологические развития одинаково медленны. Слои откладываются один на другой, формируя новые берега и новые горы. Но я хотел бы попросить особенно молодых господ: не поддавайтесь слишком сильно немецкой любви к критике! Примите то, что Бог дал нам, и то, что мы трудились собрать, пока остальная Европа — я не могу сказать, нападала на нас, но зловеще стояла по стойке смирно. Это было нелегко. Если бы нас вызвали перед Европейским Советом Старейшин до того, как наши французские дела были улажены, мы бы не справились так хорошо; и моей задачей было избежать этого, если я мог. Естественно, что не все, чего желал каждый, могло быть получено при этих условиях, и я упоминаю это только для того, чтобы потребовать снисхождения тех, кто совершенно оправдан в ожидании большего и, возможно, в стремлении к большему. Но, прежде всего, не будьте преждевременны и не действуйте в спешке. Давайте придерживаться в настоящее время того, что у нас есть.

Люди, принесшие величайшие жертвы ради того, чтобы империя могла родиться, были, несомненно, германские государи, не исключая короля Пруссии. Мой старый господин долго колебался, прежде чем добровольно уступил свою независимость империи. Будем же благодарны правящим домам, которые принесли ради империи жертвы, дававшиеся им, должно быть, нелегко после целой тысячи лет германской истории; и будем благодарны науке и тем, кто ее развивает, за то, что они поддерживали в своих очагах огонь германского единства до тех пор, пока не было подброшено новое топливо, и он вспыхнул, даровав нам желанный свет и тепло.

Я бы тогда — и вы скажете, что я старый консерватор — выразил то, что хочу сказать, следующими словами: давайте превыше всего беречь то, что у нас есть, прежде чем искать нового, и не бояться тех, кто нам завидует. В Германии борьба существовала всегда, и сегодняшние партийные расколы — не что иное, как отголоски старой германской борьбы между знатными родами и городскими цехами, а также между имущими и неимущими в крестьянских войнах, в религиозных войнах и в Тридцатилетней войне. Ни одна из этих глубоких трещин, которые я склонен назвать геологическими, не может исчезнуть в одночасье. И разве не должны мы быть снисходительны к нашим противникам, если сами не перестаем бороться? Жизнь — это борьба повсюду в природе, и без внутренней борьбы мы в конце концов станем подобны китайцам и окаменеем. Нет борьбы — нет жизни! Только в каждой схватке, где возникает национальный вопрос, должна быть точка опоры. Для нас это империя, не такая, какой она могла бы казаться желанной, а такая, какая она есть, — империя и Император, который ее олицетворяет. Вот почему я прошу вас присоединиться ко мне в пожелании благополучия Императору и империи. Надеюсь, что в 1950 году все вы, кто будет еще жив, снова с довольным сердцем откликнетесь на тост

ДА ЗДРАВСТВУЮТ ИМПЕРАТОР И ИМПЕРИЯ! ЖИЗНЬ МОЛЬТКЕ

КАРЛА ДЕТЛЕВА ЙЕССЕНА, ДОКТОРА ФИЛОСОФИИ Профессора немецкой литературы, колледж Брин-Мор

Подробно рассказать историю жизни генерал-фельдмаршала графа Хельмута фон Мольтке — или, как мы будем кратко его называть, Мольтке — значит описать ту памятную фазу современной истории, которая, возможно, является самой важной в XIX веке для Европы. Это был период возвышения Пруссии, ее короля и ее народа, завершившийся объединением и консолидацией большинства германских государств в одну великую империю, со всей реализацией ее военной и политической мощи, социального, экономического и, в широком смысле, культурного превосходства и эффективности. Однако для нынешней цели достаточно самых общих очертаний.

