«Доктор и прочее, том 6»

3 Love's Labour Lost, Act iv. Sc. ii.

Столько о его собственном имени. После свадьбы он добавил имя жены с соединительным союзом, и тогда получилось Dear Delia had bound one (Дорогая Делия связала одного): ничто не могло быть более удачным, Делия, как уже было замечено, была поэтическим именем, которым он обращался к объекту своих привязанностей. Другим результатом было I hadden a dear bond-love (У меня была дорогая любовь-узы), но, имея некоторые сомнения относительно синтаксиса глагола и тайную неприязнь к его архаичному виду, он изменил его на Ned, I had a dear bond-love (Нед, у меня была дорогая любовь-узы), как будто он обращался к своему другу доктору Миллеру, органисту, чье имя было Эдвард.

ГЛАВА CLXXIX.

THE SUBJECT OF ANAGRAMS CONTINUED; A TRUE OBSERVATION WHICH MANY FOR WANT OF OBSERVATION WILL NOT DISCOVER TO BE SUCH, VIZ., THAT THERE IS A LATENT SUPERSTITION IN THE MOST RATIONAL OF MEN.—LUCKY AND UNLUCKY—FITTING AND UNFITTING—ANAGRAMS, AND HOW THE DOCTOR'S TASTE IN THIS LINE WAS DERIVED FROM OUR OLD ACQUAINTANCE JOSHUA SYLVESTER.

Ha gran forza una vecchia opinione;

E bisogna grand' arte, e gran fatica,

A cavarla del capo alle persone.

BRONZINO PITTORE.

Вряд ли анаграммы когда-нибудь снова займут столь высокое место среди популярных литературных занятий, как в XVII веке, когда Людовик XIII назначил провансальца Томаса Биллена своим королевским анаграмматистом и пожаловал ему жалованье в 1200 ливров. Но никто никогда не наткнется на удачную анаграмму, не испытав той степени удовольствия и удивления, с которой отмечается любое странное совпадение. Разве кто-нибудь, знающий Джонни Медведя, слышал его имя в виде анаграммы, не улыбнувшись? Мы можем быть уверены, что он сам улыбнулся и заворчал одновременно, когда впервые услышал это.

Не могли ли отец Сальватор Миле и отец Луи Альмера, которые оба были музыкантами, вообразить себя столь же явно предопределенными к музыке, как седьмой сын седьмого сына считал себя рожденным для медицинской профессии, если бы они заметили то, что Пенроуз открыл для них, а именно, что их соответствующие имена, с прибавлением F. для Friar (монах), каждое содержало буквы шести музыкальных нот ut, re, mi, fa, sol, la, и ни одной буквы больше или меньше?

В самых рациональных людях есть, всегда была и всегда будет скрытая суеверность. Она принадлежит к слабости и зависимости человеческой природы. Веря, как учит нас Писание, что знамения и знаки были дарованы во многих случаях, стоит ли удивляться, что мы ищем их иногда в наших приступах фантазии или что они возникают у нас в страхах и невзгодах? Люди могут отбросить религию и подавить свою совесть, не избавившись от этой врожденной и присущей им склонности.

Собственные имена во всех языках по своему происхождению были значимыми. Людям, погруженным в свои собственные фантазии, было легко предположить, что они могут содержать в своих элементах более сокровенное, а возможно, и пророческое значение; и тот же самый поворот или изгиб ума, который привел каббалистов к их экстравагантным спекуляциям, принял это направление, когда был ограничен пределами языков, не имеющих сверхъестественных претензий. Но серьезного значения таким вещам не придавалось, за исключением лиц, чьи умственные способности были в некоторой степени расстроены. Их искали главным образом как приемлемую форму комплимента, иногда в самодовольстве самого оскорбительного рода, а иногда ради жала, которое они могли нести в себе. Говорят, что изобретателем этого пустяка был Ликофрон.

Правила для истинного обнаружения совершенных анаграмм, изложенные миссис Мэри Фейдж, допускали такую же удобную вольность в орфографии, какой Доктор пользовался в греческом языке.

E may most—what conclude an English word,

And so a letter at a need afford.

H is an aspiration and no letter;

It may be had or left which we think better.

I may be I or Y as need require;

Q ever after doth a U desire;

Two Vs may be a double U; and then

A double U may be two Vs again.

X may divided be, and S and C

May by that letter comprehended be.

Z a double S may comprehend:

And lastly an apostrophe may ease

Sometimes a letter when it doth not please.

