«Немецкая классика XIX и XX веков. Том 10: Бисмарк, Мольтке, Лассаль»

Вопрос был в том, как обеспечить гарантию против этого. Она должна была носить территориальный характер, потому что гарантии иностранных держав не приносили нам большой пользы, так как такие гарантии временами подвергались дополнительным и смягчающим декларациям. Можно было бы подумать, что вся Европа почувствовала бы необходимость предотвращения постоянно повторяющихся войн двух великих и цивилизованных народов в сердце Европы, и что было бы естественно предположить, что самый простой способ сделать это — укрепить оборону того из двух участников, который, несомненно, был более миролюбивым. Я не могу, однако, сказать, что поначалу эта идея казалась убедительной повсюду. Искали другие средства, и часто высказывалось предложение, что мы должны удовлетвориться контрибуцией и срытием французских крепостей в Эльзасе и Лотарингии. Я всегда выступал против этого, потому что считал это непрактичным средством поддержания мира. Установление сервитута на иностранной территории очень тягостно и неприятно для чувства суверенитета и независимости тех, кого это затрагивает. Уступка крепости ощущается едва ли более горько, чем запрет иностранцев не строить на территории, которая находится под собственным суверенитетом. Французские страсти, вероятно, возбуждались чаще и успешнее ссылкой на срытие этого незначительного места Гюнинген, чем потерей любой завоеванной территории, которую Франция должна была пережить в 1815 году. Я не питал, поэтому, никакого доверия к этому средству, тем более что географическая конфигурация этого передового поста — как я взял на себя смелость называть его — поставила бы исходный пункт для французских войск так же близко к Штутгарту и Мюнхену, как это было всегда. Важно было отодвинуть его дальше назад.

Мец, кроме того, является местом такой топографической конфигурации, что требуется очень мало искусства, чтобы превратить его в сильную крепость. Если бы кто-то разрушил эти дополнения к природе — что было бы очень дорогим предприятием — их можно было бы быстро восстановить. Следовательно, я рассматривал и это предложение как недостаточное.

Могло быть одно другое средство — и то, которое жители Эльзаса и Лотарингии поддерживали — основания там нейтральной территории, подобной Бельгии и Швейцарии. Тогда существовала бы цепь нейтральных государств от Северного моря до Швейцарских Альп, что сделало бы невозможным для нас нападение на Францию по суше, потому что мы привыкли уважать договоры и нейтралитет, и потому что мы были бы отделены от Франции этой полосой земли между нами. Франция получила бы защитную броню против нас, но ничто не помешало бы ей время от времени посылать свой флот с войсками к нашему побережью — план, который она рассматривала во время последней войны, хотя и не осуществила его — или высаживать свои армии со своими союзниками и входить в Германию оттуда. Франция получила бы защитную броню против нас, но мы остались бы без защиты с моря, пока наш флот не сравнялся бы с французским. Это было одно возражение, хотя и второстепенной важности. Главная причина заключалась в том, что нейтралитет может поддерживаться только тогда, когда жители полны решимости сохранить независимую и нейтральную позицию и защищать ее силой оружия, если потребуется. Это то, что сделали и Бельгия, и Швейцария. Что касается нас в последней войне, никаких действий с их стороны не потребовалось бы, но факт остается фактом: обе эти страны сохранили свой нейтралитет. Обе полны решимости оставаться нейтральными государствами. Это предположение не было бы верным в ближайшем будущем для нейтралитета, который только предстояло установить в Эльзасе и Лотарингии. Напротив, следует ожидать, что сильные французские элементы, которые будут сохраняться в стране еще долгое время и чьи интересы, симпатии и воспоминания связаны с Францией, побудили бы народ объединиться с Францией в случае другой франко-германской войны, независимо от того, кто был бы их сувереном. Нейтралитет Эльзас-Лотарингии, следовательно, был бы лишь фикцией, вредной для нас и полезной для Франции. Ничего не оставалось, поэтому, кроме как полностью подчинить обе эти страны с их сильными крепостями германскому контролю. Нашей целью было установить их как мощный гласис в обороне Германии против Франции и отодвинуть исходную точку возможного французского нападения на несколько дневных переходов дальше назад, если Франция, восстановив свои силы или обретя союзников, снова бросит нам вызов.

Главное препятствие к реализации этой идеи, которая должна была удовлетворить неоспоримые требования нашей безопасности, заключалось в оппозиции самих жителей, которые не желали отделяться от Франции. Не моя обязанность здесь исследовать причины, которые сделали возможным для глубоко германской общины стать столь глубоко привязанной к стране, говорящей на другом языке и обладающей правительством, которое не всегда было добрым и внимательным. В значительной степени это могло быть связано с тем фактом, что все те качества, которые отличают немцев от французов, встречаются в Эльзас-Лотарингии в такой высокой степени, что жители этой страны сформировали — я могу сказать это без страха показаться самонадеянным — аристократию во Франции в отношении мастерства и точности. Они были лучше квалифицированы для службы и более надежны в должности. Заместители в армии, жандармы и гражданские чиновники были из Эльзас-Лотарингии в количествах, совершенно непропорциональных населению этих провинций. Было полтора миллиона немцев, которые знали, как использовать эти добродетели среди народа, у которого есть другие добродетели, но которому не хватает именно этих. Благодаря своему превосходству они пользовались привилегированным положением, которое заставляло их не замечать многих юридических несправедливостей. Характерно, кроме того, для немцев, что каждое племя претендует на какой-то вид превосходства, особенно над своими непосредственными соседями. Пока жители Эльзаса и Лотарингии были французами, Париж с его блеском и величием объединенной Франции стоял за ними; они могли встречать своих собратьев-немцев с сознанием того, что Париж принадлежит им, и таким образом находить причину для своего чувства исключительного превосходства. Я не хочу далее обсуждать причины, по которым каждый охотнее привязывается к большой политической системе, которая дает простор его способностям, чем к разделенной, хотя и родственной нации, такой как существовала ранее по эту сторону Рейна, насколько это касалось эльзасцев. Факт в том, что такая несклонность существовала и что наш долг — преодолеть ее терпением. У нас, как мне кажется, много средств в нашем распоряжении. Мы, немцы, привыкли управлять более доброжелательно, иногда более неуклюже — но в конечном итоге действительно более доброжелательно и гуманно, чем французские государственные деятели. Это достоинство германского характера, которое вскоре обратится к эльзасскому сердцу и станет очевидным. Мы, кроме того, способны предоставить жителям гораздо большую степень общинной и индивидуальной свободы, чем когда-либо позволяли французские институты и традиции.

