«Советы и максимы»

Та умственная пустота и бесплодие души, о которых я упоминал, ответственны за еще одно несчастье. Когда люди лучшего класса образуют общество для продвижения какой-то благородной или идеальной цели, результатом почти всегда является то, что бесчисленная толпа человечества тоже набивается туда, как она всегда делает везде, как паразиты — их цель состоит в том, чтобы попытаться избавиться от скуки или какого-то другого дефекта своей природы; и за все, что может это осуществить, они хватаются сразу, без малейшего разбора. Некоторые из них проскользнут в это общество или протолкнутся туда, а затем либо вскоре разрушат его вовсе, либо изменят его настолько, что в конце концов оно будет иметь цель, прямо противоположную той, что была у него вначале.

Это не единственная точка зрения, с которой можно рассматривать социальный импульс. В холодные дни люди умудряются получить некоторое тепло, сбиваясь в кучу; и вы можете согреть свой ум таким же образом — приведя его в контакт с другими. Но человек, у которого много интеллектуального тепла внутри, не будет нуждаться в таких ресурсах. Я написал небольшую басню, иллюстрирующую это: ее можно найти в другом месте. 17 Как общее правило, можно сказать, что общительность человека находится почти в обратной пропорции к его интеллектуальной ценности: сказать, что «такой-то» очень необщителен, почти равносильно тому, чтобы сказать, что он человек больших способностей.

Примечание -->

17 (возврат) [Примечание переводчика. Отрывок, на который ссылается Шопенгауэр, находится в Parerga: том ii. § 413 (4-е издание). Басня о неких дикобразах, которые сбились в кучу ради тепла в холодный день; но так как они начали колоть друг друга своими иглами, они были вынуждены разойтись. Однако холод снова согнал их вместе, когда произошло то же самое. Наконец, после многих поворотов сбивания в кучу и расхождения, они обнаружили, что им будет лучше всего, оставаясь на небольшом расстоянии друг от друга. Точно так же потребность в обществе сгоняет человеческих дикобразов вместе — только для того, чтобы быть взаимно оттолкнутыми многими колючими и неприятными качествами их природы. Умеренное расстояние, которое они, наконец, обнаруживают как единственное терпимое условие общения, — это кодекс вежливости и хороших манер; и тем, кто его нарушает, грубо говорят — английской фразой — «держаться на расстоянии». При таком устройстве взаимная потребность в тепле удовлетворяется лишь очень умеренно, — но зато люди не получают уколов. Человек, у которого есть некоторое тепло внутри, предпочитает оставаться снаружи, где он не будет ни колоть других людей, ни получать уколы сам.]

Одиночество вдвойне выгодно такому человеку. Во-первых, оно позволяет ему быть с самим собой, а во-вторых, оно предотвращает его пребывание с другими — преимущество огромного значения; ибо сколько принуждения, раздражения и даже опасности во всяком общении с миром. Tout notre mal, говорит Лабрюйер, vient de ne pouvoir être seul. Это действительно очень рискованная, более того, фатальная вещь — быть общительным; потому что это означает контакт с натурами, подавляющее большинство которых морально плохи, а интеллектуально тупы или извращены. Быть необщительным — значит не заботиться о таких людях; и иметь достаточно в самом себе, чтобы обойтись без необходимости в их компании, — это большая удача; потому что почти все наши страдания проистекают из необходимости иметь дело с другими людьми; и это разрушает душевный покой, который, как я сказал, стоит вторым после здоровья в элементах счастья. Душевный покой невозможен без значительной доли одиночества. Киники отказались от всякой частной собственности, чтобы достичь блаженства не иметь ничего, что могло бы их беспокоить; и отказаться от общества с той же целью — самое мудрое, что может сделать человек. Бернарден де Сен-Пьер сделал очень отличное и уместное замечание, что быть умеренным в отношении пищи — средство для здоровья; в отношении общества — средство для спокойствия — la diète des ailmens nous rend la santé du corps, et celle des hommes la tranquillité de l'âme. Быть вскоре в дружеских или даже нежных отношениях с одиночеством — это как выиграть золотую шахту; но это не то, что может сделать каждый. Главная причина социального общения — взаимная потребность; и как только она удовлетворена, скука снова гонит людей вместе. Если бы не эти две причины, человек, вероятно, предпочел бы оставаться один; хотя бы потому, что одиночество — единственное условие жизни, которое дает полный простор тому чувству исключительной важности, которое каждый человек имеет в собственных глазах, — как если бы он был единственным человеком в мире! чувство, которое в толчее и давлении реальной жизни вскоре съеживается до нуля, получая на каждом шагу болезненный démenti. С этой точки зрения можно сказать, что одиночество — исходное и естественное состояние человека, где, подобно другому Адаму, он так счастлив, как позволяет его природа.

Но все же, разве у Адама не было отца или матери? Есть другой смысл, в котором одиночество не является естественным состоянием; ибо при входе в мир человек обнаруживает себя с родителями, братьями, сестрами, то есть в обществе, а не один. Соответственно, нельзя сказать, что любовь к одиночеству — исходная характеристика человеческой природы; это скорее результат опыта и размышления, а они, в свою очередь, зависят от развития интеллектуальной силы и возрастают с годами.

Вообще говоря, общительность находится в обратной пропорции к возрасту. Маленький ребенок издает жалобный крик испуга, если его оставляют одного всего на несколько минут; а позже быть запертым в одиночестве — большое наказание. Молодые люди быстро сходятся друг с другом; только немногие из них, обладающие благородством ума, рады время от времени побыть одни; — но проводить так весь день было бы неприятно. Взрослый человек легко может это сделать; ему не составляет труда быть много одному, и это становится все менее и менее обременительным по мере того, как он продвигается в годах. Старик, который пережил всех своих друзей и либо равнодушен, либо мертв к удовольствиям жизни, находится в своей родной стихии в одиночестве; и в отдельных случаях особая склонность к уединению и замкнутости всегда будет прямо пропорциональна интеллектуальным способностям.

Ибо эта склонность, как я сказал, не является чисто естественной; она не возникает как прямая потребность человеческой природы; это скорее эффект опыта, через который мы проходим, продукт размышления о том, каковы наши потребности на самом деле; проистекающий, более всего, из прозрения, которого мы достигаем относительно жалкого материала, из которого сделано большинство людей, смотрите ли вы на их мораль или их интеллект. Худшее из всего этого то, что в индивиде моральные и интеллектуальные недостатки тесно связаны и играют друг другу на руку, так что получаются всевозможные неприятные результаты, которые делают общение с большинством людей не только неприятным, но и невыносимым. Поэтому, хотя мир содержит много вещей, которые совершенно плохи, худшая вещь в нем — общество. Даже Вольтер, этот общительный француз, был вынужден признать, что везде полно людей, с которыми не стоит разговаривать: la terre est couverte de gens qui ne méritent pas qu'on leur parle. И Петрарка приводит похожую причину для желания быть одному — эта нежная душа! столь сильная и постоянная в своей любви к уединению. Потоки, равнины и леса хорошо знают, говорит он, как он пытался избежать извращенных и глупых людей, которые сбились с пути на небеса:—

Cercato ho sempre solitaria vita (Le rive il sanno, e le campagne e i boschi) Per fuggir quest' ingegni storti e loschi Che la strada del ciel' hanno smarrita.

