«Доктор смотрит на биографию»

Китсу повезло, что Фанни не была Харриет Уэстбрук, но как жаль, что у нее не было некоторых добродетелей и качеств, которые сделали Мэри Годвин тем изысканным существом и вдохновительницей, какой она была! Более того, в книге мисс Лоуэлл нет указаний на то, что вопрос о браке когда-либо выносился на семейное обсуждение. Справедливо будет сказать, что Фанни, с ее ограничениями и легкомыслием, делала все, что могла, и не была героиней; но что мы хотели бы видеть, так это Фанни, «ослепленную неразумной любовью к Китсу», которая сочетала бы красоту и интеллект с великолепным сердцем.

Картина, которую мисс Лоуэлл рисует о Китсе, идеализирована. Он не вульгарен, как сказал Уотсон, не нытик и не хлюпик, как сказал Суинберн, и не «неженственный», как многие говорили и думали после прочтения писем Брон. Мы готовы поверить, что он не был ни тем, ни другим, но слишком много просить, чтобы мы поверили, «что чистый поэт — чистый поэт, потому что он чистый человек». Обеление поэтов — самое подлое занятие в мире после переписи населения.

Однако она переплела и смешала человека с художником таким образом, что один постоянно перекрывает другого, и результатом является однородное и существенное целое. Когда доминирует человек, Китс восхитителен; когда верх берет художник, он достоин восхищения. Она изысканно передала человечность поэта, который не верил ни во что, кроме того, что узнал сам, и который всегда мог оставаться самим собой. Что ей не удалось передать, так это его глубокое самосознание и чувственность, и то, как они влияли, можно почти сказать, формировали его жизнь и его поэзию.

Китс пережил религиозный опыт, обращение, можно его назвать, который повлиял на его жизнь и его работу; так что можно привести его как доказательство того, что поэтическое понимание не может быть полным, если оно не включает религиозное понимание. Прискорбно, что мисс Лоуэлл не обсудила этот эпизод.

Однако она максимально использовала свою документацию и свой предмет с интеллектуальной и объективной точки зрения. Она написала биографию, которая так же мощно задумана, как и умно реализована, и никогда не будет лишним повторить, что, прежде всего, Эми Лоуэлл была интеллектом. Ее работоспособность была поразительной; ее кропотливое и тщательное исследование — достижение труда, напоминающее монахов Средневековья, которые проводили свою жизнь в кельях и кабинках, иллюстрируя молитвенники самыми изысканными фигурами и цветами, привнося в свою задачу терпение ангелов, благочестие святых и мастерство художников. Но ее трудолюбие было ничем по сравнению с упорством ее мнения и законностью ее суждения.

С субъективной и эмоциональной точки зрения «Джон Китс» далек от совершенства; ибо биограф не сделала достаточной скидки на тот факт, что она писала о гении. Она измеряла его той же лентой, которую использовала бы, если бы измеряла Уильяма Дж. Брайана, и она, вероятно, одобрила бы Таммаса Хаггарта Джеймса Барри и его идеи в отношении «гениев». Она не учла размах крыльев Китса или ореол его гения. Она объяснила его мотивы и достижения повседневными словами и применила к своей задаче освещение медицины и свидетельство психологии. Она совершила работу головы, а не сердца, а Джон Китс был прежде всего сердцем. В нескольких случаях она теряется в понимании своего предмета, особенно к концу его жизни, которая вмещает столетия достижений в несколько месяцев реальной жизни. Китс движется слишком быстро для нее; его ноги слишком крылаты, эмпиреи слишком разрежены.

Она не может понять, как жизнь могла быть «болезненной» для него, поскольку у него было почти все, что ему нужно, и он не получил больше своей доли несчастий; и если не пытаться читать в сердце Китса, ничто в его внешней жизни не может подтвердить утверждение, что его жизнь была трагедией. Человеческих и материальных благ недостаточно, чтобы сделать жизнь сносной, а у Китса не было избытка ни того, ни другого. Может быть утешением думать, что ничто на земле не сделало бы его по-настоящему счастливым — разве что обладать Фанни как женой, но можно смело предположить, что, если бы такой брак не совершил чуда, Фанни, связанная с Китсом, подвела бы его. Лучше для него в этом случае жить в надежде, чем реализовать ее.

Мало что так убеждает в неспособности мисс Лоуэлл по-настоящему оценить сердце своего предмета, как комментарий к одному из писем Китса к Фанни, в котором она говорит, что немногие люди могли бы вынести гораздо дольше агонии и неопределенности, которые она была «так своеобразно создана создавать». Мисс Лоуэлл следует за этой цитатой словами: «Никто с крупицей медицинского смысла не может не видеть, что это бред». Возможно, и так, но использовать медицинский смысл, чтобы судить Джона Китса, — ошибка. Это была агония такого рода, которую никакая медицина не могла облегчить и которую никакое количество смысла не могло подавить.

Мисс Лоуэлл сказала, что «Эндимион, внезапно обнаруживающий свои пустые поднятые руки, сжимающие обнаженную талию, — это прекрасный полет воображения, выраженный вяжуще и поглощающе». Ее «Джон Китс» вяжуще поглощающий, но его выражения иногда едкие.

Мы можем не знать всех достоинств и немощей По; время может обходиться с ним слишком сурово или слишком снисходительно; возможно, авторы рассказов не признают своего долга перед ним, и что исследователи стиля недостаточно изучают его; и может быть, некоторые не признают, что он входит в очень маленькую группу, составляющую великих писателей мира. Но ни одна из этих несправедливостей ума или сердца не будет исправлена книгой мистера Шервина Коди. Автор может обладать квалификацией для написания биографии По, но его книга не свидетельствует об этом. Искусство повествования ускользнуло от него; стиль, который должен придавать вкус и содержание всей биографии, кажется, вне его досягаемости, и у него нет критического суждения в использовании огромного материала, который профессор Харрисон и многие другие исследователи По собрали. Единственная квалификация, которой он, по-видимому, обладает, — это «признанная симпатия к сложному личному характеру По». Даже если бы эта симпатия охватывала безличный характер По, этого было бы недостаточно для него как биографа.

Было бы легко охарактеризовать книгу мистера Коди, но я воздержусь и обращу внимание только на его невоздержанность в высказываниях и пренебрежение правилами грамматического построения. «По стоял абсолютно одиноко среди американских писателей». «Вероятно, По был самым ядовито ненавидимым литератором во всей истории. У. К. Браунелл в своей холодной, безличной манере обсуждает По с ненавистью, такой же интенсивной, как у Грисволда».

«По умер от нервного срыва, а не от последствий чрезмерного употребления спиртных напитков».

«По написал лишь несколько стихотворений за следующие пятнадцать лет, но каждое из них — шедевр». Есть десятки утверждений подобной текстуры, но ни одно из них не является правдой.