Если мы понаблюдаем за нынешним движением в Париже (Коммуной), мы обнаружим, что верно для каждого движения, обладающего хоть малейшей стойкостью, что оно содержит в основе зерно смысла, несмотря на все неразумные мотивы, которые прикрепляются к нему, влияя на его отдельных сторонников. Без этого ни одно движение не может достичь даже той степени силы, которую Коммуна проявляет в настоящее время. Это зерно смысла — я не знаю, сколько людей верят в него, но, безусловно, самые умные и лучшие, которые в настоящее время сражаются против своих соотечественников, верят в него — это, говоря кратко, германское муниципальное управление. Если бы Коммуна обладала этим, тогда лучшая часть ее сторонников — я не говорю все — была бы удовлетворена. Мы должны дифференцировать в соответствии с фактами. Ополчение узурпаторов состоит в значительной степени из людей, которым нечего терять. В городе с двухмиллионным населением много так называемых «repris de justice», или, как мы бы сказали, «людей под полицейским надзором», которые проводят в Париже интервал между двумя сроками в тюрьме. Они собираются в городе в значительном количестве и готовы служить беспорядкам и грабежам, где бы это ни было. Именно эти люди придали движению, прежде чем мы изучили его теоретические цели, временами заметный характер, который, казалось, угрожал цивилизации и который, в интересах человечества, я теперь надеюсь, был преодолен. Вполне возможно, конечно, что это может повториться.

В дополнение к этому отребью, которое встречается в больших массах в каждом большом городе, ополчение, о котором я упомянул, состоит из многих приверженцев международной европейской республики. Мне называли цифры, с которыми иностранные нации там представлены, но я помню только, что почти восемь тысяч англичан, как говорят, находятся в Париже ради того, чтобы увидеть реализацию своих планов. Я предполагаю, что эти так называемые англичане — в значительной степени ирландские фении. А еще там много бельгийцев, поляков, приверженцев Гарибальди и итальянцев. Это люди, которые на самом деле не очень заботятся о «Коммуне» и французской свободе. Они ожидают чего-то другого, и их, конечно, не имели в виду, когда я сказал, что в каждом движении есть зерно смысла.

Потребности и пожелания больших французских общин вполне оправданы, учитывая не только их собственное политическое прошлое, которое предоставляет им очень умеренное количество свободы, но и традицию французских государственных деятелей, которые предлагают городам свой самый лучший возможный компромисс с муниципальной свободой. Жители Эльзаса и Лотарингии ощущали эти потребности наиболее сильно благодаря своему германскому характеру, который сильнее французского характера в своих требованиях индивидуальной и муниципальной независимости. Лично я убежден, что мы можем предоставить народу Эльзаса и Лотарингии, с самого начала, более свободный простор в самоуправлении, не подвергая опасности империю в целом. Постепенно это будет расширяться, пока не приблизится к идеалу, когда каждый индивид и каждая община обладают такой свободой, какая вообще совместима с порядком государства в целом. Я считаю долгом разумного государственного управления пытаться достичь этой цели или подойти к ней как можно ближе. И это гораздо легче, с нашими нынешними германскими институтами, чем это когда-либо будет во Франции с французским характером и французской централизованной системой управления. Я верю, поэтому, что с германским терпением и доброжелательностью мы преуспеем в завоевании людей Эльзаса и Лотарингии — возможно, в более короткий промежуток времени, чем люди сегодня ожидают.

Но всегда будут некоторые остаточные элементы, укоренившиеся каждым личным воспоминанием во Франции и слишком старые, чтобы быть пересаженными, или обязательно связанные с Францией материальными интересами. Для них не будет никакой компенсации за разорванные французские узы, или, по крайней мере, никакой в течение некоторого времени. Мы должны, поэтому, не позволять себе верить, что цель уже близка и что Эльзас скоро станет таким же интенсивно немецким по чувству, как Тюрингия. С другой стороны, нам не нужно отказываться от надежды дожить до реализации наших планов, при условии, что мы проживем время, обычно отпущенное человеку.

Проблема того, как подойти к этой задаче, господа, теперь будет в первую очередь касаться вас. Какова должна быть форма нашей непосредственной процедуры? Ибо она, конечно, не должна связывать нас безвозвратно на все будущее. Я просил бы вас не совещаться так, как будто вы собираетесь создать нечто, что будет оставаться в силе вечно. Не стремитесь сформировать определенное представление о будущем, каким, по вашему мнению, оно должно быть по прошествии нескольких десятилетий. Ничье предвидение, я считаю, не может достичь так далеко. Условия ненормальны; они должны были быть такими — вся наша задача была такой — не только в отношении способа вступления во владение Эльзасом, но и в отношении нынешних владельцев. Союз суверенных князей и свободных городов, совершающих завоевание, которое они вынуждены удерживать для своей собственной защиты и которое, следовательно, находится в совместном владении, очень редок в истории. Он на самом деле, я полагаю, уникален, если мы не будем принимать во внимание несколько предприятий некоторых швейцарских кантонов, которые, в конце концов, не намеревались ассимилировать страны, которые они совместно завоевали, а скорее управлять ими как общими провинциями в интересах завоевателей. Учитывая, поэтому, ненормальные условия и нашу ненормальную задачу, мы наиболее особенно призваны остерегаться переоценки проницательности в человеческих делах даже самых дальновидных политиков. Я, со своей стороны, не чувствую себя способным предсказать с уверенностью, какими будут условия в Эльзас-Лотарингии через три года. Чтобы сделать это, нужно было бы иметь глаз, способный пронзить будущее. Все зависит от факторов, чье развитие, поведение и добрая воля находятся вне нашей власти регулирования. То, что мы предлагаем вам, — это лишь попытка найти правильное начало пути, конец которого мы узнаем только тогда, когда нас научат необходимым урокам реальным опытом условий будущего. Позвольте мне просить вас, поэтому, следовать сначала тем же эмпирическим путем, которым следовали правительства, и принимать условия такими, какие они есть, а не такими, какими мы, возможно, хотели бы, чтобы они были. Если у кого-то нет ничего лучшего, чтобы поставить на место того, что ему не совсем нравится, лучше, я полагаю, позволить делам идти своим чередом и сначала удовлетвориться условиями такими, какие они есть. На самом деле союзные правительства совместно взяли эти страны, в то время как их совместное владение и совместное управление, хотя и составляя установленную предпосылку, могут быть изменены в будущем нашими собственными необходимостями и потребностями народа Эльзаса и Лотарингии. Что касается определенной формы, которую предложение может принять когда-нибудь, я искренне призываю вас следовать примеру правительств и отложить свое суждение. Если вы смелее нас в предрешении того, что произойдет, мы с радостью встретим ваши пожелания, поскольку мы должны работать вместе. Осторожность, с которой я объявил вам убеждения союзных правительств, и с которой эти правительства сформировали свои убеждения, является для вас указанием на нашу готовность быть исправленными, если вы предложите нам лучший план, особенно если опыт — даже короткий опыт — доказал бы, что это лучший план.