Он продолжает ту же линию в той восхитительной книге своей, De Vita Solitaria, которая, кажется, подала Циммерману идею его знаменитой работы об «Одиночестве». Именно вторичный и косвенный характер любви к уединению, на который намекает Шамфор в следующем отрывке, изложенном в его саркастической манере: On dit quelquefois d'un homme qui vit seul, il n'aime pas la société. C'est souvent comme si on disait d'un homme qu'il n'aime pas la promenade, sous le pretexte qu'il ne se promène pas volontiers le soir dans le forêt de Bondy.

Вы найдете похожее чувство, выраженное персидским поэтом Саади в его «Саду роз». «С того времени, — говорит он, — мы распрощались с обществом, предпочитая путь уединения; ибо в одиночестве есть безопасность». Ангелус Силезиус, 18 очень кроткий и христианский писатель, признается в том же чувстве на своем собственном мифическом языке. Ирод, говорит он, — общий враг; и когда, как с Иосифом, Бог предупреждает нас об опасности, мы бежим из мира в одиночество, из Вифлеема в Египет; иначе нас ждут страдания и смерть!—

Herodes ist ein Feind; der Joseph der Verstand, Dem machte Gott die Gefahr im Traum (in Geist) bekannt; Die Welt ist Bethlehem, Aegypten Einsamkeit, Fleuch, meine Seele! fleuch, sonst stirbest du vor Leid.

Примечание -->

18 (возврат) [Примечание переводчика. Ангелус Силезиус, псевдоним Иоганна Шеффлера, врача и поэта-мистика семнадцатого века (1624-77).]

Джордано Бруно также объявляет себя другом уединения. Tanti uomini, говорит он, che in terra hanno voluto gustare vita celeste, dissero con una voce, "ecce elongavi fugiens et mansi in solitudine" — те, кто в этом мире желал предвкушения божественной жизни, всегда провозглашали в один голос:

Вот, я удалился бы, скитаясь, и остался бы в пустыне.

Примечание -->

19 (возврат) [Псалмы, lv. 7.]

И в работе, из которой я уже цитировал, Саади говорит о себе: «В отвращении к моим друзьям в Дамаске я удалился в пустыню вокруг Иерусалима, чтобы искать общества зверей в поле». Короче говоря, то же самое было сказано всеми, кого Прометей вылепил из лучшей глины. Какое удовольствие они могли найти в компании людей, с которыми их единственная общая почва — это только то, что есть самого низкого и наименее благородного в их собственной природе — та часть их, которая банальна, тривиальна и вульгарна? Что им нужно от людей, которые не могут подняться на более высокий уровень и для которых не остается ничего, кроме как тянуть других вниз к своему? ибо это то, к чему они стремятся. Это аристократическое чувство лежит в основе этой склонности к уединению и одиночеству.

Негодяи всегда общительны — как жаль! и главный признак того, что в характере человека есть хоть какое-то благородство, — это малое удовольствие, которое он получает от компании других. Он все больше предпочитает одиночество и с течением времени начинает видеть, что, за немногими исключениями, мир не предлагает выбора, кроме одиночества с одной стороны и вульгарности с другой. Это может прозвучать как жесткое утверждение; но даже Ангелус Силезиус, со всеми своими христианскими чувствами кротости и любви, был вынужден признать правдивость этого. Как бы болезненно ни было одиночество, говорит он, будьте осторожны, чтобы не быть вульгарными; ибо тогда вы можете найти пустыню везде:—

Die Einsamkeit ist noth: doch sei nur nicht gemein, So kannst du überall in einer Wüste sein.

Естественно для великих умов — истинных учителей человечества — мало заботиться о постоянной компании других; так же мало, как школьный учитель заботится о том, чтобы присоединиться к играм шумной толпы мальчишек, которые окружают его. Миссия этих великих умов — вести человечество через море заблуждений к гавани истины — вытащить его из темных бездн варварской вульгарности к свету культуры и утонченности. Люди великого интеллекта живут в мире, не принадлежа ему по-настоящему; и поэтому с самых ранних лет они чувствуют, что между ними и другими людьми есть заметная разница. Но только постепенно, с течением лет, они приходят к ясному пониманию своего положения. Их интеллектуальная изоляция затем подкрепляется фактическим уединением в их образе жизни; они не позволяют приблизиться никому, кто не освободился в некоторой степени от преобладающей вульгарности.

Из сказанного очевидно, что любовь к одиночеству — не прямой, исходный импульс в человеческой природе, а скорее нечто вторичное и постепенно растущее. Это более отличительная черта благородных умов, развитая не без некоторого преодоления естественных желаний, и время от времени в фактическом противостоянии побуждениям Мефистофеля — призывающего вас променять угрюмое и разрушающее душу одиночество на жизнь среди людей, на общество; даже худшее, говорит он, даст чувство человеческого товарищества:—

Hör' auf mit deinem Gram zu spielen, Der, wie ein Geier, dir am Leben frisst: Die schlechteste Gesellschaft lässt dich fühlen Dass du ein Mensch mit Menschen bist. 20

Примечание -->

20 (возврат) [Гёте, Фауст, Часть I., 1281-5.]