В качестве примера отсутствия критического суждения и понимания у мистера Коди предлагается следующее: «У автора на уме два молодых друга, которые в недавнее время, борясь за литературное признание, как По, хотя с гораздо меньшими достижениями, чем у него, пали под психическим напряжением и умерли, один от пареза, другой от апоплексии, и тщательное изучение литературной истории выявило бы десятки таких». Парез имеет одну причину, и только одну; апоплексия в раннем возрасте имеет две, и одна из них — та же спирохета, которая вызывает парез.

В утверждениях автора есть окончательность, которая сначала раздражает, а затем угнетает. «Ни один очень возбудимый человек, каким был По, не мог бы дать нам спокойное и безмятежное суждение, которое гармонировало бы с грубыми впечатлениями простых мужчин и женщин». Анатоль Франс был очень возбудимым человеком, и он давал очень спокойные и безмятежные суждения, и «простым женщинам» решать, гармонируют ли такие суждения с их «грубыми впечатлениями» или нет. Не вся книга мистера Коди раздражает. Часть ее забавна. Комментируя некоторые из известных лжей По (свою личную лживость он называет это), он говорит: «Возможно, он считал это сочинительство о себе безвредным само по себе и имеющим некоторую ценность в качестве рекламы, но вдумчивый критик не может удержаться от того, чтобы строго не осудить его». Здесь говорит автор «Деловой переписки и рекламного письма для деловых людей» и критик, который не только вдумчив, но и морален!

Издатели говорят, что мистер Коди получил письмо от Блисса Перри, которое содержит предложение: «Вы оказали реальную услугу литературе». В это труднее поверить, даже чем во многие утверждения его книги.

Доктор Робертсон говорит, что его исследование По «содержит нечто новое, что пытается гармонизировать и представить в новых аспектах старые и хорошо установленные факты, и что далее проясняет невроз, от которого он страдал». Факты о По были изложены умеренно и рассудительно сорок лет назад человеком, чьи труды украсили американскую словесность, и с тех пор, как Джордж Э. Вудберри написал, было добавлено мало фактов:

«По, высоко одаренный, хорошо воспитанный и образованный лучше своих сверстников, имел не раз хорошие возможности, блестящие перспективы и группы доброжелательных, внимательных и активных друзей, и неоднократно растрачивал процветание и даже простую честь честного имени. Он ел опиум и пил ликер; какой бы ни была причина, это были инструменты его гибели. Он умер при обстоятельствах исключительного безобразия, нищеты и жалости. Он оставил славу, предназначенную для долгой памяти. В списке нашей литературы имя По вписано среди немногих передовых, и в мире в целом его гений признан действительным среди всех людей».

Называть его немощь «дипсоманией», а его гений «неврозом» не делает По более надежно возвеличенным в сердцах его соотечественников или не добавляет блеска его имени.

Тезис психопатического исследования заключается в том, что По был жертвой наследственного «невроза», который, как утверждает автор, существенно отличается от алкоголизма; и что этот невроз делал его временами безответственным за свои действия, в то же время придавая ему личность, столь непохожую на его собственную в нормальном состоянии, как это, общепризнанно, делают некоторые знакомые формы безумия. Полностью отвлекаясь от правильности утверждений автора, они не проливают дополнительного света на события жизни По, и не добавляют интереса к его сочинениям, ни с точки зрения литературы, ни с точки зрения психопатологии. Некоторым поклонникам По может быть утешительно думать о нем как о психопате, а не как о пьянице; безответственной жертве наследственного недостатка, а не морально слабом человеке, который под влиянием алкоголя иногда совершал бесчестные поступки.

Доктор Робертсон говорит: «Только те, кто имеет опыт в изучении пациентов, таким образом страдающих, и кто имел личное общение с ними, могут полностью понять и оценить природу невроза, от которого страдал По, и трудность преодоления таких навязчивых состояний». Невроз — это нервное заболевание, не связанное с или не зависящее от изменения нервов, доказуемого при жизни или после смерти. Доктор Робертсон считает, что у По было такое заболевание, что оно было наследственным и что оно было вне его воли или решимости существенно влиять или контролировать его. Какой невроз у него был? Было ли это периодическое «пьянство», называемое дипсоманией? Если так, можно было бы законно, возможно, назвать это психозом, если он обязан дать ему имя. Но «невроз» кажется полностью лишенным оправдания. Что именно он имеет в виду под «трудностью преодоления таких навязчивых состояний», не очевидно или для меня не предположительно. Психологи и психиатры используют термин «навязчивое состояние» для обозначения состояния осады или мучения, которое стремится контролировать индивида и обусловливать его поведение. Я никогда не слышал, чтобы слово «навязчивое состояние» использовалось как синоним импульса к выпивке или принуждения поддаться желанию выпить.

«Дипсомания обязательно является алкогольным наследством». Предполагается, что доктор Робертсон имеет в виду, что индивиды, которые имеют неконтролируемое желание пить периодически, происходят из рода, который имел подобные желания и поддавался им. Но это не продвигает нас дальше в нашем представлении о том, что такое эта так называемая дипсомания. Неоправданная свобода, которую берет автор этой книги, заключается в том, что он говорит о дипсомании, как если бы это была определенная болезнь, которую психиатры признают и описывают. Доктор Робертсон — библиоман. У меня есть авторитет Раскина, чтобы сказать, если человек тратит щедро на свою библиотеку, вы называете его сумасшедшим, библиоманом. Если кто-то из предков доктора Робертсона покупал книги, когда их более материальные соседи думали, что они должны были купить обувь, его невроз можно было бы назвать библиофильным наследством. Эта характеристика не особенно продвинула бы наше знание личности доктора Робертсона или помогла бы нам интерпретировать его поведение.

Алкоголь играет важную роль в возникновении психических заболеваний. Статистика, кажется, показывает, что около 12 процентов сертифицированных сумасшедших в этой стране были пристрастны к невоздержанному употреблению алкоголя. Но из этого не следует, что их безумие было вызвано такой зависимостью. Это лишь одна из многих причин безумия, и не самая важная. «Дипсомания — это болезнь, и страдающие ею должны получать такое медицинское рассмотрение, какое мы даем сумасшедшим». Это чисто безвозмездное предположение со стороны автора. Конечно, дипсомания — это Dis-Ease (не-легкость), если вы подчеркиваете этимологию слова (вещь, которую доктор Робертсон любит делать, так как он берет на себя труд указать нам, что гений происходит от genere, порождать): но если цель состоит в том, чтобы передать, что дипсомания — это психическое заболевание, такое как один из маниакально-депрессивных психозов, паранойя или другие распознаваемые и описанные психические заболевания без анатомической основы, это и неоправданно, и вводит в заблуждение. Доктор Робертсон цитирует Спицку, «одного из наших известных авторитетов по безумию», в поддержку некоторых своих утверждений. Читатель-мирянин мог бы законно сделать вывод, что Спицка был авторитетом сегодняшнего дня, тогда как в реальности наука психиатрия была революционизирована с тех пор, как он писал. Современный учебник психиатрии не имеет главы о дипсомании, и не признает ее как отдельную разновидность безумия. Современная психиатрия признает многие формы алкогольного безумия и называет их алкогольной деменцией, алкогольным псевдопарезом, алкогольной псевдопаранойей, алкогольным галлюцинозом и т. д. Дипсомания используется современным психиатром для обозначения периодического импульса к выпивке. Насколько известно автору, никто никогда не отрицал, что Эдгар А. По имел дипсоманию. Зачем мусолить это признание, когда он комфортно сидит на Парнасе полвека?