1 In her Fames Roule, or the names of King Charles, his Queen and his most hopeful posterity; together with the names of the Dukes, Marquisses, &c., anagrammatized, and expressed by acrostick lines on their lives. London, 1637, R. S.

Двумя самыми удачными находками, которые сделали анаграмматисты, были анаграммы для генерального прокурора Уильяма Ноя: I moyl in law (Я тружусь в законе); и для сэра Эдмундбери Годфри: I find murdered by rogues (Я нахожу убитым негодяями). Перед казнью Фелтона было замечено, что его анаграмма — No, flie not (Нет, не беги).

Менее удачная анаграмма свела леди Дэвис с ума, или, скорее, закрепила характер ее безумия. Она была вдовой сэра Джона Дэвиса, государственного деятеля и поэта, и, превратив Eleanor Davies в Reveal O Daniel (Открой, о Даниил), она была достаточно сумасшедшей, чтобы вообразить, что дух пророка Даниила вселился в нее. Доктор упоминал об этом случае с нежностью и своего рода сочувствием. «Хотя анаграмма, — говорит доктор Хейлин, — имела лишнюю L и недостающую S, все же она нашла в ней Даниила и Откровение, и этого было достаточно для ее целей». Выступив в качестве пророчицы на основании этой причуды и отважившись на политические предсказания в тяжелые времена, она предстала перед Судом Высокой комиссии, где нелепым образом тратились серьезные усилия, пытаясь разубедить ее в мнении, основанном на безумии. Все, как и следовало ожидать и как следовало предвидеть, было бесполезно, «пока Лэмб, тогдашний декан Арки, не пронзил ее насквозь стрелой, позаимствованной из ее собственного колчана». Ибо, пока богословы спорили с ней, опираясь на Писание, он взял в руки перо и, быстро обнаружив, что буквы ее имени можно подобрать для ее целей, сказал ей: «Мадам, я вижу, что вы строите многое на анаграммах, и я нашел одну, которая, надеюсь, вам подойдет: Dame Eleanor Davies — Never so mad a Ladie!» (Леди Элеонора Дэвис — Никогда не было такой безумной леди!). Затем он вручил ей это в письменном виде, «что привело этот серьезный суд в такой смех, а бедную женщину — в такое замешательство, что впоследствии она либо стала мудрее, либо ее стали меньше принимать всерьез». Это случай, в котором можно признать, что насмешка была справедливой проверкой истины.

Когда Генрих IV послал за маршалом Бироном ко двору с заверением в полном прощении, если тот без утайки раскроет все свои переговоры и происки, этот опрометчивый и виновный человек решил поехать и бросить вызов всем опасностям, потому что некоторые астрологи заверили его, что его асцендент превосходит асцендент короля, и в подтверждение этого какой-то льстивый друг обнаружил в его имени Henri de Bourbon анаграмму De Biron Bonheur (Счастье Бирона). Comme ainsi fust, говорит один из его современников, qu'il en fist gloire, quelque Gentilhomme bien advisé là present — dit tout bas à l'oreille d'un sien amy, s'il le pense ainsi il n'est pas sage, et trouvera qu'il y a du Robin dedans Biron (Поскольку он этим гордился, какой-то благоразумный дворянин, присутствовавший там, сказал тихо на ухо своему другу: если он так думает, он не мудр, и обнаружит, что в Бироне есть Робин). «Робин» было именем, которое в то время использовалось французами как синоним простофили. Но из неподходящих анаграмм ни одна не была более причудливо неподходящей, чем те, что были обнаружены в имени Маргариты де Валуа, распутной королевы Наваррской: Salve, Virgo Mater Dei; ou, de vertu royal image! (Радуйся, Дева Матерь Божья; или, образ королевской добродетели!). Доктор унаследовал вкус к анаграммам от поэта, чьими рифмами и фантазиями он был так хорошо пропитан в детстве, старого Джошуа Сильвестра, который, будучи переводчиком Дю Бартаса, подписывался королю на анаграмматическом французском Voy Sire Saluste (Смотри, сир Салюст), а к нему самому обращались на анаграмматической латыни Vere Os Salustii (Истинные уста Саллюстия).