Когда я объявляю вам о нашей готовности работать рука об руку с вами, вы, я уверен, в равной степени готовы присоединиться к нам в проявлении германского терпения и германской любви ко всем, и особенно к нашим новым соотечественникам, и в стремлении обнаружить и, наконец, достичь правильной цели.

МЫ НИКОГДА НЕ ПОЙДЕМ В КАНОССУ!

May 14, 1872

ПЕРЕВЕЛ Д-Р ЭДМУНД ФОН МАХ [В начале 1872 года германское правительство попыталось достичь мирного взаимопонимания с ультрамонтанской (т. е. католической) партией путем любезных шагов навстречу папе. Кардинал-принц Гогенлоэ-Шиллингсфюрст был назначен послом к Его Святейшеству Папе, у которого спросили, будет ли принц приемлем. Папа ответил отказом и тем самым глубоко задел императора. Когда расходы на этот пост в бюджете обсуждались в рейхстаге, г-н фон Беннигсен выразил надежду, что они будут вычеркнуты из бюджета в будущем, на что Бисмарк ответил следующим образом:]

Я легко могу понять, как может возникнуть идея, что расходы на это посольство стали ненужными, потому что здесь больше не стоит вопрос о защите германских подданных в тех краях. Я, тем не менее, рад, что не было внесено никакого предложения об упразднении этой должности, ибо это было бы нежелательно для правительства.

Обязанности посольства — это отчасти, правда, защита своих соотечественников, но отчасти также посредничество в политических отношениях, которые правительство империи поддерживает с двором, где аккредитован посол. Нет иностранного суверена, уполномоченного нынешним состоянием нашего законодательства осуществлять столь обширные права внутри Германской империи, как папа. Хотя эти права почти равны правам суверена, они не охраняются никакой конституционной ответственностью. Значительная важность, поэтому, придается тому виду дипломатических отношений, которые Германская империя способна поддерживать с главой Римской церкви, который оказывает столь удивительно сильное и, для иностранного суверена, необычное влияние среди нас. Учитывая преобладающие тенденции Католической церкви в настоящее время, я едва ли верю, что какой-либо посол Германской империи преуспел бы в том, чтобы побудить Его Святейшество Папу, посредством самой искусной дипломатии и убеждения, изменить позицию, которую он занял, в принципе, во всех светских делах. Здесь, конечно, не может быть речи о силовых действиях, таких как те, что могут происходить между двумя светскими державами. Ввиду недавно обнародованных доктрин Католической церкви, я считаю невозможным для какой-либо светской власти достичь конкордата, не стирая себя до такой степени и таким образом, который, по крайней мере для Германской империи, неприемлем. Вам не нужно бояться, мы никогда не пойдем в Каноссу, ни фактически, ни в духе.

Тем не менее, я не могу отрицать, что положение империи в отношении ее религиозного мира несколько пошатнулось. Не моя обязанность здесь расследовать мотивы или спрашивать, какая из двух сторон виновата, но защищать статью бюджета. Союзные правительства Германской империи ищут с нетерпением и, в справедливости к своим католическим и евангелическим подданным, усердно средства, которые обеспечат более приятное положение дел, чем нынешнее, и которые сделают это как можно более мирно и без ненужного нарушения религиозных отношений империи. Я сомневаюсь, что это может быть сделано иначе, чем путем законодательства — я имею в виду общее и национальное законодательство, для которого правительствам придется просить помощи рейхстага.

Но вы согласитесь со мной, что это законодательство должно проводиться с большой умеренностью и деликатностью, и с должным уважением к свободе совести каждого. Правительства должны быть осторожны, чтобы избежать всего, что затруднит их задачу, например, ошибок в информации или незнания надлежащих форм, и должны стремиться восстановить свой внутренний мир с нежным уважением к религиозным чувствам, даже тем, которые не разделяются всеми. В этой связи, конечно, необходимо, чтобы Святой Престол был во все времена хорошо информирован о намерениях германских правительств, безусловно, более, чем это было до сих пор. Одной из главных причин нынешнего беспокойства в религиозных делах является, я полагаю, дезинформация, которая дошла до Его Святейшества Папы относительно условий в Германии и намерений германских правительств, и которая была вызвана либо возбуждением, либо неверной окраской, приданной ей злыми мотивами.

Я надеялся, что выбор посла, который обладал полным доверием обеих сторон, будет приветствоваться в Риме, человека, который любит правду и заслуживает доверия, и чей характер и поведение примирительны; короче говоря, человека, подобного хорошо известному князю Церкви, которого Его Величество Император назначил на этот пост. Я надеялся, что этот выбор будет рассматриваться как залог нашего мирного отношения и готовности идти навстречу и послужит мостом к взаимному пониманию. Я надеялся, что это даст заверение, что мы никогда не будем просить у Его Святейшества Папы ничего, кроме того, что князь Церкви, связанный с ним самыми интимными узами, мог бы представить и передать ему, и что формы всегда будут соответствовать тем, которые характеризуют общение одного князя Церкви с другим. Это позволило бы избежать всех ненужных трений в случае, который и без того достаточно сложен.

Многие опасения были выражены как протестантами, так и либералами относительно этого назначения, основанные, я полагаю, на ошибочной интерпретации положения посланника или посла. Посол на самом деле является сосудом, который достигает своей полной ценности только тогда, когда он наполнен инструкциями своего господина. В таких деликатных делах, однако, желательно, чтобы сосуд был приятным и приемлемым и чтобы он был неспособен содержать яды или зелья, не обнаруживая их немедленно, как люди говорили о древних кристаллах. К сожалению, и по причинам, которые еще не были названы, эти намерения Имперского правительства не могли быть выполнены, потому что они встретили резкий отказ со стороны Святого Престола. Я могу правдиво сказать, что такой случай случается нечасто. Когда суверен сделал свой выбор посла, для него принято спрашивать, из вежливости, будет ли посол persona grata у суверена, к которому он будет аккредитован, но получение отрицательного ответа является крайне необычным, ибо оно требует отмены уже сделанного назначения. То, что император может сделать для назначения, он делает до того, как задает вопрос. Другими словами, он сделал назначение до того, как задал вопрос. Отрицательный ответ, следовательно, является требованием, чтобы шаг, однажды сделанный, был отменен, декларация, которая говорит: «Вы сделали неправильный выбор!»