Мольтке родился на пороге века, историю которого он столь заметно помогал вершить, 26 октября 1800 года в Пархиме, в герцогстве Мекленбург-Шверин. По отцовской линии он происходил из семьи северогерманского дворянства, которая достигла определенной известности в некоторых германских, а также скандинавских государствах. Без сомнения, он унаследовал военный инстинкт от этой расы воинов, государственных деятелей и землевладельцев; расы, характерные черты которой указывали путь, по которому он был обречен развиваться, и поприще, на котором ему предстояло проявить свои величайшие достижения. Но столь же несомненно и то, что все элементы характера, которые возвысили его военные дарования и инстинкты до почти античного благородства, простоты и величия — его достоинство, чистота, чувство долга, глубокая религиозная преданность и чувство юмора, — достались ему от матери, происходившей из древнего патрицианского рода маленького республиканского содружества, некогда знаменитого ганзейского города Любека. Трудно сказать, насколько гугенотские корни могли повлиять на него через бабушку по отцовской линии, поскольку мы мало что знаем о Шарлотте д'Оливе.

После того как семья переехала в Гольштейн, где его отец потерпел неудачу в сельскохозяйственном предприятии, к которому, по-видимому, не имел склонности, юный Мольтке поступил кадетом в Королевскую датскую военную академию и там с отличием сдал экзамен на чин лейтенанта; однако он искал и получил назначение под прусского орла. Он вступил в 8-й гренадерский полк во Франкфурте-на-Одере. Год спустя, в 1823 году, он был направлен в то, что сейчас называется Военной академией в Берлине. Только благодаря строжайшей экономии и некоторой сторонней работе, отчасти литературной, как мы увидим, ему удавалось сводить концы с концами на свое чрезвычайно скромное офицерское жалованье. Тем не менее он отличился настолько, что последовательно стал преподавателем в дивизионной школе, активным военным геодезистом и, наконец, был зачислен в Генеральный штаб армии. Став первым лейтенантом в 1832 году и капитаном в 1835 году, опередив многих своих товарищей, он служил исключительно на стратегических должностях. В течение четырех лет, с 1835 по 1839 год, он вместе с некоторыми товарищами находился в турецких владениях с целью организации и обучения турецкой армии. Он был свидетелем и активным участником поражения турок от восставших египтян при Низибе на Евфрате, которое произошло из-за ленивого упрямства турецкого главнокомандующего. Подобно Ксенофонту, Мольтке отступил к Черному морю и достиг его. В Константинополе он получил почетную отставку от султана. После возвращения в Пруссию он стал начальником Генерального штаба 4-го армейского корпуса. В 1841 году он женился на Мэри Берт, молодой родственнице, частично английского происхождения. Этот союз перерос в необычайно счастливую семейную жизнь, несмотря на, или отчасти благодаря, их большую разницу в возрасте.

[Иллюстрация: МОЛЬТКЕ АНТОН ФОН ВЕРНЕР]

Его жена, от которой у него не было детей, дожила до начала его великих свершений и славы, но скончалась в 1868 году, до его самого гордого триумфа. Различные поручения приводили его в Италию, Испанию, Англию и Россию в качестве адъютанта прусских принцев. В 1858 году он был назначен начальником Генерального штаба прусской армии — учреждения, которое он превратил в тот великий стратегический инструмент, благодаря которому стали возможны, с военной точки зрения, славные успехи трех войн — 1864, 1866, 1870–1871 годов — и которое стало моделью для всех подобных организаций во всем мире.

Наряду с выдающимся политическим достижением Бисмарка и более близким по духу делом жизни военного министра Роона, заслуги Мольтке перед своей страной и своим королем остаются непревзойденными по своей исторической значимости. Он неизгладимо вписал свое имя в скрижали истории как один из величайших стратегов мира. Но он не оставлял свою работу до глубокой старости; в 1888 году, как он просто выразился в своей просьбе об освобождении от должности, он ушел в отставку, потому что «больше не мог садиться на лошадь». Однако он оставался председателем Комиссии национальной обороны, и свою последнюю речь в германском рейхстаге, членом которого он был непрерывно с момента его основания, он произнес 14 мая 1890 года. Он скончался 24 апреля 1891 года. Нация почувствовала, что ушел один из ее великих героев.