«За исключением этеостихов, — говорит Драммонд из Хоторндена, — я считаю анаграмму самым праздным занятием в мире учености. Их создатель должен быть homo miserrimæ patientiæ (человеком самого жалкого терпения), и когда он закончит, что это, как не magno conatu nugas magnas agere! (с великим усилием совершать великие пустяки!). Вы можете из одного и того же имени сделать как добро, так и зло. Так мой дядя нашел в Anna Regina — Ingannare (обманывать), так же как из Anna Britannorum Regina — Anna Regnantium Arbor (Анна, древо правящих): как тот, кто в Charles de Valois нашел Chassè la dure loy (Изгнал суровый закон), а после резни нашел Chasseur desloyal (Неверный охотник). Часто они совершенно ложны, как Henri de Bourbon — Bonheur de Biron. Из всех анаграмматистов и с наименьшими усилиями лучшим был тот, кто из своего собственного имени, будучи Jacques de la Chamber, нашел La Chamber de Jacques (Комната Жака) и на этом остановился: а вслед за ним, здесь, на родине, джентльмен, чья возлюбленная носила имя Anna Grame, обнаружил, что это уже Anagrame (анаграмма)».

ГЛАВА CLXXX.

THE DOCTOR'S IDEAS OF LUCK, CHANCE, ACCIDENT, FORTUNE AND MISFORTUNE.—THE DUCHESS OF NEWCASTLE'S DISTINCTION BETWEEN CHANCE AND FORTUNE WHEREIN NO-MEANING IS MISTAKEN FOR MEANING.—AGREEMENT IN OPINION BETWEEN THE PHILOSOPHER OF DONCASTER AND THE PHILOSOPHER OF NORWICH.—DISTINCTION BETWEEN UNFORTUNATELY UGLY, AND WICKEDLY UGLY.—DANGER OF PERSONAL CHARMS.

Ἔστι γὰρ ὡς ἀληθῶς ἐπίφθεγμα τὸ αὐτόματον, ἀνθρώπων ὡς ἔτυχε καὶ ἀλογίστως φρονούντων, καὶ τὸν μὲν λόγον αὐτῶν μὴ καταλαμβανόντων, διὰ δὲ τὴν ἀσθένειαν τῆς καταλήψεως, αλόγως οἰομένων διατετάχθαι ταῦτα, ὧν τὸν λόγον ἐιπεῖν ὀυκ ἔχουσιν.

CONSTANT. ORAT. AD SANCT. CÆT. C. VII.

“Deformity is either natural, voluntary, or adventitious, being either caused by God's unseen Providence, (by men nick-named, chance,) or by men's cruelty.”

FULLER'S HOLY STATE, B. iii. c. 15.

Из того, что уже было сказано о способе мышления нашего философа, можно легко сделать вывод, что он вряд ли использовал слова «удача», «случай», «авария», «фортуна» или «несчастье» с таким же малым размышлением, какое обычно проявляется при их применении. Различие, которое эта фантастическая — и все же весьма симпатичная особа — Маргарет, герцогиня Ньюкаслская, проводит между Случаем и Фортуной, было далеко не удовлетворительным для него. «Фортуна, — говорит ее светлость (ее можно было бы назвать и ее красотой), — это лишь различные телесные движения нескольких существ, предназначенные для пользы или вреда одного существа или нескольких существ; если польза, человек называет это Доброй Фортуной; если вред, человек называет это Злой Фортуной. Что касается Случая, то это видимые эффекты какой-то скрытой причины; а Фортуна — достаточная причина для производства таких эффектов; ибо соединение достаточных причин производит те или иные эффекты, которые не могли бы быть произведены, если бы отсутствовала какая-либо из этих причин: так что Случаи — это лишь эффекты Фортуны».

Герцогиня лишь достаточно подумала об этом, чтобы вообразить, что у нее есть смысл, а если бы она подумала еще немного, то могла бы обнаружить, что его у нее нет.

Доктор более точно относился и к своему смыслу, и к своим словам; но сохраняя, как он это делал, по моему скромному суждению, золотую середину между суеверием и нечестивостью, в этом не было ничего, что отдавало бы педантизмом или слабостью, ни той щепетильностью, которая является смесью того и другого. Он не предполагал, что пустяки и мелочи, причины и последствия которых не имеют ни малейшего значения, были предопределены; как, например, — ел ли он на обед говядину или баранину, носил синий сюртук или коричневый — или снимал парик правой рукой или левой. Он знал, что все находится под руководством всемогущей и всеведущей Доброты; но, как он никогда не забывал об этом Провидении в его проявлениях милосердия и справедливости, так он никогда и не умалял его.