Я был министром иностранных дел около десяти лет и занимался вопросами высшей дипломатии в течение двадцати одного года, и я не ошибаюсь, я полагаю, когда говорю, что это первый и единственный случай в моем опыте, когда на такой вопрос был дан отрицательный ответ. Я знал не раз о сомнениях, выраженных относительно послов, которые прослужили некоторое время, и о дворах, конфиденциально передающих свое пожелание, чтобы было сделано изменение в лице, аккредитованном при них. В каждом случае, однако, двор имел опыт дипломатических отношений с конкретным лицом в течение нескольких лет и был убежден, что он не квалифицирован для защиты хороших отношений, которые он желал поддерживать с нами. Он объяснял, поэтому, самым конфиденциальным и деликатным образом, обычно посредством собственноручного письма от одного суверена к другому, почему он предпринял этот шаг. Такие просьбы редко, если вообще когда-либо, делаются безоговорочно. В недавнее время, как вы знаете, произошло несколько случаев, один из которых, по крайней мере, был очень вопиющим, когда требовался отзыв посла; но, как я сказал, я не помню другого случая, когда послу было отказано, когда он должен был быть назначен вновь. Мои сожаления по поводу этого отказа чрезвычайно остры, но я не оправдан в переводе этих сожалений в чувство досады, ибо в справедливости к нашим католическим согражданам Правительство не должно ослаблять свои усилия в попытках найти пути и средства регулирования разделительной линии между духовной и светской властями. Такое разделение абсолютно необходимо в интересах нашего внутреннего мира, и оно должно быть осуществлено самым деликатным образом и таким образом, который причинит наименьшее оскорбление любой конфессии. Я не буду, поэтому, обескуражен тем, что произошло, но буду продолжать использовать свое влияние на Его Величество Императора с той целью, чтобы для Рима был найден представитель империи, который пользуется доверием обеих властей, если не в равной мере, то, по крайней мере, в мере, достаточной для его обязанностей. Я не могу, конечно, отрицать, что наша задача была решительно затруднена тем, что произошло.

* * * * *

БИСМАРК КАК «ЧЕСТНЫЙ МАКЛЕР»

February 19, 1878

ПЕРЕВЕЛ Д-Р ЭДМУНД ФОН МАХ [Полная победа, которую Россия одержала в турецкой войне, сильно встревожила европейские державы, и в Германии ощущалось большое опасение за безопасность Австрии. Англия тоже была очень обеспокоена, ибо она была недовольна отказом Бисмарка вмешаться в войну. Германское общественное мнение было взбудоражено, и депутат фон Беннигсен присоединился к четырем коллегам в следующей интерпелляции, которую они сделали в рейхстаге 8 февраля: «Желает ли канцлер проинформировать рейхстаг о политической ситуации на Востоке и о позиции, которую Германская империя заняла или намеревается занять в отношении нее?» Интерпелляция была внесена в календарь на 19 февраля, и хотя Бисмарк считал ее несвоевременной, он был готов ответить, чтобы его молчание не было понято превратно.]

Я сначала прошу снисхождения рейхстага, если я не смогу стоять, пока говорю все, что должен сказать. Я не так здоров, как выгляжу.

Что касается вопроса, я не могу отрицать, что я был в сомнении, когда впервые увидел интерпелляцию, не отвечу ли я на нее — ибо ее форма дает мне право ответить на нее «Нет» — но не должен ли я буду сказать «Нет». Не предполагайте, господа, как обычно делают в таких случаях, что причина была в том, что я должен был скрыть многое, что скомпрометировало бы нашу политику или ограничило бы ее нежелательным образом. Напротив, у меня едва ли есть достаточно, чтобы сказать в дополнение к тому, что уже общеизвестно, чтобы побудить меня, по моей собственной инициативе, сделать заявление представителям империи.

Дискуссии в английском парламенте почти исчерпывающе ответили на одну часть вопроса: «Какова политическая ситуация на Востоке в настоящее время?» Если, несмотря на скудость информации, с которой я обращаюсь к вам, я не говорю «Нет», это потому, что я боюсь вывода, что мне есть что скрывать, и потому что такой вывод всегда беспокоит, особенно когда он сопряжен с желанием сделать капитал на моем молчании. Я тем более рад обратиться к вам с полной откровенностью, потому что интерпелляция и способ, которым она была внесена, создали у меня впечатление, что если германская политика желает соответствовать мнению большинства рейхстага — насколько я могу считать недавние комментарии выражением этого мнения — ей остается только продолжать следовать по пути, которым она до сих пор следовала.

Что касается нынешней ситуации, я подозреваю, что вы уже знаете все, что я могу сказать о ней. Вы знаете из прессы и парламентских дебатов в Англии, что в настоящее время на Востоке можно сказать: «Оружие бездействует, и бури войны утихли» — дай Бог, надолго! Перемирие, которое было заключено, предоставляет русской армии непрерывную позицию от Дуная до Мраморного моря, с базой, которой ей не хватало ранее. Я имею в виду крепости возле Дуная. Этот факт, который нигде не отрицается, кажется мне самым важным во всем перемирии. Из русской оккупации исключен, если я начну с севера, четырехугольный кусок, с Варной и Шумлой, простирающийся вдоль берега Черного моря до Батшилы на севере и не совсем до залива Бургас на юге, оттуда вглубь страны примерно до Разграда — довольно точный четырехугольник. Константинополь и полуостров Галлиполи также исключены, те самые два пункта, на независимости которых от России несколько заинтересованных держав делают большой упор.

Предварительным условиям мира предшествовало перемирие, и, рискуя сообщить вам вещи, которые вам уже известны, я тем не менее рассмотрю их, поскольку они ответят на вопрос, затронуты ли в каком-либо из них интересы Германии. Прежде всего, речь идет о создании Болгарии «в границах, определенных большинством болгарского населения, и не меньших, чем указано Константинопольской конференцией».

Разница между этими двумя определениями, полагаю, не имеет достаточного значения, чтобы представлять разумную угрозу миру в Европе. Этнографические сведения, которыми мы располагаем, правда, не являются ни абсолютно достоверными, ни полными, а лучшее, что нам известно, было предоставлено немцами на картах Киперта. Согласно им, национальная граница — граница болгарской национальности — проходит на западе чуть дальше Салоник, вдоль линии, где этнический состав довольно однороден, а на востоке — с возрастающей примесью турецких элементов в направлении Черного моря. Граница же конференции, напротив, насколько ее можно проследить, проходит — начиная от моря — значительно севернее национальной границы, и предполагается создание двух отдельных болгарских провинций. На западе она заходит несколько дальше национальной границы в районы, где присутствует примесь албанских народностей. Устройство Болгарии согласно предварительным условиям было бы схожим с устройством Сербии до эвакуации Белграда и других крепостей; ибо этот первый параграф предварительных условий заканчивается словами: «Османская армия там не останется», и в скобках: «за исключением нескольких мест, подлежащих взаимному соглашению».