Снова можно было бы спросить, какое медицинское рассмотрение мы даем сумасшедшим, которое должны иметь дипсоманы? Мы лишаем их свободы для их собственной пользы и для пользы сообщества, но это судебное рассмотрение. Мы не лишаем дипсоманов свободы, потому что нам не разрешено это делать, хотя самоочевидно, что это было бы к их преимуществу и к пользе тех, кто зависит от них и связан с ними. Доктор Робертсон, кажется, думает, что общепринято, что неконтролируемая склонность к выпивке наследуется, и что он должен доказать это. Чтобы доказать это, он чувствует, что должен сначала доказать, что гений наследуется. Учения биологии против него.

Как правило, биографы считают, что они завершили свою работу по установлению наследственных предрасположенностей, от которых зависят более поздние достижения, когда они построили генеалогию, украшенную четвертями, и тем более декоративную, если отмеченную левой перевязью. Они ничего не знают о менделевских законах наследственности.

Как доктор Робертсон может знать, что биографы ничего не знают о менделевских законах наследственности, выше всякого предположения с моей стороны. Я бы сказал, что если бы биограф, подобный Вудберри, указал в своем письме или позволил сделать вывод, что менделевская гипотеза была известна ему, было бы безопасно сделать солидную ставку на это. Но когда Грисволд, первый биограф По, написал свою оценку, или, как доктор Робертсон предпочел бы назвать ее, свою клевету, Грегор Мендель, австрийский священник и аббат Августинского монастыря в Брюнне, тихо работал в своем саду, делая те наблюдения, которые позволили ему сформулировать закон, который революционизировал наш взгляд на принципы оплодотворения у растений и который может в конечном итоге революционизировать наши идеи о наследственности у высших организмов. Он опубликовал статью о них в Обществе естественной истории Брюнна, но она была упущена из виду на многие годы, и только когда принципы ее были переоткрыты в 1899 году Де Фризом, Коренсом и Чермаком, эпохальная работа Менделя была признана. Хотя доктор Робертсон не говорит это столькими словами, он оставляет читателю сделать вывод, что менделевская гипотеза принята и что она является основой наших теорий и фактов наследственности. В реальности, однако, теории наследственности, с которыми все еще приходится считаться, — это теории Дарвина, Копа и Вейсмана соответственно, или теории пангенезиса, перигенезиса и теория непрерывности зародышевой плазмы.

Биографы [говорит автор] игнорируют тот факт, что великий гений, подобный гению Цезаря или Наполеона, или такие умственные дары, какими были наделены Мильтон и Шекспир, являются результатами того, что садоводы называют спортом, и происходят только как аномалия.

Биографы могут игнорировать предполагаемый факт, но, делая это, они находятся в компании таких биологов, как Фрэнсис Гальтон и его ученик и преемник Карл Пирсон, которым мы обязаны большей частью нашего знания о наследственности, приемлемого и принятого.

У доктора Робертсона есть манера делать произвольное утверждение, которое отдает высокомерием. Например, «Гений развивается рано и характеризуется скороспелостью». Я полагаю, Пастер был гением. Он был основателем науки бактериологии, архитектором мира без болезней. Есть все основания полагать, что он не был скороспелым. Мало кто стал бы отрицать, что Томас Эдисон — гений. Он, конечно, не был скороспелым. Хотя имена юных тупиц в списке людей достижений не легионы, я вспоминаю имена Дэви, Линнея, Гумбольдта, Уатта, Фултона, Шиллера, Гейне, Голдсмита, Бичера, Уистлера, Патрика Генри и Руссо.

«Скороспелость по необходимости предвещает ранний упадок», — говорит автор. Джон Стюарт Милль, например, который мог читать Платона и Демосфена с легкостью, когда ему было восемь, и начал тщательное изучение схоластической логики, когда ему было двенадцать! Дж. Сент-Ло Стречи все еще идет сильно, и любому, кто сомневается, что он был скороспелым, рекомендуется «Радость жизни». «Я рассматриваю блестящесть у ребенка как аномальную наследственность, которая должна заплатить цену преждевременного распада». Тени Бетховена и Александра Поупа! Никто не стал бы отрицать художественный гений Рихарда Вагнера. В возрасте тринадцати лет он перевел первые двенадцать книг «Одиссеи» для развлечения; в семнадцать лет его первая постановка как композитора была исполнена в Лейпцигском театре; и в шестьдесят девять лет музыка «Парсифаля» была завершена.

Доктор Робертсон обязан показать, что По не умер от белой горячки, и он характеризует заявление доктора Дж. Дж. Морана, который был ординатором больницы Вашингтонского университета, где умер По, как «умное заявление, охватывающее детали смерти из-за воспаления или переполнения мозга». Но воспаление или переполнение мозга — это состояние мозга и его оболочек, которое обнаруживается в каждом случае белой горячки, который доходит до вскрытия, особенно когда бред произошел у индивида, чья сопротивляемость алкоголю была ослаблена длительным использованием этого интоксиканта или наркотиков. Простая правда заключается в том, что наш величайший поэт использовал алкоголь невоздержанно и опиум неблагоразумно; что он умер от белой горячки; что его отец пил чрезмерно; что его поведение, пьяное или трезвое, не встречало одобрения всех тех, кто знал его, возможно, даже не большинства. Но он поместил Соединенные Штаты Америки на литературную карту, и он поместил ее туда более неизгладимо, чем любой индивид, который предшествовал ему или который до сих пор следовал за ним. Это не мнение или суждение автора, а бесчисленных исследователей и критиков, которые писали о нем в течение последних полувека. Зачем обелять корону, которую потомство возложило на его чело? Почему не оставить золотое мерцание первоначального блеска?

Просто чтобы разоблачить качество побелки, которую доктор Робертсон нанес на корону поэта, а не из какого-либо желания привлечь внимание к слабости человека, который ее носит, можно привести один инцидент действия По как критика. Это его оценка Эстелль Анны Льюис, бруклинской поэтессы, о которой он написал:

Все критическое мнение должно согласиться в присвоении ей высокого, если не самого высокого, ранга среди поэтесс ее страны. Ее художественная способность необычна; ее владение языком велико; ее приобретения многочисленны и тщательны; ее диапазон инцидентов широк; ее изобретение в целом энергично; ее фантазия изобильна; и ее воображение — этот первичный и самый незаменимый из всех поэтических реквизитов — богаче, возможно, чем у любой из ее современниц.