В этом философ из Донкастера был согласен с философом из Нориджа, который говорит: «пусть фортуна, у которой нет имени в Писании, не имеет его и в твоем богословии. Пусть провидение, а не случай, будет предметом твоих признаний, и будь своим Эдипом в непредвиденных обстоятельствах. Хорошо изучи пути и извилистые дороги его; но не будь слишком мудрым в толковании или поспешным в применении. Рука Провидения часто пишет сокращениями, иероглифами или короткими знаками, которые, подобно лаконизму на стене, не могут быть разобраны иначе, как с помощью намека или ключа от того духа, который их продиктовал».

1 The Readers of Jeremy Taylor will not fail to remember the passage following from his Great Exemplar.

“God's Judgments are like the writing upon the wall, which was a missive of anger from God upon Belshazzar. It came upon an errand of revenge, and yet was writ in so dark characters that none could read it but a prophet.”—DISC. xviii. Of the Causes and Manner of the Divine Judgments.

Некоторое зло, полагал он, приносится в человеческие дела применением термина «несчастный» к обстоятельствам, которые были вызваны неосторожностью. Человек был несчастен, если, будучи сброшенным с лошади в пути, он сломал руку или ногу, но не если он сломал шею во время скачек или в пылу погони за лисой; если он был обеднен из-за неправомерных действий других, но не если он был разорен из-за собственной глупости и расточительности; если он пострадал каким-либо образом от злодейства другого, но не если он был сослан или повешен за свое собственное.

Также он не допускал, чтобы мужчину или женщину можно было с полным основанием назвать, как мы нередко слышим в обычной речи, «несчастно уродливыми». «Порочно уродливыми», говорил он, они могут быть, и слишком часто бывают; и в таких случаях, чем больше их претензии на красоту, тем они уродливее. Но доброта имеет свою собственную красоту, которая не зависит от формы и черт лица и которая заставляет себя чувствовать и признавать, как бы иначе ни выглядело лицо, в котором она заключена. Он мог бы сказать вместе с Сенекой, errare mihi visus est qui dixit

Gratior est pulchro veniens e corpore virtus;

nullo enim honestamento eget; ipsa et magnum sui decus est, et corpus suum consecret. (ибо она не нуждается ни в каком украшении; она сама по себе является великим достоинством и освящает свое тело). Никто, говорил он с большой серьезностью, не казался таким уродливым его инстинктивному восприятию, как некоторые из тех лиц, которых мир считал красивыми, но на которых гордость, или высокомерие, или самомнение наложили свой отпечаток, или которые несли на своих лицах то, что не может скрыть ни одно лицо, — привычное выражение любого господствующего порока, будь то чувственность и эгоизм, или зависть, ненависть, злоба и немилосердие. Не мог он также с удовлетворением смотреть на прекрасное лицо, у которого не было дурного выражения, если ему не хватало доброго: он не находил удовольствия в созерцании чисто формальной и поверхностной красоты, той, что лежит не глубже кожи и зависит всецело от «набора черт и цвета лица». Он больше наслаждался, говорил он, глядя на одну из статуй в коллекции мистера Уэдделла, чем на красивую женщину, если читал на ее лице, что она так же мало восприимчива к любому добродетельному чувству, как мрамор. Поэтому, хотя он не допускал, что кто-либо может быть «несчастно уродливым», он полагал, что многие были «несчастно красивыми», и что ни один мудрый родитель не пожелал бы своей дочери быть выдающейся красавицей, чтобы то, что в ее детстве было естественно и позволительно гордостью его глаз, не стало, когда она вырастет, горем его сердца. Не требуется широкого круга наблюдений, чтобы обнаружить, что женщина, вышедшая замуж из-за своей красоты, имеет немногим больше шансов на счастье, чем та, которая вышла замуж из-за своего состояния. «Я знала очень немногих женщин в своей жизни, — говорила миссис Монтегю, — которых необычайные прелести и достижения не сделали бы несчастными».

ГЛАВА CLXXXI.

NO DEGREE OF UGLINESS REALLY UNFORTUNATE.—FIDUS CORNELIUS COMPARED TO A PLUCKED OSTRICH.—WILKES' CLAIM TO UGLINESS CONSIDERED AND NEGATIVED BY DR. JOHNSON, NOTWITHSTANDING HOGARTH'S PORTRAIT.—CAST OF THE EYE À LA MONTMORENCY.—ST. EVREMOND AND TURENNE.—WILLIAM BLAKE THE PAINTER, AND THE WELSH TRIADS.—CURIOUS EXTRACT FROM THAT VERY CURIOUS AND RARE BOOK, THE DESCRIPTIVE CATALOGUE OF HIS OWN PICTURES,—AND A PAINFUL ONE FROM HIS POETICAL SKETCHES.