Быть одному — удел всех великих умов, удел, порой оплакиваемый, но все же всегда выбираемый как меньшее из двух зол. С годами становится все легче сказать: «Осмелься быть мудрым» — sapere aude. А после шестидесяти склонность быть одному перерастает в своего рода реальный, естественный инстинкт; ибо в этом возрасте все объединяется в его пользу. Сильнейший импульс — любовь к женскому обществу — имеет мало или никакого эффекта; именно бесполое состояние старости закладывает фундамент определенной самодостаточности, и она постепенно поглощает всякое желание компании других. Тысяча иллюзий и глупостей преодолены; активные годы жизни в большинстве случаев прошли; у человека больше нет ожиданий, планов или намерений. Поколение, к которому он принадлежал, ушло, и выросла новая раса, которая смотрит на него как на нечто, по сути, вне сферы своей деятельности. И тогда годы проходят быстрее, когда мы становимся старше, и мы хотим посвятить оставшееся время интеллектуальной, а не практической стороне жизни. Ибо, при условии, что ум сохраняет свои способности, объем знаний и опыта, которые мы приобрели, вместе с легкостью, которую мы обрели в использовании наших сил, делает для нас тогда более чем когда-либо легким и интересным преследование изучения любого предмета. Тысяча вещей становятся ясными, которые ранее были окутаны неясностью, и получаются результаты, которые дают чувство преодоленных трудностей. Из долгого опыта общения с людьми мы перестаем ожидать от них многого; мы обнаруживаем, что, в целом, люди не выигрывают от более близкого знакомства; и что — за исключением нескольких редких и счастливых исключений — мы не встречали никого, кроме дефектных образцов человеческой природы, которых целесообразно оставить в покое. Мы больше не подвержены обычным иллюзиям жизни; и так как в отдельных случаях мы вскоре видим, из чего сделан человек, мы редко чувствуем какое-либо желание вступать в более близкие отношения с ним. Наконец, изоляция — наше собственное общество — стала привычкой, своего рода второй натурой для нас, особенно если мы были в дружеских отношениях с ней с юности. Любовь к одиночеству, которая ранее потакалась только за счет нашего желания общества, теперь стала простым качеством нашего естественного расположения — стихией, подходящей для нашей жизни, как вода для рыбы. Вот почему любой, кто обладает уникальной индивидуальностью — не похожей на других и поэтому неизбежно изолированной — чувствует, что, становясь старше, его положение уже не так обременительно, как когда он был молод.

Ибо, по правде говоря, эта самая подлинная привилегия старости — та, которой можно наслаждаться, только если человек обладает определенным количеством интеллекта; она будет оценена больше всего там, где есть реальная умственная сила; но в некоторой степени каждым. Только люди очень бесплодной и вульгарной природы будут столь же общительны в своей старости, как они были в юности. Но тогда они становятся обременительными для общества, которому они больше не подходят, и, самое большее, умудряются быть терпимыми; тогда как ранее они были в большом спросе.

Есть еще один аспект этой обратной пропорции между возрастом и общительностью — то, как она способствует образованию. Чем моложе люди, тем больше во всех отношениях им нужно учиться; и именно в юности Природа предоставляет систему взаимного обучения, так что простое общение с другими в это время жизни несет с собой наставление. Человеческое общество с этой точки зрения напоминает огромную академию обучения, по системе Белла и Ланкастера, противопоставленную системе образования с помощью книг и школ, как нечто искусственное и противоречащее установлениям Природы. Поэтому очень подходящее устройство, что в свои молодые дни человек должен быть очень прилежным студентом в месте обучения, предоставленном самой Природой.

Но нет ничего в жизни, что не имело бы какого-то недостатка — nihil est ab omni parte beatum, как говорит Гораций; или, словами индийской пословицы, «нет лотоса без стебля». Уединение, которое имеет так много преимуществ, имеет также свои маленькие неприятности и недостатки, которые, однако, малы по сравнению с таковыми общества; поэтому любой, кто стоит многого сам по себе, будет лучше справляться без других людей, чем с ними. Но среди недостатков уединения есть один, который не так легко увидеть, как остальные. Он таков: когда люди остаются в помещении весь день, они становятся физически очень чувствительными к атмосферным изменениям, так что каждый маленький сквозняк достаточен, чтобы сделать их больными; так и с нашим темпераментом; долгий курс уединения делает его настолько чувствительным, что самые тривиальные инциденты, слова или даже взгляды достаточны, чтобы потревожить или досадить и оскорбить нас — маленькие вещи, которые остаются незамеченными теми, кто живет в суматохе жизни.

Когда вы находите человеческое общество неприятным и чувствуете себя оправданным в бегстве в одиночество, вы можете быть устроены так, что не сможете выносить подавленность его в течение какого-либо длительного времени, что, вероятно, будет случаем, если вы молоды. Позвольте мне посоветовать вам, тогда, сформировать привычку брать часть своего одиночества с собой в общество, учиться быть в некоторой степени одному, даже если вы в компании; не говорить сразу то, что вы думаете, и, с другой стороны, не придавать слишком точного значения тому, что говорят другие; скорее, не ожидать многого от них, ни морально, ни интеллектуально, и укреплять себя в чувстве безразличия к их мнению, что является самым верным способом всегда практиковать похвальную терпимость. Если вы сделаете это, вы не будете жить так много с другими людьми, хотя вы можете казаться движущимся среди них: ваше отношение к ним будет чисто объективного характера. Эта предосторожность удержит вас от слишком близкого контакта с обществом и, следовательно, обезопасит вас от того, чтобы быть загрязненным или даже оскорбленным им. 21 Общество в этом отношении похоже на огонь — мудрый человек греется на надлежащем расстоянии от него; не подходя слишком близко, как глупец, который, обжегшись, убегает и дрожит в одиночестве, громко жалуясь, что огонь жжет.

Примечание -->

21 (возврат) [Этот ограниченный, или, как бы, окопавшийся вид общительности был драматически проиллюстрирован в пьесе — очень стоящей прочтения — Моратина, озаглавленной El Café o sea la Comedia Nuova (Кафе или Новая комедия), главным образом одним из персонажей, Доном Педро, и особенно во второй и третьей сценах первого акта.]

РАЗДЕЛ 10. Зависть естественна для человека; и все же она одновременно является пороком

и источником несчастья. 22 Мы должны относиться к ней как к врагу нашего счастья и подавлять ее, как злую мысль. Это совет, данный Сенекой; как он хорошо выразился, мы будем довольны тем, что имеем, если избежим самоистязания сравнения нашей собственной доли с чьей-то другой и более счастливой — nostra nos sine comparatione delectent; nunquam erit felix quem torquebit felicior. 23 И снова, quum adspexeris quot te antecedent, cogita quot sequantur 24 — если очень много людей кажутся более благополучными, чем вы сами, подумайте, сколько их в худшем положении. Это факт, что если на нас обрушивается реальное бедствие, самым эффективным утешением — хотя оно проистекает из того же источника, что и зависть — является именно мысль о больших несчастьях, чем наши; а следующее лучшее — общество тех, кто находится в такой же удаче, как мы — партнеров наших печалей.

Примечание -->

22 (возврат) [Зависть показывает, насколько несчастны люди; и их постоянное внимание к тому, что другие делают и оставляют не сделанным, насколько они скучают.]

Примечание -->

23 (возврат) [De Ira: iii., 30.]

Примечание -->

24 (возврат) [Epist. xv.]

Столько о зависти, которую мы можем чувствовать к другим. Что касается зависти, которую мы можем возбудить в них, всегда следует помнить, что никакая форма ненависти не является столь непримиримой, как ненависть, исходящая от зависти; и поэтому мы должны всегда тщательно воздерживаться от того, чтобы делать что-либо, что может ее разжечь; более того, как и со многими другими формами порока, лучше вовсе отказаться от любого удовольствия, которое может быть в ней, из-за серьезного характера ее последствий.