Такая оценка могла бы только доказать, что критики часто делают ошибки и что По как критик не был ровней По как поэту и автору рассказов, если бы не тот факт, что эта поэтесса до появления заметки, в которой появилась цитата, заплатила По сто долларов за рецензию на одну из ее книг, и когда она пожаловалась на его невыполнение этого, он заметил, что если он будет рецензировать ее мусор, это убьет его.

Такие инциденты можно было бы умножить. Но к какой цели? По был гением, и он бессмертен. Как человек он был жалкой фигурой, морально слабым. Это не может добавить блеска его бессмертному гению — разоблачать жалкий скелет человека, над которым пыль времени распространила милосердную вуаль, а сияние его короны отбросило снисходительную тень. Не может доктор Робертсон улучшить оценку мира писателя, нагромождая слова, чтобы убедить его, что По, человек, был полон только прекрасных качеств, но временами совершал действия, за которые он не мог нести ответственность, потому что находился под временным влиянием «невроза»; и что этот «невроз» не имел никакого эффекта на качество его письма.

Биография Артура Рембо, декадента, Эдгелла Рикворда слишком хвалебна, слишком извинительна, слишком снисходительна; но она раскрывает проницательный взгляд, сочувственное понимание и меру критической остроты.

Рембо был спорным, наглым, тщеславным, эгоистичным, упрямым, нечувствительным молодым бродягой, который за три года своей юной жизни написал лучшую поэзию Франции со времен Бодлера. Он напечатал только одну книгу, «Une Saison en Enfer», эпитоме жизни своего ума. Когда ему было восемнадцать, он перестал писать и начал странствовать, насмехаясь над литературой, сожалея о своей роли в ее создании и презирая признание позиции среди писателей своей страны.

Он бродяжничал, он путешествовал с цирком, он был надзирателем в каменоломне и, наконец, оказался в Африке, где прожил последние девятнадцать лет своей жизни, занимаясь пионерством, исследованиями, торговлей. Затем, как раз когда он собирался обеспечить скромный достаток и увидеть свою мечту об очаге и семье сбывшейся, паразит овладел им. Когда он достиг Марселя, хирурги ампутировали ногу, и он умер вскоре после этого, в запахе святости и на тридцать восьмом году жизни. Его преданная, благочестивая сестра Изабель рассказала о его последних днях с пылкой привязанностью в брошюре «Mon Frère Arthur», а Эрнест Делаэ, который знал, понимал, любил и терпел его, возможно, больше, чем кто-либо, опубликовал в 1923 году том, который понравился и критикам, и друзьям Рембо. Примерно в то же время трудолюбивый критик французской словесности Морис Кулон опубликовал том «Le Problème de Rimbaud, Poète Maudit».

Рембо мертв почти тридцать пять лет. Его литературный вклад — самый маленький из зарегистрированных. Его поэзия, хотя общепризнанно стоит рядом с поэзией Гюго, Виньи и Мюссе, не имеет человеческого интереса; он не поет о любви, он не воспевает добродетели своей страны или ее людей. Вероятно, ни один читатель из двадцати не тронут «Les Illuminations», и ни один из десяти не различает его тезис или его философию в «Une Saison en Enfer».

В чем тогда объяснение этого устойчивого интереса к нему? Почему потомство превозносит его и пренебрегает Жераром де Нервалем, который вывел на свет долго скрытый фронтон литературы: эстетику символизма? Ответ легко дать. Его «роман» с Верленом — это человеческий интерес Артура Рембо. Люди любят читать о нем, как любят читать «Town Topics» или «Le Cri de Paris». Мистер Рикворд заслуживает поздравлений за исполнение темы с ногой на мягкой педали. Если бы он назвал свою книгу «Укрощение временем антиномиста», это было бы всеобъемлющим и справедливым названием.

Широкое распространение фрейдистских теорий ответственно в некоторой мере за острый интерес читающей публики к сексуальным фиксациям, их проявлениям и освобождениям. Рембо, по-видимому, застрял на третьей базе в игре жизни, но есть много указаний на то, что он крал базу, когда прозвенел звонок.

VI

ВОИНЫ. «Лорд Уолсли», авторства генерал-майора сэра Фредерика Мориса и сэра Джорджа Артура. «Роберт Э. Ли, солдат», авторства сэра Фредерика Мориса.

Биографии людей, которые делают историю, как правило, более примечательны «действием», которое они демонстрируют, чем мыслью, которую они приглашают. История не делается размышлением о ней: она требует сочетания мысли и дел. Когда человек наделен способностью к обоим; когда он живет во время, в которое его страна нуждается в разумных усилиях своих детей для продолжения своих традиций, и когда судьба была достаточно добра, чтобы призвать одного из них на службу в такое время, история жизни этого человека должна быть привлекательной, поучительной и вдохновляющей. Все это верно для лорда Уолсли. Рано в своей карьере, во время Гражданской войны, Уолсли был отправлен в Канаду для подготовки к возможной войне с Соединенными Штатами, которую Авраам Линкольн в своей мудрости предотвратил. Гарнет Уолсли, со времени получения комиссии прапорщика в 1852 году прилежный студент военного дела, воспользовался возможностью изучить его из первых рук, которую предложил ему визит к генералу Ли. Он оценивал военную способность Ли очень высоко, и с этой встречи датировалась дружба между ними, основанная на восхищении, которая длилась до смерти Ли. Биограф лорда Уолсли также является биографом Роберта Ли, и часть безусловной похвалы Ли, которой сэр Морис посыпал свою книгу, имела свое происхождение в восхищении Уолсли южным лидером.

Но сэр Морис не один несет ответственность за эту биографию лорда Уолсли; он сотрудничал с сэром Джорджем Артуром, и сочетание военного человека с литературным студентом, кажется, было счастливым.