Поэтому на державы, подписавшие Парижский трактат 1856 года, возлагается обязанность обсудить и определить те положения, которые там остались открытыми и неопределенными, и прийти к соглашению с Россией, если это возможно, на что я надеюсь.

Затем следуют «Независимость Черногории... а также Румынии и Сербии»; и указания относительно Боснии и Герцеговины, реформы в которых «должны быть аналогичными».

Ничто из этого, я убежден, не затрагивает интересы Германии в такой степени, чтобы мы были оправданы в том, чтобы ставить ради этого под угрозу наши отношения с нашими соседями — нашими друзьями. Мы можем принять то или иное определение без ущерба для наших сфер интересов.

Затем, в пятом параграфе, следует условие относительно военных контрибуций, которое оставляет открытым вопрос, «должны ли они быть денежными или территориальными». Это вопрос, который касается воюющих сторон, поскольку он может быть денежным, и подписавших Парижский мирный договор, поскольку он может быть территориальным, и должен быть решен с их согласия.

Затем следует положение относительно Дарданелл. Оно, я полагаю, вызвало в мире гораздо больше беспокойства, чем это оправдано реальными возможностями любого вероятного исхода. «Его Величество Султан заявляет о своей готовности прийти к соглашению с Его Величеством Императором России с целью обеспечения прав и интересов России в проливах Босфор и Дарданеллы».

Вопрос о Дарданеллах обретает важность, когда речь идет о передаче контроля над ними — ключа к Босфору — в другие руки, нежели прежде, и о решении того, сможет ли Россия по своему усмотрению закрывать и открывать Дарданеллы. Все остальные условия могут относиться только к мирному времени, ибо в более важные времена войны вопрос всегда будет сводиться к тому, находится ли обладатель ключа от Дарданелл в союзе с теми, кто живет за пределами или внутри Дарданелл, с Россией или с противниками России, или зависит от них. В случае войны, я полагаю, никакое условие, которое может быть принято, не будет иметь того значения, которого опасаются люди, при условии, что в мирное время Дарданеллы находятся во владении людей, полностью независимых от России. Для народов на берегах Средиземного моря может быть интересно знать, будет ли российскому Черноморскому флоту разрешено в мирное время проходить через Дарданеллы и показываться у их берегов. Если же он там показывается, я бы сделал вывод о мире, как о хорошей погоде по барометру; когда он отходит и тщательно скрывается, тогда пора подозревать, что сгущаются тучи. Поэтому вопрос о том, разрешать ли военным кораблям проходить через Дарданеллы в мирное время, хотя отнюдь не маловажный, по моему разумению, недостаточно важен, чтобы воспламенить Европу.

Вопрос о том, перейдет ли владение Дарданеллами к другим собственникам, совершенно иной. Однако он представляет собой предположительную возможность, которую нынешняя ситуация, я полагаю, не предусматривает, и по поводу которой я, следовательно, не буду высказывать никакого мнения. Моя единственная забота в настоящее время — дать приблизительное определение, насколько я могу, тех весомых интересов, которые могут привести к новой войне после того, как русско-турецкая война будет фактически завершена. По этой причине я считаю важным подтвердить, что условия мира относительно Дарданелл значат меньше для военных кораблей, чем для торгового флота. Преимущественный интерес Германии на Востоке требует, чтобы водные пути, проливы, а также Дунай от Черного моря вверх по течению, оставались такими же свободными и открытыми для нас, как и до сих пор. Я скорее полагаю, что мы, безусловно, добьемся этого, ибо, по сути, это никогда даже не ставилось под сомнение. Официальное сообщение по этому пункту, которое я получил из Санкт-Петербурга, просто ссылается на существующие условия Парижского трактата. Ничто не поставлено под угрозу; наше положение не может быть ни хуже, ни лучше, чем оно было.

Интерес, который мы имеем в лучшем управлении христианской нацией и в гарантиях против тех актов насилия, которые время от времени происходили под турецким владычеством, обеспечивается вышеупомянутыми соглашениями. И это второй интерес, который Германия имеет во всем этом деле. Он менее прямой, но продиктован гуманностью.

Остальная часть предварительных условий состоит — я не скажу из фраз, ибо это официальный документ — но она не имеет отношения к нашему нынешнему обсуждению.

Этими объяснениями я ответил, насколько мог, на первую часть интерпелляции относительно нынешнего положения дел на Востоке, и боюсь, господа, что я не сказал ничего нового никому из вас.

Другие части вопроса касаются позиции, которую Германия заняла или намеревается занять ввиду ныне существующих условий и нововведений.

Что касается позиции, которую мы уже заняли, я не могу сейчас дать вам никакой информации, ибо официально мы получили документы, на которые я ссылался, лишь очень короткое время назад, я могу сказать буквально только с сегодняшнего утра. То, что мы знали заранее, в целом соответствовало этим документам, но не было такого характера, чтобы сделать возможными официальные шаги. Это состояло из частных сообщений, которыми мы были обязаны любезности других правительств.

Официальные шаги, следовательно, еще не были предприняты и были бы преждевременными ввиду конференции, которая, я надеюсь, не за горами. Вся эта информация будет тогда доступна, и мы будем в состоянии обменяться мнениями по этим вопросам. Любые изменения, следовательно, условий 1856 года должны будут быть санкционированы. Если они не будут, результатом не обязательно станет новая война, но положение дел, которого, я думаю, все державы Европы имеют веские причины избегать. У меня почти возникает искушение назвать это превращением дел в болото. Предположим, что на конференции не удается достичь соглашения о том, что должно быть сделано, и что державы, которые имеют главный интерес в противодействии российским условиям, скажут: «В данный момент нам не с руки воевать из-за этих вопросов, но мы не согласны с вашими договоренностями и оставляем за собой право на решение» — не создало бы это положение дел, которое не может быть приятным даже России? Российская политика справедливо говорит: «Мы не желаем подвергать себя необходимости турецкой кампании каждые десять или двадцать лет, ибо это утомительно, напряженно и дорого». Но российская политика, с другой стороны, не может желать заменить эту турецкую опасность англо-австрийской запутанностью, повторяющейся каждые десять или двадцать лет. Поэтому я придерживаюсь мнения, что Россия в равной степени с другими державами заинтересована в достижении соглашения сейчас, а не в откладывании его на какое-то будущее и, возможно, менее удобное время.