“If thou beest not so handsome as thou wouldest have been thank God thou art not more unhandsome than thou art. 'Tis His mercy thou art not the mark for passenger's fingers to point at, an Heteroclite in nature, with some member defective or redundant. Be glad that thy clay cottage hath all the necessary forms thereto belonging, though the outside be not so fairly plaistered as some others.”

FULLER'S HOLY STATE, B. iii. c. 15.

Я однажды спросил его, нет ли такой степени уродства, которую можно было бы счесть несчастной, поскольку осознание этого влияет на непривлекательного человека, вызывая в нем недовольство, зависть и другие злые чувства. Он признал, что при злом нраве это может иметь такую склонность; но он сказал, что нрав, на который пагубно влияет такая причина, имел бы другие склонности, столь же вредные сами по себе и по своему направлению, развитые и приведенные в полное действие противоположной причиной. Чтобы проиллюстрировать это, он привел в пример двух братьев, Эдуарда IV и Ричарда III.

Фидус Корнелий разрыдался в римском Сенате, потому что Корбулон назвал его ощипанным страусом: adversus alia maledicta mores et vitam convulnerantia, frontis illi firmitas constitit; adversus hoc tam absurdum lacrimæ prociderunt; tanta animorum imbecillitas est ubi ratio discessit. (против других оскорблений, ранящих нравы и жизнь, твердость его лба устояла; против этого столь абсурдного — пролились слезы; такова слабость душ, когда разум покидает их). Но примеры такой слабости, сказал Доктор, столь же редки, сколь и смешны. Большинство людей видят себя в самом благоприятном свете. «Уродливый!» — воскликнул однажды очень уродливый, но очень самовлюбленный малый, созерцая себя в зеркале; «уродливый! а ведь в лице есть что-то благородное!» В мире больше хвастунов, чем тщеславных женщин; у одного пола есть слабость, от которой время вскоре приносит верное лекарство, у другого она заслуживает более сурового названия.

Что касается уродства, то не только в этом отношении мы делаем большие скидки для себя, но и наши друзья делают большие скидки для нас. Кто-то хвалил Палиссона мадам де Севинье за элегантность его манер, великодушие, прямоту и другие добродетели, которыми он должен был обладать; hé bien, ответила она, pour moi je ne connois que sa laideur; qu'on me le dedouble donc (ну что ж, что касается меня, я знаю только его уродство; пусть тогда его расщепят надвое). Уилкс, который так же мало претендовал на красоту, как и на общественную добродетель, когда был не на сцене, имел обыкновение говорить, что в завоевании расположения дамы между ним и самым красивым мужчиной в Англии разница не более трех дней. Одна из его поклонниц хвалила его за приятную внешность, и когда ей напомнили о его косоглазии, она возмущенно ответила, что это не больше, чем должен косить джентльмен. Так справедливо заметила мадам де Вильдье, что

En mille occasions l'amour a sçeu prouver

Que tout devient pour luy, matiere à sympathie,

Quand il fait tant que d'en vouloir trouver.

Она, несомненно, говорила искренне, в соответствии со светом, в котором, в искривлении своего интеллектуального зрения, она его видела. Точно так же, как этот принц республиканских и неверующих фанатиков, Томас Холлис, сказал о том же человеке: «Мне жаль неровностей Уилкса; они, однако, лишь как пятна на солнце!» «Слабость многих, — говорит один некогда известный журналист, — в том, что когда они привязываются к человеку или к имени человека, они привязываются даже к его недостаткам». Но в манерах Джона Уилкса должно было быть необычайное очарование, который в одной беседе преодолел обоснованную и яростную неприязнь Джонсона. Добродушие его лица, его живость и ум заставляли не замечать его физического уродства; и, вероятно, его косоглазие, которое было косоглазием первой воды, казалось лишь особенностью, которая придавала эффект его остротам.