Возможно, несправедливо, что нынешнее поколение знает Китченера лучше, чем Уолсли; что оно помещает одного на высокий алтарь мученичества и жертвы, а практически игнорирует другого. У Китченера были все шансы в его пользу; он был тем самым человеком, когда началась Мировая война; его смерть или исчезновение отреагировали на популярное воображение в экстраординарной манере, и тайна его конца апеллировала к нашему вкусу к фантастическому и невероятному. Но то, что лорд Китченер сделал для Британской армии, было начато лордом Уолсли; Китченер собрал вместе камни, которые его предшественник в высшем военном ранге в Великобритании собрал, и он строил на фундаментах, которые лорд Уолсли вырыл и подготовил. По крайней мере, это утверждение его биографов, которые исследовали предмет с очевидной беспристрастностью и целостностью. Некоторые авторитетные авторы уже вынесли суждение о качестве Британской армии во времена Бурской войны, и оно может быть не во всех пунктах благоприятным для памяти их Шефа; но если мужество и эффективность Армии, как эти качества были продемонстрированы в Великой войне, были результатом любви лорда Уолсли к нуждам и этике Армии, которая сражалась под Юнион Джеком, и разумного внимания к ним, вся наша благодарность, наше восхищение и наша похвала должны идти человеку, чье влияние все еще чувствовалось в 1914 году. Никогда Армия, собранная с быстротой, с которой Британская армия была сформирована в те дни, такая же необученная, как она была, и такая же большая, как она выросла, не могла бы сделать то, что она сделала, способом, которым она это сделала, если бы какое-то великое сердце и просвещенный ум не присутствовали при ее раннем формировании и при ее происхождении. Лорд Уолсли реорганизовал Британскую армию, он боролся со всей своей силой против «злой» практики покупки комиссий в Армии, он подготовил реальную систему мобилизации; он переделал механизм для снабжения Армии продовольствием и боеприпасами; он дал волнующий импульс военному образованию и практической подготовке, и он направил внимание государственных деятелей на проблемы национальной обороны и заставил их, а также солдат и моряков, сосредоточиться на этом. Его деятельность была непрерывной; его общественная жизнь была долгой в годах и богатой делами.

Лорд Вулзли был типичным примером «железной руки в бархатной перчатке». Внешне он казался денди, человеком, который больше озабочен фасоном своего костюма, чем судьбами мира. Судя по фотографиям, он был жеманным и самовлюбленным, внешне уступчивым, а внутренне высокомерным; однако его поступки противоречили его облику, хотя в нем самом и таилась своего рода двойственность натуры. Он обладал острым внутренним чувством отчужденности от мира, сочетавшимся с огромным желанием быть с этим миром в единении; в нем уживались женская нежность, преданность жене и зависимость от нее, которые уравновешивались его счастьем во время войны; в его хрупком теле скрывалась львиная сила, упорство и упрямство бульдога, а также несгибаемое мужество; и при всем этом он обладал качествами мыслителя. Он не был ни хвастливым, ни тщеславным, однако рано осознал свою значимость и не страдал излишней скромностью; он знал, чего стоит для своей страны и истории, но не мог заставить себя продвигаться по службе иначе, как собственными заслугами. Еще будучи совсем молодым человеком, он занимал один из важнейших постов в британском правительстве и не пытался использовать власть или влияние, чтобы добиться незаслуженных почестей.

Книга охватывает большинство великих исторических событий пятидесяти лет, на которые пришлась карьера Вулзли, и как обзор британской истории этот труд вряд ли может быть более занимательным и поучительным. Но чего его биографы не сделали, так это не объяснили некоторые противоречия, присущие личности Вулзли. Они оставляют читателя с впечатлением, что он обладал великими способностями, но и великими ограничениями. Последние, возможно, были загадкой для тех, кто был с ним близок, но биографам следовало бы изучить и объяснить их, если бы они могли. Возможно, он унаследовал свою «красивость» от бабушки, «чьим единственным состоянием было ее лицо», а силу — не только от рода Вулзли, который славился многими доблестными офицерами, но и от матери, которая за всю жизнь ни разу не болела и чья смерть оставила в сердце Вулзли пустоту, которую ничто не могло заполнить. Она была сильной, но также и набожной, и воспитала сына в такой церковной ревности, что, по словам его биографов, он не проводил ни дня без чтения Псалмов. Он нашел вторую мать в своей жене, Луизе Эрскин, которой был глубоко обязан. «Когда они расставались, он тщательно отсчитывал часы до того момента, когда снова сможет держать ее за руку». Все это порождало многочисленные противоречия в его натуре. Глубоко религиозный, он жаждал крови и войны; обожая жену, он соглашался на долгие периоды разлуки во имя службы; будучи прежде всего человеком действия, он был способен на глубокие мысли и прозрения.

За годы до войны он предвидел мощь Германии и предостерегал от нее; он выступал за принятие его страной некоторых немецких методов, которые, будучи истолкованы со свойственным его народу здравым смыслом, могли бы свести к минимуму страх перед растущей тевтонской мощью и позволили бы успешно с ней справиться. Но его голос не всегда был услышан, а его видение будущего не часто принималось во внимание.

Биографы лорда Вулзли добавили в свою книгу изрядную долю героизации; но сделали они это уверенной рукой, с таким тактом и чувством меры, что это нисколько не коробит. Сэр Фредерик Морис был его спутником в течение нескольких лет, его «вторым я» во время африканской кампании и преданным другом, когда к лорду Вулзли приходили болезни и невзгоды. Таким образом, сведения сэра Фредерика были получены из первых рук и не подвергались искажению, преувеличению или переосмыслению. Несмотря на пробелы, которые время от времени возникают в описании умственного и нравственного становления героя, книга бесценна для исследователя современной английской истории. Она должна оказаться поучительной для военных и занимательной для широкого круга читателей. Но это история солдата, а не человека. Должно быть, было что-то особенно интересное, что можно было сказать о нем как о человеке; это верно для всех бездетных мужей. И истоки его восхищения романами Роды Броутон могли бы быть раскопаны и прояснены.

Когда-нибудь мы получим книгу о религиозности великих воинов. Ли, Вулзли, Гордон, Кадорна, де Кастельно будут фигурировать в ней весьма заметно.

Генерал-майор сэр Фредерик Морис крепко пожал руки через океан. Его книга не претендует на то, чтобы быть жизнеописанием Ли, но является оценкой его полководческого искусства. К сожалению, однако, он рисует его портрет как сына, мужа, отца и гражданина, который его родные, возможно, не узнают и который, как я полагаю, не является точным сходством.

Генерал Морис более двадцати лет изучал военную жизнь Ли, проведенные им кампании и выигранные сражения. Поэтому нельзя сказать, что он предавался поспешным выводам или скоропалительным суждениям. Для солдата его уровня, для исследователя военной науки с его познаниями сказать, что имя Роберта Э. Ли должно быть добавлено в список тех, кто разгадал секрет военного искусства: Александра, Ганнибала, Цезаря, Густава, Тюренна, Евгения и Фридриха — это поистине высокая похвала. Британский солдат, который ставит Ли выше Веллингтона как полководца, должен быть уверен в себе и в своих фактах. Подобная оценка и признание — это пища, питающая «Сердечное согласие». Она гораздо более приятна и усвояема, чем разновидность «одной крови, общего языка».

После краткой главы о Ли из Вирджинии, суть которой сводится к тому, что семья обладала всеми добродетелями, кроме чувства юмора, а бессмертный потомок — всеми, кроме той, которой Гермес обладал в превосходной степени, он сразу переходит к подготовке Ли как солдата, подчеркивая его опыт в войне 1845 года. «Как бы уверен человек ни был в своих нервах, он становится лучшим солдатом, когда эти нервы испытаны под огнем и признаны надежными, и лучшим лидером благодаря уверенности в себе, которую дает такой опыт». Нервы Ли были испытаны и признаны безупречными при Чапультепеке. Он вернулся из Мексики в возрасте 42 лет с уже сложившейся репутацией. «И она не ограничивалась его собственной страной. Представители кубинской хунты предложили ему командование экспедицией по свержению испанского контроля над островом. Вместо того чтобы принять предложение, он поспешил уведомить военного министра о поступившем предложении и причинах своего отказа».