То, что Россия могла бы пожелать принудить другие державы войной санкционировать изменения, которые она считает необходимыми, я считаю выходящим за пределы вероятности. Если бы она не смогла получить санкцию других подписантов пунктов 1856 года, она бы, я полагаю, удовлетворилась мыслью «Beati possidentes» (счастливы владеющие). Тогда возник бы вопрос, готовы ли те, кто недоволен российскими соглашениями и имеет на кону реальные и материальные интересы, вести войну, чтобы принудить Россию уменьшить свои требования или отказаться от некоторых из них. Если бы им удалось принудить Россию отказаться от большего, чем она могла вынести, они сделали бы это с риском оставить в России, когда войска вернутся домой, чувство, подобное тому, что было в Пруссии после договоров 1815 года, затяжное чувство, что дела на самом деле не улажены и что придется предпринять еще одну попытку.

Если бы этого можно было достичь войной, пришлось бы рассматривать в качестве цели этой войны изгнание России из болгарских крепостей, которые она в настоящее время занимает, и с ее позиции, которая, несомненно, угрожает Константинополю — хотя она не дала никаких признаков желания занять этот город. Те, кто совершил бы это победоносной войной, должны были бы тогда взять на себя ответственность за решение того, что делать с этими странами европейской Турции. То, что они были бы готовы просто восстановить турецкое правление в полном объеме после всего сказанного и определенного на конференции, я считаю очень маловероятным. Они были бы, следовательно, обязаны сделать какое-то распоряжение, которое не могло бы сильно отличаться в принципе от того, что предлагается сейчас. Оно могло бы отличаться по географическому охвату и по степени независимости, но я не верю, что Австро-Венгрия, например, ближайший сосед, была бы готова принять все наследство нынешнего российского завоевания и нести ответственность за будущее этих славянских стран, либо включив их в состав государства Венгрии, либо установив их в качестве зависимых территорий. Я не верю, что это цель, которой Австрия может сильно желать ввиду своих собственных славянских подданных. Она не может желать быть редактором будущего на Балканском полуострове, как ей пришлось бы быть, если бы она одержала победу.

Я упоминаю все эти возможности, в которые я не верю, ради того, чтобы доказать, насколько незначительной кажется разумная вероятность европейской войны. Разумно не вероятно, чтобы больший или меньший размер зависимого государства — если только условия не были совершенно невыносимыми — побудил две соседние и дружественные державы начать разрушительную европейскую войну с холодной кровью! Кровь будет холоднее, уверяю вас, когда мы наконец соберемся вместе на конференции.

Именно для того, чтобы встретить эти возможности, идея конференции была впервые предложена правительством Австро-Венгрии. Мы с самого начала были готовы принять ее, и мы были почти первыми, кто это сделал. Относительно выбора места, где должна состояться конференция, возникли трудности, которые я считаю несоразмерными значимости всего дела. Но даже в этом направлении мы не выдвигали возражений и заявили, что удовлетворены местами, которые были упомянуты. Это были Вена, Брюссель, Баден-Баден, Висбаден, Вильдбад, место в Швейцарии — я должен, однако, сказать, что Вильдбад не был упомянут никем, кроме самого себя. Штутгарт также был упомянут. Любое из этих мест было бы для нас приемлемым. Сейчас кажется — если я правильно информирован, а решение должно быть принято через несколько дней, — что выбор падет на Баден-Баден. Наш интерес, который разделяют те державы, с которыми мы вели переписку, заключается в скорейшем созыве конференции независимо от выбора места, что для нас малосущественно. Что касается мест в Германии, я не высказывал никакого мнения, кроме того, что на немецкой земле председательство должно быть немецким. Это мнение нигде не встретило возражений. После всеобщего принятия этого принципа от людей, посланных для участия в этой конференции, будет зависеть, нужно ли его придерживаться по соображениям целесообразности. Лично я верю, что конференция обеспечена, и ожидаю, что она состоится в первой половине следующего марта. Было бы желательно, чтобы конференция состоялась раньше — и неопределенность относительно нее закончилась. Но прежде чем державы присоединятся к конференции, они, естественно, желают обмена мнениями друг с другом; а связи с театром военных действий действительно очень медленные. Задержка сообщений, которые достигли нас, была и остается объяснимой задержкой, с которой приходят новости с театра военных действий. Подозрение, которое некоторое время ощущалось в прессе, что эта задержка была преднамеренной, становится необоснованным, когда понимаешь, что продвижение российской армии после 30 января было следствием условий перемирия и не составляло использования удобного момента. Границы, в пределах которых российская армия расположена сегодня, — это линии демаркации, прямо упомянутые в перемирии. Я не верю ни в какую преднамеренную задержку откуда бы то ни было; напротив, я уверен в добрых намерениях повсюду поскорее отправить представителей на конференцию. Мы, безусловно, сделаем свою часть в меру наших способностей.

Я теперь перехожу к самой трудной части — извините, если я пока останусь сидеть — я перехожу к самой трудной части поставленной передо мной задачи, объяснению, насколько это возможно, позиции, которую Германия должна занять на конференции. В этой связи вы не будете ожидать от меня ничего, кроме общих указаний нашей политики. Ее программу господин фон Беннигсен развил перед вами ясно и всесторонне, почти более того, чем позволяют мне мои силы в настоящий момент.

Когда со многих сторон к нам предъявлялось требование — конечно, ни от одного правительства, а только от голосов в прессе и других доброжелательных советчиков — чтобы мы определили нашу политику с самого начала и навязали ее другим правительствам в какой-то форме, я должен сказать, что это кажется мне газетной дипломатией, а не дипломатией государственного деятеля.

Позвольте мне сразу объяснить вам трудность и невозможность такого курса. Если бы мы выразили определенную программу, которой мы были бы обязаны следовать, когда мы объявили ее официально и открыто не только перед вами, но и перед всей Европой, не поставили бы мы тогда премию на спорность всех тех, кто считал нашу программу не благоприятной для себя!

Мы также сделали бы роль посредничества на конференции, которую я считаю очень важной, почти невозможной для нас самих, потому что каждый с меню немецкой политики в руках мог бы сказать нам: «Немецкое посредничество может зайти только так далеко; оно может сделать это, а этого оно сделать не может». Вполне возможно, что свободная рука, которую сохранила Германия, и неопределенность решений Германии не были без влияния на сохранение мира до сих пор. Если вы разыгрываете немецкую карту, выкладывая ее на стол, каждый знает, как приспособиться к ней или как избежать ее. Такой курс непрактичен, если вы хотите сохранить мир. Урегулирование мира не состоит, я полагаю, в том, чтобы мы играли роль арбитра, говоря: «Должно быть так, и за этим стоит вес Германской империи». Мир достигается, я думаю, более скромно. Не натягивая сравнение, которое я цитирую из нашей повседневной жизни, он больше походит на поведение честного маклера, который действительно хочет совершить сделку.