Аристократии бывают трех видов: (1) рождения и ранга; (2) богатства; и (3) интеллекта. Последняя действительно самая выдающаяся из трех, и ее притязание занимать первое место начинает признаваться, если ей только дать время поработать. Столь выдающийся король, как Фридрих Великий, признавал это — les âmes privilegiées rangent à l'égal des souverains, как он сказал своему камергеру, когда последний выразил свое удивление тем, что Вольтер должен иметь место за столом, зарезервированным для королей и принцев, в то время как министры и генералы были низведены до камергерского.

Каждая из этих аристократий окружена сонмом завистливых лиц. Если вы принадлежите к одной из них, они будут тайно озлоблены против вас; и если их не сдерживает страх, они всегда будут стремиться дать вам понять, что вы не лучше их. Именно своим стремлением дать вам знать это они выдают, насколько сильно они осознают, что противоположное является правдой.

Линия поведения, которой следует придерживаться, если вы подвержены зависти, — держать завистливых лиц на расстоянии и, насколько это возможно, избегать всякого контакта с ними, чтобы между вами и ими была проложена широкая пропасть; если это невозможно сделать, переносить их нападки с величайшим хладнокровием. В последнем случае само то, что провоцирует атаку, также нейтрализует ее. Это то, что, по-видимому, обычно делается.

Представители одной из таких аристократий обычно прекрасно ладят с представителями другой, и между ними нет повода для зависти, поскольку их соответствующие привилегии создают равновесие.

РАЗДЕЛ 11. Тщательно и неоднократно обдумывайте любой план, прежде чем

приступить к его осуществлению; и даже после того, как вы всесторонне обдумали его, сделайте некоторую скидку на несовершенство человеческого суждения; ибо всегда может случиться так, что обстоятельства, которые невозможно исследовать или предвидеть, вмешаются и разрушат все ваши расчеты. Это размышление всегда будет влиять на отрицательную сторону баланса — своего рода предостережение воздержаться от ненужных действий в важных делах — quieta non movere. Но, приняв решение и начав работу, вы должны дать ей идти своим чередом и смириться с результатом — не изводить себя новыми размышлениями о том, что уже сделано, или возобновлением сомнений по поводу возможной опасности: полностью освободите свой ум от этого предмета и откажитесь возвращаться к нему, будучи уверенными в том, что уделили ему должное внимание в нужное время. Это тот же совет, который дает итальянская пословица — legala bene e poi lascia la andare — которую Гёте перевел так: «Хорошо подтяни подпруги, а затем смело скачи».

Примечание -->

25 (вернуться) [Можно заметить, мимоходом, что очень многие из максим, которые Гёте помещает под рубрикой «Пословичные», являются переводами с итальянского.]

И если, несмотря на это, вы терпите неудачу, то это потому, что человеческие дела — игрушка случая и заблуждений. Сократу, мудрейшему из людей, требовался предостерегающий голос его доброго гения, или [греч.: daimonion], чтобы поступать правильно в своих личных делах, или, во всяком случае, избегать ошибок; что доказывает некомпетентность человеческого интеллекта в этих целях. Существует поговорка — как говорят, возникшая у одного из Пап, — что когда с нами случается несчастье, вина за него, по крайней мере в некоторой степени, лежит на нас самих. Если это не верно абсолютно и в каждом случае, то, безусловно, верно в подавляющем большинстве случаев. Похоже даже, что эта истина имеет большое отношение к усилиям, которые люди прилагают, чтобы по возможности скрыть свои несчастья и придать им наилучший вид, из страха, что их несчастья могут показать, насколько они сами виноваты.

РАЗДЕЛ 12.

В случае несчастья, которое уже произошло и поэтому не может быть изменено, вам не следует позволять себе думать, что все могло бы быть иначе; и еще меньше — что его можно было бы избежать такими-то и такими-то средствами; ибо размышления такого рода лишь добавят вам страданий и сделают их невыносимыми, так что вы станете мучителем для самого себя — [греч.: heautontimoroumeaeos]. Лучше последовать примеру царя Давида, который, пока его сын лежал на одре болезни, осаждал Иегову непрестанными мольбами и просьбами о его выздоровлении; но когда тот умер, щелкнул пальцами и больше об этом не думал. Если вы недостаточно легкомысленны для этого, вы можете найти убежище в фатализме и открыть для себя великую истину, что все происходящее есть результат необходимости и, следовательно, неизбежно.

Как бы хорош ни был этот совет, он односторонен и частичен. В облегчении и успокоении нас на данный момент он, несомненно, достаточно эффективен; но когда наши несчастья произошли — как это обычно бывает — по нашей собственной неосторожности или глупости, или, во всяком случае, отчасти по нашей вине, полезно обдумать, как их можно было избежать, и обдумывать это часто, несмотря на то, что это щекотливая тема — спасительная форма самодисциплины, которая сделает нас мудрее и лучше в будущем. Если мы совершили очевидные ошибки, нам не следует пытаться, как мы обычно делаем, затушевать их или найти что-то, чтобы оправдать или смягчить их; мы должны признаться себе, что совершили ошибки, и широко открыть глаза на всю их чудовищность, чтобы твердо решить избегать их в будущем. Конечно, это означает много самопричиненной боли в форме недовольства, но следует помнить, что жалеть розги — значит портить ребенка — [греч.: ho mae dareis anthropos ou paideuetai].

Примечание -->

26 (вернуться) [Менандр. Monost: 422.]

РАЗДЕЛ 13. Во всех делах, затрагивающих наше благополучие или горе, мы должны

быть осторожны, чтобы не позволить нашему воображению увлечь нас и не строить воздушных замков. Во-первых, их дорого строить, потому что нам приходится немедленно их разрушать, а это источник горя. Мы должны еще больше остерегаться терзать свои сердца, рисуя возможные несчастья. Если бы это были несчастья чисто воображаемого рода, или очень отдаленные и маловероятные, мы бы сразу увидели, проснувшись от нашего сна, что все это лишь иллюзия; мы бы еще больше радовались реальности, лучшей, чем наши сны, или, в крайнем случае, были бы предупреждены против несчастий, которые, хотя и очень отдаленные, все же возможны. Однако это не те игрушки, в которых находит удовольствие воображение; только в часы праздности мы строим воздушные замки, и они всегда приятного свойства. Материал, из которого формируются мрачные сны, — это неудачи, которые в некоторой степени действительно угрожают нам, пусть даже издалека; воображение заставляет нас видеть их большими, близкими и более ужасными, чем они есть на самом деле. Это своего рода сон, который не так легко стряхнуть при пробуждении, как приятный; ибо приятный сон быстро рассеивается реальностью, оставляя, самое большее, слабую надежду, лежащую на коленях возможности. Как только мы предаемся приступу хандры, возникают видения, которые не так легко исчезают; ибо всегда остается вероятность того, что видения могут осуществиться. Но мы не всегда способны оценить точную степень возможности: возможность легко может перейти в вероятность; и таким образом мы предаем себя пытке. Поэтому мы должны быть осторожны, чтобы не проявлять чрезмерного беспокойства по любому вопросу, затрагивающему наше благополучие или горе, не доводить свою тревогу до неразумных или неблагоразумных пределов; но хладнокровно и бесстрастно обдумывать вопрос, как если бы это был абстрактный вопрос, который не касается нас лично. Мы не должны давать здесь волю воображению; ибо воображение — это не суждение, оно лишь вызывает видения, вызывая невыгодное и часто очень болезненное настроение.