Портрет, написанный Хогартом, он воспринял с характерным добродушием и позволил ему «быть превосходной сложной карикатурой, или карикатурой на то, что Природа уже исказила. Я знаю лишь одно краткое оправдание, — сказал он, — которое можно сделать для этого джентльмена, или, говоря более правильно, для особы мистера Уилкса; оно в том, что он не создавал себя сам; и что он никогда не был озабочен футляром (как называет его Шекспир), только в той мере, чтобы содержать его в чистоте и здоровье. Я никогда не слышал, чтобы он склонялся над зеркальным потоком, подобно другому Нарциссу, любуясь своим отражением в нем; или чтобы он когда-либо украдкой бросал влюбленный взгляд на своего двойника в боковом зеркале. Его форма, такая, какая она есть, не должна причинять ему боли, пока она способна доставлять столько удовольствия другим. Я верю, что он чувствует себя довольно счастливым в глиняном домике, арендатором которого он является пожизненно, потому что научился содержать его в довольно хорошем порядке. Пока запас здоровья и жизненных сил, которые дало небо, будет держаться, я едва ли могу представить, что он будет хоть на мгновение раздражаться из-за внешнего вида столь ненадежного, столь временного жилища; или когда-либо будет доведен до нашего Ingenium Galbæ malè habitat: — Monsieur est mal logé (Гений Гальбы плохо обитает: — Месье плохо размещен)». Это была часть заметки для его предполагаемого издания Черчилля.

Косоглазие, по мнению французского писателя, не неприятно, когда оно не чрезмерно. Он, вероятно, прав в этом наблюдении. Легкое отклонение зрения иногда придает выражению лица лукавство и всегда добавляет лицу особенность, которая, когда лицо уже стало приятным для наблюдателя, делает его еще более таковым. Но когда глазные яблоки удаляются друг от друга к внешнему краю орбит или приближаются настолько близко, что кажется, будто только вмешательство носа предотвращает их встречу, возникает чувство искажения, а следовательно, и боли. Il y a des gens, говорит Виньоль Марвиль, qui ne sauroient regarder des louches sans en sentir quelque douleur aux yeux. Je suis des ceux-la (Есть люди, которые не могут смотреть на косых, не чувствуя при этом некоторой боли в глазах. Я один из них). Это потому, что деформация заразительна, что, как хорошо известно, бывает у детей; склонность к подражанию легко возбуждается в высокочувствительном организме — как у них; и боль, ощущаемая в глазах, дает предупреждение, что это действие, которое безопасно только до тех пор, пока оно неосознанно и не замечено, находится под угрозой нарушения.

Косоглазие à la Montmorency было очень популярно при дворе Людовика XIII, где представитель этого прославленного семейства сделал его модным своим примером. Говорят, что Декарт любил всех косоглазых людей ради своей кормилицы, и этот анекдот говорит одинаково в пользу ее и его.

Сен-Эвремон говорит, сочиняя панегирик Тюренну: Je ne m'amuserai point à depeindre tous les traits de son visage. Les caractéres des Grands Hommes n'ont rien de commun avec les portraits des belles femmes. Mais je puis dire en gros qu'il avoit quelque chose d'auguste et d'agréable; quelque chose en sa physionomie qui faisoit concevoir je ne sai quoi de grand en son ame, et en son esprit. On pouvoit juger à le voir, que par un disposition particuliere la Nature l'avoit préparé à faire tout ce qu'il a fait (Я не буду забавляться тем, чтобы описывать все черты его лица. Характеры Великих Людей не имеют ничего общего с портретами красивых женщин. Но я могу сказать в общих чертах, что в нем было что-то величественное и приятное; что-то в его физиономии, что заставляло предполагать нечто великое в его душе и в его духе. Можно было судить, видя его, что по особому расположению Природа подготовила его к тому, чтобы сделать все, что он сделал). Если бы Тюренн не был некрасивым человеком, искусный панегирист не стал бы так оправдываться от описания его лица; лица, из которого, действительно, если портреты не лгут, можно было бы сделать вывод, что природа подготовила его к тому, чтобы менять свою партию во время гражданских войн так же легко, как он менял бы свое место за карточным столом, — отрекаться от протестантской веры и разорять Пфальц. Ne souvenez-vous pas de la physionomie funeste de ce grand homme, говорит Бюсси Рабютен мадам де Севинье (Разве вы не помните зловещую физиономию этого великого человека). Один итальянский бандит сказал: che non teneva specchio in camera, perche quando si crucciava diveniva tanto terribile nell' aspetto, che veggendosi haria fatto troppo gran paura a se stesso (что он не держал зеркала в комнате, потому что, когда он злился, он становился настолько ужасным на вид, что, увидев себя, он слишком сильно испугался бы самого себя).

1 IL CORTEGIANO, 27.

Королева Елизавета не могла выносить вида уродства; когда она выходила на публику, ее стража, как говорят, убирала всех изуродованных и отвратительных людей с ее пути.