Комментируя подготовленных и неподготовленных командиров, генерал Морис пишет: «Мужество, физическое и моральное, здравый смысл, готовность брать на себя ответственность, способность быстро схватывать суть ситуации и принимать быстрые решения — это не те дары, которые присущи только кадровым военным, да и немногие кадровые военные обладали всеми или даже большинством этих даров. Обладание ими сделает любого человека лидером, будь то в мирное или военное время». Он с полным одобрением цитирует объяснение генерала Форреста своих успехов: «Я прибываю туда первым с наибольшим количеством людей», и добавляет: «В этих восьми словах мы имеем суть многих томов Джомини и Клаузевица».

Обсуждая объяснение Джона Г. Николея действий Ли в апреле 1861 года, когда тот ушел из армии и принял командование войсками Вирджинии — действие, которое, по мнению Николея, проистекало из эгоистичных побуждений, — генерал Морис комментирует: «Было бы трудно сжать в подобное количество слов большее искажение фактов». Его последний биограф говорит о решении и поведении Ли: «У него была только одна мысль: "В чем мой долг?" Никакие корыстные мотивы не входили в его сознание. Он был готов принести любую и всякую жертву».

Он кратко затрагивает проблемы Конфедерации. По мнению автора, Гражданская война проливает ценный свет на то, какими должны быть отношения между государственным деятелем и солдатом в современной демократии во время войны. Утверждение, что солдату следует предоставить свободный и полный контроль, нелепо. Общее руководство войной должно быть в руках одного человека, и в демократических странах этот человек должен быть государственным деятелем, а его высшей квалификацией должна быть способность не только координировать военные, морские и воздушные силы, но и развивать и координировать все физические и моральные ресурсы своей страны. Линкольн, после того как его научил опыт, был моделью такого государственного деятеля. Ли был моделью идеального солдата. Затем генерал Морис переходит к доказательству последнего утверждения, описывая оборону Ричмонда, первое наступление, первую Мэрилендскую кампанию, битву при Чанселлорсвилле и второе вторжение в Мэриленд.

Прежде чем рассказать о катастрофе Ли, генерал Морис вставляет интереснейшую главу о «Задержке как оружии войны». После того как Ли оставил надежду на то, что поражение Потомакской армии на северной земле возможно, его стратегия искала новую цель. Он больше не пытался навязать врагу сражение, напротив, он стремился к задержке, чтобы измотать их терпение: «Если кампания 1862 года, от Ричмонда до Потомака, является моделью того, чего может достичь численно уступающая армия в наступлении, то кампания от Уайлдернесса до Колд-Харбора в равной степени является моделью оборонительной стратегии и тактики. Некоторые командиры преуспели в одном методе, некоторые в другом; немногие — в обоих, и среди этих немногих должен быть упомянут Роберт Э. Ли».

Приятное чтение для американца — эта книга ведущего британского военного писателя. Некоторые пожмут плечами и скажут: «Англичане всегда симпатизировали Югу», но эта книга не является продуктом предвзятого ума. Она не была задумана в эмоциях, порождена горечью или продиктована предрассудками. Это взвешенное суждение человека, темпераментно приспособленного к задаче, которую он перед собой поставил, и интеллектуально подготовленного к ней своим обучением и опытом. Пока он придерживается области, в которой является экспертом, он убедителен, но когда он переходит к истории или психологии, он таковым не является.

Генерал Морис поступил бы мудро, если бы ограничился Ли-солдатом, как, судя по названию книги, он и намеревался. Возможно, он правильно оценил его как воина, но я уверен, что мало оправданий для фразы: «Ли никогда не был тем, что называют "мужским мужчиной". Он не пил, не курил, у него не было вкуса к обычным развлечениям и слабостям мужского пола». Если он был таким человеком, то чем меньше об этом сказано, тем лучше. Именно человеческая сторона свидетельствует о его божественности. Кто-нибудь должен перечислить «слабости мужского пола», чтобы у читателей не было сомнений в том, что это такое.

Генерал Морис хотел бы, чтобы мы поверили, что Ли был прилежным, серьезным, молчаливым, одиноким сверхчеловеком, который посвящал свои ночи учебе и созерцанию, а дни — действию и молитве. Он, вероятно, был не таким игривым, как Ослер, и в большей степени отшельником, чем Анатоль Франс; вполне вероятно, что он был более воздержанным, чем Грант, и что у него было меньше чувства юмора, чем у Линкольна; но у него были все их качества в миниатюре, и жаль, что он не был более щедро одарен, ибо тогда у него было бы воображение или видение. Это был великий пробел в личности Роберта Э. Ли; ему не хватало видения. Он мог управлять сложной машиной, он мог добиться от нее большой эффективности, он мог поддерживать ее работу, даже когда она казалась изношенной, но он не мог ни спроектировать ее, ни собрать.

Многие будут пытаться постичь ход рассуждений или найти источник информации, который побудил генерала Мориса написать: «Он не только поддержал, но и был главной опорой дела, которое, как доказала история, было неправым. Это трагедия его жизни, и его поведение после войны дает понять, что он осознавал, что это была трагедия... весь ход его жизни от капитуляции при Аппоматтоксе до его смерти является доказательством того, что в глубине души он верил, что его штат был неправ, решив отделиться». Это не доказательство и не свидетельство. Это просто риторика.

Его страна уже выбрала Ли своим величайшим военным руководителем, и приятно видеть, как генерал другой великой нации возлагает дубовый венок на его могилу, и отрадно, что он может написать: «Столь же выдающимся, как было поведение Ли в качестве офицера армии США, столь же блестящей, как была его карьера на поле боя, ничто в его жизни не украшало его больше, чем ее конец». Он услышал призыв Линкольна перевязать раны нации и внял ему.

VII РЕДАКТОРЫ

«Мемуары редактора», Эдвард П. Митчелл. «Дважды тридцать», Эдвард У. Бок. «Река жизни», Дж. Сент-Ло Стречи. «Джозеф Пулитцер, его жизнь и письма», Дон К. Сейц.

Редакторы и издатели влиятельных газет имеют уникальную возможность сделать свою жизнь интересной. Многие из них так и поступают. Некоторые из них, такие как Генри Уоттерсон, Уикхэм Стид и Жорж Клемансо, пишут о своем опыте, когда они уже не держат руку на пульсе мира, не формируют общественное мнение и не переустраивают общество. Их мемуары и жизни — одни из самых занимательных во всей биографической литературе; они знают искусство письма; всю свою жизнь они наблюдали и изучали характеры, возвещали и формировали события; их самоналоженным долгом было судить, а стремление к самовыдвижению их собратьев приводит их в тесный контакт с важными персонами их времени. Неудивительно, что они пишут занимательно, когда их солнце начинает клониться к закату.