Правило, на котором я здесь настаиваю, следует особенно тщательно соблюдать к вечеру. Ибо, как темнота делает нас робкими и склонными видеть повсюду пугающие формы, так есть нечто подобное в эффекте неясной мысли; и неопределенность всегда несет с собой чувство опасности. Поэтому к вечеру, когда наши силы мышления и суждения ослабевают — в час, так сказать, субъективной темноты, — интеллект становится уставшим, легко запутывается и неспособен докопаться до сути вещей; и если в этом состоянии мы размышляем о делах, представляющих для нас личный интерес, они вскоре принимают опасный и пугающий вид. Это чаще всего случается ночью, когда мы в постели; ибо тогда ум полностью расслаблен, а способность суждения совершенно не справляется со своими обязанностями; но воображение все еще бодрствует. Ночь придает черный вид всему, что бы это ни было. Вот почему наши мысли непосредственно перед сном или когда мы лежим без сна в ночные часы, обычно являются такими смешениями и извращениями фактов, как и сами сны; и когда наши мысли в это время сосредоточены на наших собственных делах, они, как правило, настолько черны и чудовищны, насколько это возможно. Утром все такие кошмары исчезают, как сны: как гласит испанская пословица, noche tinta, bianco el dia — ночь окрашена, день бел. Но даже с наступлением темноты, как только зажигаются свечи, ум, подобно глазу, больше не видит вещи так ясно, как днем: это время, неподходящее для серьезных размышлений, особенно о неприятных предметах. Утро — подходящее время для этого, как, впрочем, и для всех усилий без исключения, будь то умственные или телесные. Ибо утро — это юность дня, когда все ярко, свежо и легко достижимо; мы чувствуем себя сильными тогда, и все наши способности полностью в нашем распоряжении. Не сокращайте утро, вставая поздно, и не тратьте его на недостойные занятия или разговоры; смотрите на него как на квинтэссенцию жизни, как на нечто в некоторой степени священное. Вечер подобен старости: мы вялы, болтливы, глупы. Каждый день — это маленькая жизнь: каждое пробуждение и вставание — маленькое рождение, каждое свежее утро — маленькая юность, каждое отхождение ко сну — маленькая смерть.

Но состояние здоровья, сон, питание, температура, погода, окружение и многое другое, что является чисто внешним, в целом оказывают важное влияние на наше настроение, а следовательно, и на наши мысли. Поэтому как наш взгляд на любой предмет, так и наша способность к любой работе очень зависят от времени и места. Так что лучше всего воспользоваться хорошим настроением — ибо как редко оно приходит! —

Nehmt die gute Stimmung wahr, Denn sie kommt so selten. 27

Примечание -->

27 (вернуться) [Гёте.]

Мы не всегда способны формировать новые идеи о нашем окружении или командовать оригинальными мыслями: они приходят, если хотят, и когда хотят. И так же мы не всегда можем успешно полностью обдумать какое-то личное дело в то самое время, в которое мы заранее определили его обдумать, и именно тогда, когда мы беремся за это. Ибо особый ход мыслей, благоприятный для этого, может внезапно стать активным без какого-либо специального призыва к нему, и мы можем затем следовать за ним с живым интересом. Таким образом, размышление тоже выбирает свое время.

Это обуздание воображения, которое я рекомендую, также запретит нам вызывать в памяти прошлые несчастья, рисовать мрачную картину несправедливости или вреда, которые были нам причинены, потерь, которые мы понесли, оскорблений, пренебрежения и неприятностей, которым мы подверглись: ибо делать это — значит пробуждать к новой жизни все те ненавистные страсти, давно уснувшие, — гнев и негодование, которые тревожат и оскверняют нашу природу. В превосходной притче Прокл, неоплатоник, указывает, как в каждом городе толпа живет бок о бок с теми, кто богат и знатен: так и в каждом человеке, будь он сколь угодно благороден и достоин, в глубине его природы есть толпа низких и вульгарных желаний, которые делают его животным. Нельзя позволять этой толпе бунтовать или даже выглядывать из своего укрытия; у нее отвратительный вид, и ее предводители мятежа — это полеты воображения, которые я описывал. Самая маленькая неприятность, исходит ли она от наших ближних или от вещей вокруг нас, может раздуться в монстра ужасного вида, ставя нас в тупик — и все потому, что мы продолжаем обдумывать наши беды и рисовать их в самых ярких красках и в самом большом масштабе. Гораздо лучше смотреть на неприятное очень спокойно и прозаично; ибо это самый легкий способ перенести его.

Если вы держите мелкие предметы близко к глазам, вы ограничиваете свое поле зрения и закрываете мир. И точно так же люди или вещи, которые стоят ближе всего, даже если они самого ничтожного значения, склонны требовать внимания гораздо больше, чем они заслуживают, занимая нас неприятным образом и не оставляя места для серьезных мыслей и важных дел. Мы должны бороться с этой тенденцией.

РАЗДЕЛ 14. Вид вещей, которые нам не принадлежат, очень склонен

вызывать мысль: «Ах, если бы только это было моим!», заставляя нас чувствовать нашу нехватку. Вместо этого нам было бы лучше чаще задавать себе противоположный вопрос: «Ах, если бы это не было моим!». Я имею в виду, что нам следует иногда пытаться смотреть на наши владения в том свете, в котором они предстали бы, если бы мы их потеряли; что бы это ни было: собственность, здоровье, друзья, жена или ребенок или кто-то еще, кого мы любим, наша лошадь или наша собака — обычно только когда мы теряем их, мы начинаем узнавать их ценность. Но если мы начнем смотреть на вещи так, как я рекомендую, мы будем вдвойне в выигрыше; мы сразу получим больше удовольствия от них, чем раньше, и сделаем все, что в наших силах, чтобы предотвратить их потерю; например, не рискуя своей собственностью, или не зля друзей, или не подвергая жен искушению, или не будучи небрежными к здоровью наших детей, и так далее.