Крайнее уродство однажды оказалось столь же выгодным для своего обладателя, как и крайняя красота, если есть доля правды в тех Триадах, в которых записаны Три Человека, спасшиеся из битвы при Камлане. Это были Морвран ап Тегед, из-за того, что был настолько уродлив, что все, принимая его за демона из ада, бежали от него; Сандде Брид-Ангел, или Ангельский облик, из-за того, что был столь прекрасен формой, столь красив и светл, что никто не поднял на него руку — ибо его принимали за ангела с небес: и Глевлуд Гаваельвавр, или Великий захват (привратник короля Артура), из-за своего размера и силы, так что никто не стоял у него на пути, и все бежали перед ним; за исключением этих троих, никто не спасся из Камлана — того рокового поля, где король Артур пал со всем своим рыцарством.

Тот художник великого, но безумного гения, Уильям Блейк, о котором Аллан Каннингем написал столь интересные мемуары, взял эту Триаду за тему картины, которую он назвал «Древние британцы». Это была одна из его худших картин, — что много значит; и он проиллюстрировал ее одним из самых любопытных комментариев в своем очень любопытном и очень редком описательном Каталоге своих собственных картин.

Он начинается с перевода с валлийского, предоставленного ему, несомненно, тем добрым, простодушным, валлийским человеком, Уильямом Оуэном, чья память является великим хранилищем всех кимрских преданий и знаний всякого рода.

«В последней битве короля Артура спаслись только Три Британца; это были Самый Сильный Человек, Самый Красивый Человек и Самый Уродливый Человек. Эти Трое прошли через поле битвы непобежденными, как Боги; и Солнце Британии зашло, но взойдет снова с десятикратным блеском, когда Артур проснется от сна и возобновит свое владычество над землей и океаном.

«Три общих класса людей, — говорит художник, — которые представлены Самым Красивым, Самым Сильным и Самым Уродливым, не могли быть представлены никакими историческими фактами, кроме фактов наших собственных соотечественников, Древних Британцев, без нарушения костюмов. Британцы (говорят историки) были нагими цивилизованными людьми, учеными, прилежными, глубокими в мыслях и созерцании; нагими, простыми, прямыми в своих действиях и манерах; мудрее, чем последующие века. Они были подавлены жестоким оружием, все, кроме небольшого остатка. Сила, Красота и Уродство избежали крушения и остаются навсегда непобежденными, век за веком.

«Британские древности сейчас находятся в руках Художника; все его провидческие созерцания относятся к его собственной стране и ее древней славе, когда она была, как снова будет, источником знаний и вдохновения. У него в руках поэмы высочайшей древности. Адам был друидом, и Ной. Также Авраам был призван сменить друидическую эпоху, которая начала превращать аллегорическое и ментальное значение в телесное повеление; вследствие чего человеческие жертвоприношения обезлюдили бы землю. Все эти вещи написаны в Эдеме. Художник — житель этой счастливой страны; и если все пойдет так, как началось, работа растительности и порождения может ожидать, что снова будет открыта Небу через Эдем, как это было в начале.

«Сильный Человек представляет человеческое возвышенное. Красивый Человек представляет человеческое патетическое, которое было разделено в изгнании из Эдема на мужское и женское. Уродливый Человек представляет человеческий разум. Они были изначально одним человеком, который был четырехкратным: он был саморазделен, и его реальная человечность была начертана на стеблях порождения; и форма четвертого была подобна Сыну Божьему. Как он стал разделенным — это предмет великой возвышенности и пафоса. Художник написал это под вдохновением и, если Богу будет угодно, опубликует. Это объемный труд, содержащий древнюю историю Британии и мир Сатаны и Адама.

«Тем временем он написал эту картину, которая предполагает, что во времена того британского принца, который жил в пятом веке, в валлийских горах оставались те нагие герои. Они есть и сейчас. Грей видел их в образе своего Барда на Сноудоне; там они живут в нагой простоте; счастлив тот, кто может видеть их и беседовать с ними, выше теней порождения и смерти. На этой картине, веря вместе с Мильтоном в древнюю британскую историю, мистер Блейк сделал то, что делали все древние, и как все современные, достойные славы, — дал исторический факт в его поэтической силе; так, как это всегда бывает; а не тем скучным способом, который притворяются некоторые историки, которые, будучи сами слабо организованными, не могут видеть ни чуда, ни знамения. Все для них — скучный круг вероятностей и возможностей; но история всех времен и мест — это не что иное, как невероятности и невозможности, — то, что мы назвали бы невозможным, если бы не видели это всегда перед своими глазами.