Пока мы следуем этой политике, мы в состоянии спасти державу, у которой есть тайные желания, от неловкости встречи с отказом или неприятным ответом от ее — позвольте сказать — конгрессного противника. Если мы одинаково дружелюбны с обоими, мы можем сначала прозондировать одного, а затем сказать другому: «Не делайте этого, попробуйте уладить дела таким образом». Это помощь в делах, которую следует высоко ценить. У меня есть опыт многих лет в таких делах, и мне часто приходилось убеждаться, что когда двое остаются одни, нить обрывается чаще и не подбирается из-за ложного стыда. Момент, когда ее можно было подобрать, проходит, люди расходятся в молчании и раздражены. Если же присутствует третье лицо, он может подобрать нить без лишних слов и снова свести двоих, когда они расстались. Это функция, о которой я думаю и которая соответствует дружественным отношениям, в которых мы живем с нашими дружелюбными соседями вдоль наших обширных границ. Это, более того, соответствует союзу между тремя императорскими дворами, который существует пять лет, и близости, которой мы наслаждаемся с Англией, еще одной из держав, главным образом заинтересованных в этом деле. Что касается Англии, мы находимся в счастливом положении, не имея никаких конфликтующих интересов, за исключением, возможно, некоторых торговых соперничеств или мимолетных досад. Последних нельзя избежать, но нет абсолютно ничего, что могло бы привести две трудолюбивые и миролюбивые нации к войне. Я счастливо верю, поэтому, что мы можем быть посредником между Англией и Россией, так же как я знаю, что мы являемся таковым между Австрией и Россией, если они не смогут договориться по своей собственной воле.

Союз трех императоров, если кто-то желает называть его так, хотя его обычно называют договором, не основан на каких-либо письменных обязательствах, и ни один из трех императоров не может быть переголосован двумя другими. Он основан на личной симпатии между тремя правителями, на личном доверии, которое они питают друг к другу, и на личных отношениях, которые в течение многих лет существовали между ведущими министрами всех трех империй.

Мы всегда избегали формирования большинства из двух против одного, когда было различие во мнениях между Австрией и Россией, и мы никогда определенно не принимали сторону одного из них, даже если наши собственные желания влекли нас сильнее в этом направлении. Мы воздерживались от этого из страха, что связь может оказаться недостаточно прочной в конце концов. Она, безусловно, не может быть настолько прочной, чтобы могла побудить одну из этих великих держав пренебречь своими собственными бесспорно национальными интересами ради того, чтобы быть любезной. Это жертва, которую ни одна великая держава не делает pour les beaux yeux (ради прекрасных глаз) другой. Такую жертву она делает только тогда, когда аргументы заменяются намеками на силу. Тогда может случиться, что великая держава скажет: «Я ненавижу делать эту уступку, но я ненавижу еще больше воевать с такой сильной державой, как Германия. Все же я запомню это и сделаю пометку». Примерно так воспринимаются такие вещи. И это приводит меня к необходимости решительно противостоять всем преувеличенным требованиям, предъявляемым к посредничеству Германии. Позвольте мне заявить, что они исключены, пока я имею честь быть советником Его Величества.

Я знаю, что, говоря это, я разочаровываю множество ожиданий, возникших в связи с сегодняшними откровениями, но я не придерживаюсь мнения, что мы должны идти путем Наполеона и пытаться быть, если не арбитром, то по крайней мере школьным учителем Европы.

У меня здесь вырезка, данная мне сегодня из Allgemeine Zeitung, которая содержит примечательную статью под названием «Политика Германии в решающий час». Эта статья требует в качестве необходимого допущение третьей державы к союзу Англии и Австрии. Это означает, что мы примем участие с Англией и Австрией и лишим Россию кредита добровольного совершения уступок, на которые она может быть готова пойти в интересах европейского мира. Я не сомневаюсь, что Россия пожертвует ради мира в Европе всем, что позволяют ее чувство национальности и ее собственные интересы, а также интересы восьмидесяти миллионов русских. Это действительно излишне говорить. А теперь, пожалуйста, предположите, что мы последовали совету господ, которые думают, что мы должны играть роль арбитра — у меня здесь другая статья из берлинской газеты под названием «Роль Германии как арбитра» — и что мы заявили России в какой-то вежливой и дружелюбной форме: «Мы были друзьями, это правда, сотни лет, Россия всегда была верна нам, когда мы были в затруднениях, но теперь все иначе. В интересах Европы, как полицейские Европы, как своего рода мировые судьи, мы должны делать то, что нас просят, мы больше не можем сопротивляться требованиям Европы...», что было бы результатом?

Есть значительное число русских, которые не любят Германию и которые, к счастью, сейчас не у руля, но которые не были бы несчастны, если бы их туда призвали. Что сказали бы они своим соотечественникам, они и, возможно, другие государственные деятели, которые в настоящее время еще не являются открыто враждебными к нам? Они сказали бы: «С какими жертвами крови, людей и денег мы не завоевали позицию, которая веками была идеалом российских амбиций! Мы могли бы удержать ее против тех противников, которые могут иметь реальный интерес в борьбе с ней. Это была не Австрия, с которой мы жили в умеренно близких отношениях некоторое время, это была не Англия, которая обладает открыто признанными контринтересами к нашим — нет, это был наш близкий друг Германия, которая вытащила за нашей спиной не свой меч, а кинжал, хотя мы могли бы ожидать от нее услуг в ответ на оказанные услуги, и хотя она не имеет интересов на Востоке».

Примерно такими были бы фразы, и это была бы тема, которую мы услышали бы в России. Эта картина, которую я нарисовал преувеличенными линиями — но русские ораторы тоже преувеличивают — соответствует истине. Мы, однако, никогда не возьмем на себя ответственность жертвовать верной дружбой великой нации, проверенной поколениями, ради минутного искушения играть роль судьи в Европе.