Мы часто пытаемся изгнать мрачность и уныние настоящего, размышляя о наших шансах на успех в будущем; процесс, который заставляет нас изобретать множество химерических надежд. Каждая из них содержит зародыш иллюзии, и разочарование неизбежно, когда наши надежды разбиваются о суровые факты жизни.

Менее вредно брать шансы на несчастье в качестве темы для размышлений; потому что, делая это, мы сразу обеспечиваем себя мерами предосторожности против него и приятным сюрпризом, когда оно не появляется. Разве не факт, что мы всегда чувствуем заметное улучшение в нашем настроении, когда начинаем преодолевать период тревоги? Я могу пойти дальше и сказать, что есть некоторая польза в том, чтобы иногда смотреть на ужасные несчастья — такие, которые могли бы случиться с нами, — как будто они уже действительно произошли, ибо тогда тривиальные неудачи, которые впоследствии приходят в реальности, переносить гораздо легче. Это источник утешения — оглядываться на те великие несчастья, которые никогда не случались. Но следуя этому правилу, нужно быть осторожным, чтобы не пренебрегать тем, что я сказал в предыдущем разделе.

РАЗДЕЛ 15. Вещи, которые занимают наше внимание — будь то

деловые вопросы или обычные события, — настолько разнообразны, что, если их брать совершенно отдельно и без какого-либо фиксированного порядка или связи, они представляют собой мешанину самых ярких контрастов, не имеющих ничего общего, кроме того, что все они затрагивают нас лично. Должна быть соответствующая резкость в мыслях и тревогах, которые эти различные вопросы вызывают в нас, если наши мысли должны соответствовать их различным предметам. Поэтому, приступая к чему-либо, первый шаг — отвлечь наше внимание от всего остального: это позволит нам уделять внимание каждому делу в свое время и наслаждаться им или мириться с ним, совершенно независимо от каких-либо мыслей об остальных наших интересах. Наши мысли должны быть разложены, так сказать, по маленьким ящичкам, чтобы мы могли открыть один, не потревожив остальные.

Таким образом, мы можем удержать тяжелое бремя тревоги от того, чтобы оно давило на нас настолько, что портило маленькие удовольствия настоящего, или от того, чтобы оно лишало нас отдыха; иначе обдумывание одного дела будет мешать всем остальным, и внимание к какому-то важному делу может привести нас к пренебрежению многими делами, которые оказываются менее важными. Для каждого, кто способен к более высоким и благородным мыслям, крайне важно не позволять своему уму быть настолько полностью поглощенным личными делами и вульгарными неприятностями, чтобы позволить им занять все его внимание и вытеснить более достойный предмет; ибо это, в самом реальном смысле, потерять из виду истинную цель жизни — propter vitam vivendi perdere causas.

Конечно, для этого — как и для многого другого — необходим самоконтроль; без него мы не можем управлять собой так, как я описал. И самоконтроль может показаться не таким уж трудным, если учесть, что каждый человек должен подчиняться очень суровому контролю со стороны своего окружения и что без него невозможна никакая форма существования. Далее, небольшой самоконтроль в нужный момент может предотвратить много последующего принуждения со стороны других; точно так же, как очень маленький сектор круга близ центра может соответствовать части около окружности в сто раз большей. Ничто не защитит нас от внешнего принуждения так, как контроль над собой; и, как говорит Сенека, подчинить себя разуму — это способ заставить все остальное подчиниться вам — si tibi vis omnia subjicere, te subjice rationi. Самоконтроль — это тоже то, что находится в нашей собственной власти; и если дело доходит до худшего, и это затрагивает нас в очень чувствительной части, мы всегда можем ослабить его строгость. Но другие люди не будут обращать никакого внимания на наши чувства, если им придется использовать принуждение, и с нами будут обращаться без жалости или милосердия. Поэтому будет благоразумно предвосхитить принуждение самоконтролем.

РАЗДЕЛ 16. Мы должны установить пределы нашим желаниям, обуздать наши стремления,

умерить наш гнев, всегда помня, что индивид может достичь лишь бесконечно малой доли того, что стоит иметь; и что, с другой стороны, каждый должен перенести многие жизненные невзгоды; одним словом, мы должны терпеть и воздерживаться — abstinere et sustinere; и если мы не соблюдаем это правило, никакое положение богатства или власти не помешает нам чувствовать себя несчастными. Это то, что имеет в виду Гораций, когда рекомендует нам тщательно изучать и усердно спрашивать, что лучше всего будет способствовать спокойной жизни — не быть всегда взволнованными бесплодными желаниями, страхами и надеждами на вещи, которые, в конце концов, не стоят очень многого: —

Inter cuncta leges et percontabere doctos Qua ratione queas traducere leniter aevum; Ne te semper inops agitet vexetque cupido, Ne pavor, et rerum mediocriter utilium spes. 28

Примечание -->

28 (вернуться) [Epist. I. xviii. 97.]

РАЗДЕЛ 17. Жизнь состоит в движении, говорит Аристотель; и он

очевидно прав. Мы существуем физически, потому что наш организм является местом постоянного движения; и если мы должны существовать интеллектуально, это может быть только посредством постоянного занятия — неважно чем, лишь бы это была какая-то форма практической или умственной деятельности. Вы можете увидеть, что это так, по тому, как люди, у которых нет работы или не о чем думать, немедленно начинают выбивать дробь костяшками пальцев или палкой, или чем угодно, что попадется под руку. Правда в том, что наша природа по своему характеру по существу беспокойна: мы очень скоро устаем от безделья; это невыносимая скука. Этот импульс к деятельности должен быть урегулирован, и в него должен быть внесен какой-то метод, который сам по себе усилит удовлетворение, которое мы получаем. Деятельность! — делать что-то, по возможности создавать что-то, во всяком случае учиться чему-то — как хорошо, что люди не могут существовать без этого! Человек хочет использовать свою силу, увидеть, если может, какой эффект она произведет; и он получит наиболее полное удовлетворение этого желания, если сможет сделать или сконструировать что-то — будь то книга или корзина. Есть прямое удовольствие в том, чтобы видеть, как работа растет под руками день за днем, пока, наконец, она не будет закончена. Это удовольствие, связанное с произведением искусства или рукописью, или даже простым ручным трудом; и, конечно, чем выше работа, тем больше удовольствия она даст.