Мало кто описывал свой опыт более восхитительно, чем Эдвард П. Митчелл, многолетний главный редактор «Нью-Йорк Сан».

Когда я читал «Мемуары редактора» г-на Митчелла, каждая страница укрепляла убеждение, что я общаюсь с великим умом и добрым сердцем. Я вспомнил кое-что из того, что Марк Твен сказал об Энсоне Берлингейме: «Его взгляд на мир и его дела был широк, как горизонт, а его речь отличалась достоинством и красноречием, подобающими ему. Она не содержала банальностей, ибо у него не было банальных мыслей. Он был добрым человеком и очень милым. Он трудился ради справедливости и человечности. Все его пути были чисты; все его мотивы были высоки и прекрасны». Это Эдвард П. Митчелл, если я могу судить о нем по его автобиографии. Если у него и есть какой-то недостаток, так это то, что он слишком любезен. Он чуточку слишком вежлив. На памяти человечества были владельцы «Нью-Йорк Сан», которые не обладали всеми добродетелями, но никто бы не заподозрил этого из книги г-на Митчелла. «Сан», о которой он пишет весьма занимательно и поучительно, — это «Сан», за которую Чарльз А. Дана получил все лавры. Г-н Митчелл не намекает на то, что лавры были распределены несправедливо, но никто не может прочитать главы «Как я пришел в «Сан» и «Газета газетчика», не убедившись в обратном. «Сан» не могла бы быть тем, чем она была в дни своего расцвета: маяком газетного мира, стимулом и радостью для тысяч, бичом для многих, если бы не Фрэнсис П. Черч, Фиц Генри Уоррен и Уильям Д. Бартлетт.

Но не историю «Сан» намеревался написать г-н Митчелл. Его коллега Фрэнк М. О'Брайен сделал это, и любой, кто верит, что может улучшить это, был бы таким же дерзким или безумным, как художник, который верит, что может улучшить «Мону Лизу». История О'Брайена отражала дух той газеты, как упомянутый выше портрет отражал душу той, кто напоминала Патеру Леду. Однако г-н Митчелл вряд ли мог рассказать о себе, не рассказав и историю «Сан».

Том изобилует этюдами личностей мудрецов и чудаков, философов и шутов, экспертов и любителей. Любому, кто интересуется духом пуританина, пионера, первопроходца; любому, кого интригует угадывание истины, помогут страницы о Голдвине Смите. Любому, кто хотел бы прояснить свои смутные представления о паранойе, поможет прочтение страниц о Джордже Фрэнсисе Трейне; любому, кто хотел бы познакомиться с литературным критиком, которому его соотечественники должны были бы воздать должное, которое французы воздали Реми де Гурмону, а британцы — Джорджу Сэйнтсбери, следует прочитать то, что г-н Митчелл говорит о Майо У. Хэзелтайне; любому, кто хотел бы узнать о силах, которые сделали больше, чем что-либо другое, чтобы избавить нас как нацию от духа провинциализма, следует прочитать его страницы о Бунан-Варилле, французском инженере, который сделал возможным Панамский канал.

Это книга для дождливого дня и звездной ночи; книга, которую нужно читать в Уотчапи и Вашингтоне; брать с собой на озеро Луиз или через Атлантику. Желание автора сбылось. Оно заключалось в том, чтобы здесь и там какие-нибудь добрые незнакомые друзья могли найти в его книге что-то столь же интересное для чтения, сколь интересным было для него вспоминать. Если он получил такое же удовольствие от написания, какое они от чтения, то Эдвард П. Митчелл — гигантский творец радости.

Г-н Митчелл — скромный человек. Этого вряд ли можно сказать о г-не Эдварде У. Боке. Он гордится своим достижением в качестве редактора, еще больше гордится своим успехом в качестве просветителя и больше всего — мастерством, которое он проявил, направляя свой корабль жизни через бурные воды и встречные течения в безопасный порт и безмятежную гавань. Несколько лет назад он рассказал об этих различных успехах в толстом томе под названием «Американизация Эдварда Бока». Теперь он переписывает свою автобиографию и называет ее «Дважды тридцать: некоторые короткие и простые летописи дороги». «Простые» — более подходящее прилагательное, чем «короткие». Г-н Бок доволен собой. Он хорошо родился; он принадлежит к нации, которая была родителем во многих вещах. Она изобрела гольф; она была основателем современной школы музыки; она снабдила нас нашими фундаментальными институтами; нашей Федеральной конституцией; Декларацией независимости; нашими конституциями штатов; нашей свободой вероисповедания; нашими бесплатными государственными школами; нашей свободной прессой; нашим письменным бюллетенем; нашей городской, окружной и государственной системой самоуправления; системой регистрации актов и ипотек; зарождающейся идеей «Ледис Хоум Джорнал», Нью-Йорка и реки Гудзон. На самом деле было бы трудно назвать что-либо или кого-либо, кроме Ку-клукс-клана и мэра Хайлана, чего Нидерланды не породили. И она внесла человека, который никогда не знал страха: г-на Бока.

Томас Карлайл писал, что он может получить гораздо более глубокое представление о личности писателя из портрета человека, фотографического или олеографического, чем из его письма. Я никогда не был убежден, что мудрец из Челси был прав, пока не увидел фронтиспис в рассматриваемой книге. Он подписан «В дважды тридцать». Подпись можно было бы заменить на «Самодовольство», а под ней вклеить эту цитату из текста: «У меня была слишком явная склонность к поиску и обнаружению недостатков у людей, а затем к одержимости безумным желанием исправить эти недостатки». Но ни от созерцания портрета, ни от чтения текста я не побуждаюсь к порицанию, подобному апостольскому: г-н Бок не лицемер; хотя он верит, что это бревно в глазу брата его, а сучок — в его собственном. Тем не менее, некоторым придет в голову, что временами он опасно приближается к лицемерию; например: «Эта книга написана для моих двух сыновей». Если бы шишковидная железа г-на Бока была вскрыта и дневник его души извлечен, можно с уверенностью предположить, что маг, который смог бы его прочитать, нашел бы там запись: «9 октября 1924 года. Решил опубликовать «Дважды тридцать», чтобы мир мог получить мои четыре страницы биографических данных из надежного источника». Затем есть та глава под названием «Мой самый необычный опыт», в которой г-н Бок рассказывает, как он спас молодую американку из пасти льва и вытащил ее из Колизея, пастью был похотливый француз, а Колизеем — променад Эмпайр в Лондоне. Этот «beau geste» делает большую честь г-ну Боку, и он намеревался, чтобы так оно и было. Вот причина, по которой он опубликовал это. Другой быть не может. Он не питает симпатии к аксиомам, даже если они божественного происхождения. Его правая рука всегда знала, что делает левая.