Поставить под угрозу дружбу, которая, к счастью, связывает нас с большинством европейских государств, а в настоящий момент со всеми — ибо стороны, которым она бельмо на глазу, не у власти, — поставить под угрозу, говорю я, эту дружбу с одним другом, чтобы угодить другому, когда мы как немцы не имеем прямых интересов, и покупать мир других ценой собственного, или, говоря со студентами, подменять на дуэли — такие вещи можно делать, когда рискуешь только своей собственной жизнью, но я не могу делать их, когда я должен советовать Его Величеству Императору относительно политики великого государства сорока миллионов человек в сердце Европы. С этой трибуны я поэтому беру на себя смелость сказать очень определенное «Нет» всем таким инсинуациям и предложениям. Я ни при каких условиях не сделаю ничего подобного; и ни одно правительство, никто из тех, кто прежде всего заинтересован, не выдвигал никаких таких требований. Германия, как заметил предыдущий оратор, выросла до новых обязанностей по мере того, как она стала сильнее. Но даже если мы способны бросить большую вооруженную силу на весы европейской политики, я не считаю кого-либо оправданным в совете императору и князьям (которые должны были бы обсудить этот вопрос в бундесрате, если бы мы пожелали вести наступательную войну) обратиться к доказанной готовности нации предложить кровь и деньги для войны. Единственная война, которую я готов советовать императору, — это война для защиты нашей независимости за рубежом и нашего союза дома, или для защиты тех наших интересов, которые настолько ясны, что мы поддерживаемся, если настаиваем на них, не только единогласным голосованием бундесрата, которое необходимо, но и неразделенным энтузиазмом всей немецкой нации.

SALUS PUBLICA — ЕДИНСТВЕННАЯ ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА БИСМАРКА

February 24, 1881

ПЕРЕВЕЛ ЭДМУНД ФОН МАХ, ДОКТОР ФИЛОСОФИИ [24 февраля 1881 года обсуждался бюджет империи на предстоящий год. Представитель, господин Рихтер, воспользовался этой возможностью, чтобы атаковать внутреннюю политику канцлера в ее целостности. Он испытывал большое беспокойство по поводу растущей власти канцлера и призвал своих либеральных коллег остановить этот поток и обуздать власть канцлера. «Только если это будет сделано, великие дарования, которые отличают канцлера, продолжат быть плодотворными для Германии. Если это невозможно, и если мы продолжим идти так, как шли, канцлер погубит себя, и он погубит страну». Князь Бисмарк ответил:]

Замечания предыдущего оратора едва коснулись обсуждаемого предмета, бюджета, с тех пор как я здесь. Следовательно, я избавлен, полагаю, от добавления чего-либо к тому, что сказал министр финансов. Предыдущий оратор в основном занимался критикой моей личности. Количество раз, которое слово «канцлер» появляется в его речи по отношению к общему количеству слов, достаточно оправдывает мое утверждение. Что ж, я не знаю, в чем польза этой критики, если не для того, чтобы наставлять меня и воспитывать меня. Но я на шестьдесят шестом году жизни и на двадцатом году пребывания в должности — во мне не будет многого, что можно улучшить. Вам придется использовать меня таким, какой я есть, или оттолкнуть меня. Я, со своей стороны, никогда не делал попытки воспитывать достопочтенного господина Рихтера — я не думаю, что призван делать это; также я не стремился вытеснить его из сферы его деятельности — у меня не было бы средств сделать это, да и не желаю я этого. Но я верю, что ему в свою очередь не хватит средств вытеснить меня с моей позиции. Сможет ли он сжать меня и ограничить меня, как к концу своей речи он сказал, что было бы желательно, я не знаю. Я, однако, искренне благодарен ему за беспокойство, которое он выразил о моем здоровье. К сожалению, если я хочу исполнять свой долг, я не могу так заботиться о себе, как господин Рихтер считает желательным — мне придется рисковать своим здоровьем.

Когда он сказал, что каждое зло, беспокоящее нас, даже процентная ставка и я не знаю что еще, основано на неопределенности наших условий, и когда он процитировал слова коллеги о «безнадежной путанице» — ну, господа, тогда я должен повторить то, что сказал в другом месте и в присутствии достопочтенного господина Рихтера: Сравните и посмотрите вокруг себя в других странах! Если наши условия с их упорядоченной деятельностью и их обеспеченным будущим дома и за рубежом составляют «безнадежную путаницу», как мы охарактеризуем условия многих других стран? Я не вижу ни в одной европейской стране состояния безопасности и обеспеченного взгляда в будущее, подобного тому, что преобладает в Германской империи. Я уже говорил по прежнему случаю, что моя позиция как министра иностранных дел делает невозможным для меня быть конкретным. Но каждый, кто будет следить за моими замечаниями с картой в руках и знанием истории за последние двадцать лет, должен будет сказать, что я прав. Я не знаю, в чем польза этих преувеличений о «безнадежной путанице» и «недостатке уверенности и неопределенности будущего». Никто в стране не верит в это; и разве это не главное? Люди в стране прекрасно знают, как они живут, и все, кому живется не так, как они хотят, рады винить в этом правительство. Когда кандидат выдвигается на выборы и говорит им: «Правительство — или, цитируя предыдущего оратора, — канцлер виноват во всем этом», он может найти много доверчивых людей, но в большинстве он найдет людей, которые скажут: «У канцлера, конечно, есть свои недостатки и изъяны» — но большинство людей не будут убеждены, что я виноват во всем. Я нахожусь в этом отношении как император Наполеон двенадцать лет и более назад, которого обвиняли не в его собственной стране, а в Европе, как причину всех зол, от Татарии до Испании, и он был не таким уж плохим существом, как о нем говорили — могу ли я также претендовать на пользу этого сомнения с господином Рихтером? Я тоже не так плох, как меня малюют. Его атака на меня, более того, если он остановится, чтобы поразмыслить, в значительной степени направлена не против меня лично или против той части моей деятельности, в которой я обладаю свободой действий, нет — она направлена прежде всего против конституции Германской империи. Конституция Германской империи не знает другого ответственного должностного лица, кроме канцлера. Я мог бы утверждать, что моя конституционная ответственность не идет ни в какое сравнение с той, которая фактически возложена на меня; и я мог бы сделать вещи немного проще и сказать: «Я не имею ничего общего с внутренней политикой империи, ибо я только исполнительный чиновник императора». Но я не буду делать этого. С самого начала я принял ответственность, а также обязательство защищать решения бундесрата, при условии, что я могу примирить их со своей ответственностью, даже если я окажусь там в меньшинстве. Эту ответственность я приму так, как ее понимает общественное мнение. Никто, однако, не может нести ответственность за действия и решения, не являющиеся его собственными. Никакая ответственность не может быть навязана кому-либо — да и имперская конституция не намеревалась делать это — за действия, которые не зависят от его собственной свободной воли и к которым он может быть принужден. Ответственное лицо, следовательно, должно обладать полной независимостью и свободой в сфере своей ответственности. Если он этого не имеет, вся ответственность прекращается; и я не знаю, на чьих плечах она будет покоиться — что касается империи, она исчезла полностью.