С этой точки зрения, счастливее всех те, кто осознает силу создавать великие произведения, движимые какой-то значимой целью: это придает более высокий интерес — своего рода редкий аромат — всей их жизни, которая, из-за своего отсутствия в жизни обычного человека, делает ее по сравнению с ней чем-то очень безвкусным. Для богато одаренных натур жизнь и мир имеют особый интерес, выходящий за рамки простого повседневного личного интереса, который разделяют так много других; и нечто более высокое, чем это, — формальный интерес. Именно из жизни и мира они черпают материал для своих работ; и как только они освобождаются от давления личных нужд, именно усердному сбору материала они посвящают все свое существование. Так и с их интеллектом: он в некоторой степени двойственного характера и посвящен отчасти обычным делам каждого дня — тем вопросам воли, которые общи им и остальной части человечества, а отчасти их особой работе — чистому и объективному созерцанию существования. И в то время как на сцене мира большинство людей играют свою маленькую роль, а затем уходят, гений живет двойной жизнью, одновременно актер и зритель.

Пусть каждый, тогда, делает что-то, в соответствии с мерой своих способностей. Не иметь регулярной работы, определенной сферы деятельности — какая это жалкая вещь! Как часто долгие путешествия, предпринятые ради удовольствия, делают человека совершенно несчастным; потому что отсутствие чего-либо, что можно назвать занятием, выталкивает его, так сказать, из его правильной стихии. Усилия, борьба с трудностями! это так же естественно для человека, как рытье земли для крота. Иметь все свои желания удовлетворенными — это нечто невыносимое — чувство застоя, которое приходит от удовольствий, длящихся слишком долго. Преодолевать трудности — значит испытывать полное наслаждение существованием, независимо от того, где встречаются препятствия; будь то в делах жизни, в торговле или бизнесе; или в умственных усилиях — дух исследования, который пытается овладеть своим предметом. В борьбе и победе всегда есть что-то приятное. И если у человека нет возможности возбудить себя, он сделает все, что может, чтобы создать ее, и в соответствии со своей индивидуальной склонностью он будет охотиться или играть в бильбоке: или, ведомый этим неожиданным элементом в своей природе, он затеет ссору с кем-то, или сплетет заговор или интригу, или примется за мошенничество и вообще за негодяйские дела — все, чтобы положить конец состоянию покоя, которое невыносимо. Как я заметил, difficilis in otio quies — трудно сохранять спокойствие, если вам нечего делать.

РАЗДЕЛ 18. Человеку следует избегать того, чтобы его вели за собой фантомы его

воображения. Это не то же самое, что подчиняться руководству идей, ясно обдуманных: и все же это правила жизни, которые большинство людей извращают. Если вы внимательно изучите обстоятельства, которые при любом обсуждении в конечном итоге склоняют чашу весов в пользу того или иного курса, вы обычно обнаружите, что на решение влияет не какое-то ясное расположение идей, ведущее к формальному суждению, а какая-то причудливая картина, которая, кажется, представляет одну из рассматриваемых альтернатив.

В одном из романов Вольтера или Дидро — я забыл точную ссылку — герой, стоящий, как юный Геркулес, на распутье, не видит иного представления Добродетели, кроме своего старого наставника, держащего табакерку в левой руке, из которой он берет щепотку и морализирует; в то время как Порок появляется в облике горничной его матери. Именно в юности, особенно, цель наших усилий становится причудливой картиной счастья, которая продолжает парить перед нашими глазами иногда половину, а иногда и всю нашу жизнь — своего рода насмешливый дух; ибо когда мы думаем, что наш сон должен осуществиться, картина исчезает, оставляя нам знание, что ничего из того, что она обещала, на самом деле не выполнено. Как часто это бывает с видениями домашнего уюта — детальной картиной того, каким будет наш дом; или жизни среди наших сограждан или в обществе; или, опять же, жизни в деревне — типа дома, который у нас будет, его окружения, знаков чести и уважения, которые будут нам оказаны, и так далее, — каким бы ни было наше хобби; chaque fou a sa marotte. Часто то же самое бывает и с нашими мечтами о том, кого мы любим. И это все вполне естественно; ибо видения, которые мы вызываем, влияют на нас напрямую, как будто они были реальными объектами; и поэтому они оказывают более непосредственное влияние на нашу волю, чем абстрактная идея, которая дает лишь смутный, общий контур, лишенный деталей; а детали — это как раз реальная часть этого. Мы можем быть затронуты абстрактной идеей только косвенно, и все же именно абстрактная идея одна сделает столько, сколько обещает; и функция образования — научить нас доверять ей. Конечно, абстрактную идею нужно время от времени объяснять — перефразировать, так сказать, — с помощью картинок; но осмотрительно, cum grano salis.

РАЗДЕЛ 19. Предыдущее правило можно рассматривать как частный случай

более общей максимы, что человек никогда не должен позволять себе быть порабощенным впечатлениями момента или вообще внешними проявлениями, которые несравненно более мощны по своим эффектам, чем простая игра мысли или ход идей; не потому, что эти сиюминутные впечатления богаты в силу данных, которые они предоставляют, — часто бывает как раз наоборот, — а потому, что они являются чем-то осязаемым для чувств и прямым в своем действии; они насильственно вторгаются в наш ум, нарушая наш покой и разрушая наши решения.

Легко понять, что вещь, которая лежит перед нашими глазами, произведет весь свой эффект сразу, но что время и досуг необходимы для работы мысли и оценки аргумента, так как невозможно думать обо всем в один и тот же момент. Вот почему мы так соблазняемся удовольствием, несмотря на всю нашу решимость сопротивляться ему; или так раздражаемся критикой, даже если знаем, что ее автор совершенно некомпетентен судить; или так раздражаемся оскорблением, хотя оно исходит из какого-то очень презренного источника. Точно так же, не упоминая других примеров, десять причин думать, что опасности нет, могут быть перевешены одним ошибочным представлением, что она на самом деле близка. Все это показывает радикальную неразумность человеческой природы. Женщины часто поддаются этому преобладающему влиянию настоящих впечатлений, и есть немногие мужчины, настолько перегруженные разумом, чтобы избежать страданий от подобной причины.

Если невозможно сопротивляться эффектам какого-то внешнего влияния простой игрой мысли, лучше всего нейтрализовать его каким-то противоположным влиянием; например, эффект оскорбления можно преодолеть, ища общества тех, кто имеет о нас хорошее мнение; а неприятного ощущения неминуемой опасности можно избежать, сосредоточив наше внимание на средствах ее предотвращения.

Лейбниц 29 рассказывает об итальянце, которому удалось выдержать пытки на дыбе, ни на мгновение не переставая думать о виселице, которая ждала бы его, если бы он раскрыл свой секрет; он продолжал кричать: «Я вижу ее! Я вижу ее!» — впоследствии объясняя, что это было частью его плана.

Примечание -->

29 (вернуться) [Nouveaux Essais. Liv. I. ch. 2. Sec. 11.]