В двух поздравительных документах по случаю девяностолетия Мольтке историк Теодор Моммзен подвел итоги жизненного пути великого солдата — в адресе, представленном Королевской прусской академией наук в Берлине, и в почетной грамоте немецких городов. Эти надписи можно найти в «Речах и статьях» Моммзена. Вскоре после смерти Мольтке, в памятной речи в той же Академии, историк и эллинист Эрнст Курциус рассмотрел отношения Мольтке к исторической науке и его достижения в военной науке и истории. Академия назначила фельдмаршала почетным членом в 1860 году за его великие достижения в военных, географических и исторических науках. Профессор Курциус в своей речи очерчивает характер Мольтке как ученого и объясняет, чем он обязан учению Карла Риттера, основателя научной географии, как он ясно развивался под влиянием Нибура, Александра фон Гумбольдта, Леопольда фон Буха и физика Эрмана. Он указывает, как Мольтке, будучи историком и экспертом-картографом, привносит научный дух и работу в свое великое творение — германский Генеральный штаб. Что касается стратегии, то следует сказать, что он идет по стопам генерала фон Клаузевица, первого мыслителя, поставившего войну на эмпирическую и научную основу, применяет на практике и развивает его методы. Мольтке был близко знаком с Гиббоном благодаря почти завершенному переводу на немецкий язык «Истории упадка и разрушения Римской империи» — переводу, который, к сожалению, так и не был напечатан и, по-видимому, утрачен даже в рукописи. В качестве своих любимых книг и авторов Мольтке называет, среди прочих, «Астрономию» Литтрова, «Сельскохозяйственную химию» Либиха, «О войне» Клаузевица, Ранке, Трейчке, Карлейля. Таким образом, представляется, что его научная подготовка была самого солидного толка, что позволило ему внести ценнейший вклад в знания.

Невозможно представить себе Мольтке заливающимся слезами, будь то от гнева или отчаяния, в великие кризисы его жизни, как это, насколько нам известно, случалось с Бисмарком. Между этими двумя людьми существует контраст в самом их складе. В душе Бисмарка есть трагедия, в ее вулканической взрывчатости и конфликтах. Он крайне нервно возбудим, само воплощение, в терминологии Карла Лампрехта, типа «Reizsamkeit» (восприимчивости). Он любит слушать музыку Бетховена, и его чувство природы выдает в нем человека впечатлительного, чувствительного. Его гамма эмоций и чувств, а также их выражение необычайны. Мольтке, с другой стороны, кажется всегда находящимся в гармонии с самим собой, он гораздо менее импульсивен, чем его великий современник и друг. Его чувство, всегда открытое природе, не имеет элемента болезненной и патетической сентиментальности; на ранних стадиях его проявления мы видим его слегка окрашенным романтизмом. Но он в мире с природой, своей великой утешительницей-матерью. В его умственном или духовном развитии нет внезапных и удивительных переломов. Идеал стратега, каким его видела античность, кажется воплощенным в его личности. Уильям Джеймс, сам ярый пацифист, верно заметил, что в современном солдате есть трезвость, далекая от бахвальства и притворства современной жизни в целом. Он мог бы выбрать Мольтке как лучший тип такого воина. Но в нем было гораздо больше, чем этот научный и исполнительный солдат; в основе натуры Мольтке лежало тонкое чувство меры, художественная жилка и, что немаловажно, христианская философия жизни, столь же далекая от чисто формального индифферентизма, как и от самоуверенного догматического фанатизма и самодовольства. У нас есть поразительное свидетельство этого в «Trostgedanken» — «Утешительных мыслях о земной жизни и будущем существовании», которые он изложил как последнее литературное высказывание своей полной и насыщенной событиями карьеры. Но это еще не все; ибо самое удивительное в богатстве этой всесторонней гармонии более чем девяностолетней жизни — это живой источник юмора, обязанный скорее дарованию и наследственности от матери, чем ее влиянию, о чем свидетельствуют его письма к ней. Когда в 1870 году объявляется война, он замечает, что в его тело вселилась новая жизненная сила, и в самый канун своей кончины, когда утром он присутствовал на заседании верхней палаты прусского ландтага, верный своей работе и долгу до самого последнего момента, он закончил последнюю и победную партию в вист, которую сыграл, процитировав ту мрачную шутку, характерную для Фридриха Великого и его солдат: «Wat seggt hei nu to sine ollen Suepers?»