Г-н Бок цитирует Генри Уорда Бичера, который сказал ему, что мудрость приходит в шестьдесят, не раньше. Иов сказал это до Бичера. Накопление сокровищ на небесах всегда считалось признаком мудрости. Даже на небесах, я полагаю, нельзя и пирог съесть, и его сохранить. Вы не можете настаивать на получении награды сейчас, а также на том, чтобы она была зачислена на ваш счет в загробной жизни. На самом деле, у нас есть слово Учителя на этот счет.

Я помню, несколько лет назад, когда я был в Лондоне, г-н Бок был очень обеспокоен уличными гулящими на Стрэнде. Более стервятническая разновидность кишела на Пикадилли-серкус, но, если память мне не изменяет, именно те, кто был привержен самой известной улице Лондона, занимали его реформаторский порыв в то время. Я тщетно искал какой-либо отчет об этом в этой книге и в «Американизации». Я разочарован, ибо это составило бы интересную главу-компаньон к «Моему самому необычному опыту». То же название могло бы быть использовано, если бы префикс был отсечен от третьего слова.

Этот вопрос лицемерия и Эдварда Бока интригует меня; действительно, я могу сказать, что он поглощает меня на данный момент. В одной из самых наивных глав, которые когда-либо писал взрослый, автор указывает, что Эдвард Бок, редактор «Ледис Хоум Джорнал», и Эдвард У. Бок, «создатель Американской премии мира в 100 000 долларов, даритель окна в Ньиве-керк в Делфте и рыцарь ордена Нидерландского льва», — это две разные личности. Вкусы, мировоззрение и манера смотреть на вещи первого были полностью в противоречии с таковыми второго. На самом деле, две личности вели непрекращающуюся войну. «Моя главная трудность заключалась в том, чтобы воздержаться от того, чтобы прорваться сквозь редактора и раскрыть свое истинное «я». Несколько раз я делал это, и каждый раз видел, насколько эффект отличается от того, когда редакторскому Эдварду Боку позволяли действовать. Мало-помалу я научился подчинять себя и давать ему полную свободу».

Г-н Бок (нынешний, ибо редактор Бок «ушел из бытия так же полностью, как если бы его никогда не было») говорит, что это был случай двойной личности, и ссылается на пресловутую мисс Бошан, спонсируемую доктором Мортоном Принсом, чтобы поддержать свое утверждение. Это не пройдет. Эдвард У. Бок знал, что вещи, которые делал редактор Бок, зачастую были дешевыми, сенсационными, недостойными его наследия, рождения, национальности, достижений, идеалов. Но он знал также, что когда Бок, достойный их, доминировал в «Ледис Хоум Джорнал» в течение шести месяцев и продажи упали на восемьдесят тысяч, то ему оставалось либо добавить немного желтизны в свой лилейно-белый характер, либо потерять работу. И он открыл шафрановый кран. Нет, г-н Эдвард У. Бок, это не двойная личность, и я, который говорит это, посвятил столько же лет изучению двойной личности и смежных предметов, сколько вы — журналистике. Некоторые скажут, что это лицемерие. Я говорю, что это была целесообразность, и это был ваш вклад в популярный гедонизм. Вы и другой великий журналист, доктор Фрэнк Крейн, узнали, чего хотят «люди», и дали им это вдоволь. Поступая так, вы и он отбросили часы культуры в этой стране примерно на сто лет назад.

Среднестатистическому читателю, имеющему собственное мнение о том, что составляет хорошую и плохую литературу, не нужно напоминать об опасности таких книг, как «Дважды тридцать» г-на Бока. На самом деле, она настолько бессмысленна, что оставляет читающую публику равнодушной, но есть скрытая опасность в том, чтобы относиться к таким писаниям безразлично. То же самое можно сказать о книгах д-ра Крейна. Они безвредны сами по себе, но публика уже слишком склонна выбирать короткие пути к каждой цели жизни; короткие пути к богатству, к здоровью, к вкусу и к культуре. Долг критиков — показать пустоту и опасность серьезного отношения к «Дважды тридцать» г-на Бока; отношения к «Беседам» д-ра Крейна как к руководствам в жизни; и отношения к радио, виктролам и пианолам как к формам высокого искусства. Кормить публику тем, чего она хочет, — не всегда значит работать в ее лучших интересах.

Прилежного, внимательного чтения «Дважды тридцать» оказалось достаточно, чтобы убедить меня в том, что г-н Бок никогда не делал ничего, что заслуживало бы его неодобрения. Он может сожалеть, что у него была большая голова, когда он родился, ибо это стоило его матери года на костылях, но он не сожалеет, что она у него есть сейчас. Он так же доволен собой, своими достижениями и потенциалом, как был Ник Основа, ткач из «Сна в летнюю ночь». По правде говоря, г-н Бок напоминает мне г-на Основа. Он мог играть Пирама, и Фисбу, и рычащего льва, и, как Основа, он может стараться, быть совершенным.

Есть определенная доля иронии в цитатах, которые г-н Бок выбрал для размещения в начале каждой главы, возможно, чтобы придать книге атмосферу культуры. Самая неуместная, наименее «à propos» — это фраза Плутарха: «О, если бы люди научились тому, что истинный оратор — это тот, кто говорит только тогда, когда ему есть что сказать». Если бы г-н Бок написал это как эпитоме в начале своей книги, и если бы он обдумал совет Плутарха и применил его к своему собственному случаю, мы бы, безусловно, были избавлены от «Дважды тридцать».

Иногда забавный опыт, интересный анекдот или трогательное воспоминание образуют яркое пятно в книге, но они редки и разбросаны. Какой интерес или оригинальность в «Должно быть сегодня, прежде чем будет завтра». «Жизнь может уйти, но источник жизни постоянен». Или «Сегодня я могу и сплю по кругу один раз, а иногда дважды в неделю»? Большинство инцидентов в его книге относятся к тому сорту, который просит быть забытым, и когда они рассказаны с отсутствием стиля, что делает их плоскими, с отсутствием юмора, что делает их патетичными, и когда они все стремятся морализировать и проповедовать — дело безнадежно проиграно. На самом деле, может быть правдой сказать, что, если бы у г-на Бока была искра юмора или частица остроумия, он никогда бы не написал «Дважды тридцать», и не опубликовал бы «Письмо, которое его отец подсунул Тому, когда тот оставил свою мать ради «Где-то во Франции»». Это письмо — самая нелепая и смешная вещь, которая когда-либо была сделана в трезвом уме. Оно, конечно, должно быть трогательным, возвышающим, вдохновляющим и служить «vade mecum» для молодого солдата, как экзорцизм во время искушения и как напоминание о «домашнем духе», когда плоть должна проявить себя слабее воли. Как оно есть, спустя семь лет после окончания войны, когда воспоминания о том, как американские солдаты понимали значение слова «отпуск» и как они знакомились с «жизнью», еще не ушли, это самый неуместный документ в книге.