По какой-то такой причине мы находим столь трудным стоять в одиночестве в вопросе мнения — не быть сделанными нерешительными тем фактом, что все остальные не согласны с нами и действуют соответственно, даже если мы совершенно уверены, что они неправы. Возьмите случай беглого короля, который пытается избежать поимки; сколько утешения он должен находить в церемонном и покорном отношении верного последователя, проявляемом тайно, чтобы не выдать строгое инкогнито своего господина; это должно быть почти необходимо, чтобы предотвратить его сомнения в собственном существовании.

РАЗДЕЛ 20. В первой части этой работы я настаивал на

большой ценности здоровья как главного и наиболее важного элемента счастья. Позвольте мне подчеркнуть и подтвердить то, что я там сказал, дав несколько общих правил по его сохранению.

Способ закаливания тела — это налагать на него много труда и усилий в дни хорошего здоровья — упражнять его, как в целом, так и в его отдельных частях, и приучать его противостоять всем видам вредных влияний. Но при появлении болезни или расстройства, либо в теле в целом, либо во многих его частях, следует предпринять противоположный курс и использовать все средства, чтобы ухаживать за телом или той его частью, которая поражена, и щадить его от любых усилий; ибо то, что больно и ослаблено, нельзя закалить.

Мышцы можно укрепить энергичным их использованием; но не нервы; они от этого ослабевают. Поэтому, упражняя мышцы всеми подходящими способами, следует позаботиться о том, чтобы по возможности щадить нервы. Глаза, например, следует защищать от слишком сильного света — особенно когда это отраженный свет, — от любого их напряжения в темноте или от долгого рассматривания мелких предметов; а уши — от слишком громких звуков. Прежде всего, мозг никогда не следует форсировать, или использовать слишком много, или в неподходящее время; пусть он отдыхает во время пищеварения; ибо тогда та же жизненная энергия, которая формирует мысли в мозгу, имеет много работы в другом месте — я имею в виду в пищеварительных органах, где она подготавливает химус и хилус. По схожим причинам мозг никогда не следует использовать во время или сразу после интенсивных мышечных упражнений. Ибо двигательные нервы в этом отношении наравне с сенсорными нервами; боль, ощущаемая при ранении конечности, имеет свое место в мозгу; и точно так же не наши ноги и руки работают и двигаются — это мозг, или, точнее, та его часть, которая через посредство позвоночника возбуждает нервы в конечностях и приводит их в движение. Соответственно, когда наши руки и ноги чувствуют усталость, истинное место этого чувства — в мозгу. Вот почему только в связи с теми мышцами, которые приводятся в движение сознательно и добровольно — другими словами, зависят в своем действии от мозга, — может возникнуть какое-либо чувство усталости; это не относится к тем мышцам, которые работают непроизвольно, как сердце. Очевидно, тогда, что мозгу наносится вред, если интенсивные мышечные упражнения и интеллектуальное напряжение навязываются ему в один и тот же момент или через очень короткие промежутки времени.

То, что я говорю, не противоречит тому факту, что в начале прогулки или в любой период короткой прогулки часто приходит чувство повышенной интеллектуальной бодрости. Части мозга, которые вступают в игру, не имели времени устать; и, кроме того, легкие мышечные упражнения способствуют активности дыхательных органов и заставляют более чистый и оксидированный запас артериальной крови подниматься к мозгу.

Крайне важно позволить мозгу полную меру сна, которая необходима для его восстановления; ибо сон для всей природы человека — то же, что завод для часов. 30 Эта мера будет варьироваться прямо пропорционально развитию и активности мозга; превысить меру — значит просто тратить время, потому что если это сделать, сон выигрывает в продолжительности лишь столько, сколько теряет в глубине. 31

Примечание -->

30 (вернуться) [Cf. Welt als Wille und Vorstellung, 4th Edition. Bk. II. pp. 236-40.]

31: (вернуться) [Cf. loc: cit: p. 275. Сон — это кусочек смерти, заимствованный для поддержания и обновления той части жизни, которая истощена днем — le sommeil est un emprunt fait à la mort. Или можно сказать, что сон — это проценты, которые мы должны платить по капиталу, который востребован при смерти; и чем выше процентная ставка и чем регулярнее она выплачивается, тем дальше откладывается дата погашения.]

Следует четко понимать, что мысль — это не что иное, как органическая функция мозга; и она должна подчиняться тем же законам в отношении напряжения и покоя, что и любая другая органическая функция. Мозг может быть разрушен перенапряжением, точно так же, как глаза. Как функция желудка — переваривать, так функция мозга — думать. Понятие «души» — как чего-то элементарного и нематериального, просто живущего в мозгу и не нуждающегося ни в чем для выполнения своей существенной функции, которая состоит в постоянном и неустанном мышлении, — несомненно, привело многих людей к глупым практикам, ведущим к омертвению интеллектуальных способностей; Фридрих Великий даже однажды попытался выработать привычку обходиться совсем без сна. Было бы хорошо, если бы профессора философии воздержались от распространения понятия, которое сопровождается практическими результатами пагубного характера; но ведь это как раз то, что делает профессорская философия в своем старомодном стремлении оставаться в хороших отношениях с катехизисом. Человеку следует приучить себя рассматривать свои интеллектуальные способности не иначе, как физиологические функции, и управлять ими соответственно — ухаживая или упражняя их, в зависимости от случая; помня, что любой вид физического страдания, недуга или расстройства, в какой бы части тела он ни возникал, оказывает свое влияние на ум. Лучший совет, который я знаю по этому предмету, дан Кабанисом в его Rapports du physique et du moral de l'homme. 32

Примечание -->

32 (вернуться) [Примечание переводчика. Работа, на которую здесь ссылается Шопенгауэр, представляет собой серию эссе Кабаниса, французского философа (1757-1808), рассматривающих ментальные и моральные явления на физиологической основе. В свои последние дни Кабанис полностью отказался от своей материалистической точки зрения.]

Из-за пренебрежения этим правилом многие гениальные люди и великие ученые становились слабоумными и ребячливыми или даже совсем сходили с ума по мере старения. Не приводя других примеров, можно не сомневаться, что знаменитые английские поэты начала этого века, Скотт, Вордсворт, Саути, стали интеллектуально тупыми и неспособными к концу своих дней, даже вскоре после прохождения своего шестидесятилетия; и что их слабоумие можно проследить до того факта, что в этот период жизни их всех побуждали обещанием высокой оплаты относиться к литературе как к ремеслу и писать за деньги. Это соблазнило их на неестественное злоупотребление своими интеллектуальными способностями; и человек, который запрягает своего Пегаса и подгоняет свою Музу кнутом, должен будет заплатить штраф, подобный тому, который взимается за злоупотребление другими видами власти.

И даже в случае Канта я подозреваю, что второе детство его последних четырех лет было вызвано переутомлением в более позднем возрасте, после того как он преуспел в том, чтобы стать знаменитым человеком.