В Мольтке, если в ком-то другом, характер человека раскрывает характер и стиль его письма. Моммзен в упомянутой выше речи характеризует его как «человека, который умел описывать сражения так же, как и выигрывать их, мастера стиля в своих редких речах, умного и сочувствующего исследователя и писателя о многообразной этнической жизни, научного исследователя регионов на реках Тигр и Евфрат». Однако очевидно, что это мастерство стиля, этот превосходный союз формы и содержания не были достигнуты чудесным образом и с самого начала. Тем не менее его первое произведение, опубликованное в 1827 году, новелла в стиле Тика и его последователей, обнаруживает самобытный талант и склонность к краткости, а также адекватности выражения, не говоря уже о выдержанном чувстве гармонии и пропорции. Молодой лейтенант также опубликовал анонимно несколько стихотворений и проявил умение в переводе иностранных поэтов. Жаль, что большинство этих попыток похоронены в недоступных периодических изданиях и никогда не переиздавались. Но он навсегда оставил поприще поэзии и художественной прозы, насколько нам известно, со своей следующей работой, первой, опубликованной под его именем и в форме брошюры, работой, которая, будучи делом подлинного политического интереса и любви, в то же время была призвана увеличить его доход до уровня прожиточного минимума: «Голландия и Бельгия в их взаимных отношениях; от их разделения при Филиппе II до их воссоединения при Вильгельме I». Для подготовки этой небольшой брошюры он прочитал более пяти тысяч страниц источников. Она была опубликована в 1831 году, а через год за ней последовала другая: «Отчет о внутреннем положении дел и социальном состоянии Польши». Оба сочинения, как, впрочем, и все остальное из-под его пера примерно с 1830 года, имели более или менее прямое отношение к его военному призванию; поскольку война, согласно Клаузевицу, есть не что иное, как продолжение политики иными, не дипломатическими средствами.

Но вершина его литературного мастерства была достигнута в 1841 году публикацией «Писем о состоянии и событиях в Турции с 1835 по 1839 год», созревшего плода тех насыщенных событиями и авантюрных, но в то же время созидательных лет на Востоке. Их сравнивали с «Итальянским путешествием» Гёте. Сравнение оправдано поразительным сходством. Оба произведения возникли из реально ведшихся дневников и писем, однако работа Мольтке более верно сохраняет и заявляет свою формальную природу. Но сходство гораздо ближе, возникая в так называемой внутренней форме из подобия отношения, того же широкого круга интересов, который можно кратко назвать «kulturgeschichtlich» (культурно-историческим), и, прежде всего, научного интереса к стране и ее жителям, к чему оба привнесли самые солидные и методичные качества. Правда, богатства Италии, как античности, так и Возрождения, в литературном и художественном плане, столь ярко отраженного в книге путешествий Гёте, в работе Мольтке не найти. Но этот недостаток уравновешивается теми частями, которые касаются исторических событий, которые Мольтке реально пережил и даже на которые влиял; событий, хотя и неудачных тогда, насколько касалось его намерений, но важных и значимых для нашего времени, о чем свидетельствуют недавние события на Балканском полуострове. Оба, и Гёте, и Мольтке, умелы и артистичны в обращении как с карандашом и кистью, так и со своим описательным пером.

А теперь о стиле, в более узком смысле. Он естественен, прозрачен, свободен от всяких риторических украшательств и многословия, ставя верное слово на верное место. Ксенофонт, Цезарь, Гёте приходят на ум при чтении описаний, исторических изложений, размышлений Мольтке. Книжные термины и неизобразительные метафоры, которые встречаются в предыдущих брошюрах, хотя и достаточно редко, полностью отсутствуют. Склонность к военной краткости и точности очевидна повсюду. Опущение громоздкого вспомогательного глагола, где это допустимо, уже характерно использованное в его новелле, заметно, как и во всех его сочинениях и письмах. Слова расположены в ритмические группы, не впадая в монотонный напев. Причастные обороты, стремящиеся к краткости, встречаются чаще, чем в обычной немецкой прозе. Экономно, но с полным основанием и отличным владением, используется периодическая структура. Еще один момент значим, показывая, что писатель обладает врожденным художественным инстинктом. В письме к своему брату Людвигу, который должен был взять на себя часть его обременительной задачи по переводу Гиббона, он остроумно замечает об избыточном использовании прилагательных историком как о чем-то, что иногда больше затемняет, чем проясняет, и просто советует опустить некоторые из них. Жаль, что перевод, по-видимому, утерян, а вместе с ним и понимание работы Мольтке над своим стилем, которую перевод выявил бы лучше, чем оригинальное сочинение. В одном отношении эти письма о Турции так и не были превзойдены Мольтке. В дальнейшем он стал абсолютно деловым, военным писателем par excellence. Даже в его письмах те милые кусочки юмора и случайные проявления тонкого и прекрасного чувства природы становятся все реже и реже. Есть два эссе — «Западная граница» и «Соображения по выбору железнодорожных маршрутов», — оба опубликованы в «Deutsche Vierteljahrsschrift» в 1841 и 1843 годах соответственно, которые демонстрируют эту склонность к специализации. Основная масса его сочинений с тех пор относится к той технической серии, которая предназначена для военных и интересна главным образом им. Даже его речи в рейхстаге, редкие и немногочисленные, учитывая количество лет, в течение которых они растянуты, со всей их превосходной «Sachlichkeit» (предметностью), их прямотой и ясностью, касаются вопросов и проблем, которые более или менее непосредственно затрагивают его всеобъемлющие обязанности как главного интеллекта военной организации своей страны. Поэтому вполне естественно, что мы видим, как он очень неохотно уступает мягкому, но настойчивому давлению использовать свой великий литературный талант для изложения некоторых воспоминаний из своей жизни. Однако он отказался публиковать личные мемуары, говоря: «Все, что я написал о действительных и реальных вещах (Sachliches), что стоит сохранить, хранится в архивах Генерального штаба. Мои личные воспоминания лучше похоронить вместе со мной». Он стал объективным в высшей возможной степени, оставив позади все тщеславие и мелкие субъективные точки зрения. Но после выхода в отставку он написал в 1887 году, на основе великого труда Генерального штаба по этому предмету, частично руководимого им самим, ту краткую «Историю франко-германской войны 1870–1871 гг.», которую его нация бережет как драгоценное наследие. Она «sachlich» (предметна) во всем. Начав с краткого размышления о происхождении современных войн, он излагает события с точки зрения руководящего начальника штаба армии, завершая все одним впечатляющим предложением: «Страсбург и Мец, отторгнутые от нашей страны во времена слабости, были возвращены, и Германская империя обрела обновленное существование». Работа является завершением в литературной форме его девиза «Erst waegen, dann wagen!» (Сначала взвесь, потом рискни!). С самого порога его смерти мы обладаем как суммой его философии жизни теми уже упомянутыми «Утешительными мыслями о земной жизни и будущем существовании». С точки зрения композиции и стиля они в высшей степени интересны тем фактом, что, помимо окончательной версии, три сохранившиеся параллельные версии показывают постепенную проработку формы и мысли.