«Древности каждой нации под Небом не менее священны, чем древности евреев, они — одно и то же, как доказали Джейкоб Брайант и все антиквары. Как другие древности оказались заброшенными и им перестали верить, в то время как древности евреев собираются и систематизируются, — это вопрос, достойный как Антиквара, так и Богослова. Все изначально имели один язык и одну религию, это была религия Иисуса, вечное Евангелие. Древность проповедовала Евангелие Иисуса, рассуждающий историк, вертитель и крутитель курсов и последствий, такой как Юм, Гиббон и Вольтер, не может со всей своей хитростью повернуть или скрутить ни одного факта, или расстроить самоочевидное действие и реальность. Причины и мнения относительно действий — это не история. Только сами действия являются историей, и они не являются исключительной собственностью Юма, Гиббона, Вольтера, Эчарда, Рапена, Плутарха или Геродота. Скажи мне действия, о историк, и оставь меня рассуждать о них, как мне угодно; прочь с твоими рассуждениями и твоим мусором. Все, что не является действием, не стоит чтения. Скажи мне Что; я не хочу, чтобы ты говорил мне Почему и Как; я могу найти это сам, так же хорошо, как и ты, и я не позволю тебе одурачить меня мнениями, которые тебе угодно навязывать, не верить в то, что ты считаешь невероятным или невозможным. Мнение того, кто не видит духовного воздействия, не стоит того, чтобы его читал любой человек; тот, кто отвергает факт, потому что он невероятен, должен отвергнуть всю Историю и сохранить только сомнения.

«Художнику сказали: возьми Аполлона за модель своего красивого человека, Геркулеса — за своего сильного человека, а Танцующего Фавна — за своего уродливого человека. Теперь он переходит к своему испытанию. Он знает, что то, что он делает, не уступает величайшим антикам. Превзойти их невозможно, ибо человеческая сила не может выйти за пределы того, что делает он, или того, что сделали они, это дар Божий, это вдохновение и видение. Он решил подражать этим драгоценным остаткам древности. Он сделал это, и результат вы видите. Его идеи силы и красоты не сильно отличались. Поэзия, как она существует сейчас на земле, в различных остатках древних авторов, Музыка, как она существует в старых мелодиях, Живопись и Скульптура, как они существуют в остатках древности и в работах более современного гения, — это Вдохновение, и его нельзя превзойти; оно совершенно и вечно: Мильтон, Шекспир, Микеланджело, Рафаэль, лучшие образцы древней Скульптуры и Живописи, и Архитектура, Готическая, Греческая, Индуистская и Египетская — это предел человеческого разума. Человеческий разум не может выйти за пределы дара Божьего, Святого Духа. Предполагать, что Искусство может выйти за пределы лучших образцов Искусства, которые сейчас есть в мире, — значит не знать, что такое Искусство; это значит быть слепым к дарам Духа.

«Художнику необходимо будет сказать что-то о своих идеях Красоты, Силы и Уродства.

«Красота, которая присоединена и приложена к глупости, — это прискорбная случайность и ошибка смертной и гибнущей жизни; это случается редко; но с этой неестественной смесью возвышенный Художник не может иметь ничего общего; это подходит для бурлеска. Красота, подобающая возвышенному Искусству, — это линии, или формы и черты, которые способны быть вместилищем интеллекта; соответственно, Художник дал в своем красивом человеке свою собственную идею интеллектуальной Красоты. Лицо и конечности (?), которые меньше всего отклоняются или изменяются от младенчества до старости, — это лицо и конечности (?) наибольшей Красоты и Совершенства.

«Уродливое также, когда оно сопровождается и присоединено к слабоумию и болезни, является предметом для бурлеска, а не для исторического величия; художник вообразил Уродливого человека; приближающегося к зверю чертами и формой, его лоб маленький, без фронтальных костей; его нос высокий на переносице и узкий; его грудь и выносливость его сложения сравнительно малы, а его суставы и конечности крупные; его глаза почти без белков, узкие и хитрые, и все стремится к тому, что поистине уродливо; неспособность интеллекта.

«Художник рассматривал своего сильного человека как вместилище Мудрости, возвышенного энергизатора; его черты и конечности не вытягиваются в длину без силы, и они не слишком велики и громоздки для его мозга и груди. Сила состоит в накоплении мощи в главном центре, а оттуда — в регулярной градации и субординации; сила — в компактности, а не в протяженности или объеме.

«Сильный человек действует из сознательного превосходства и движется вперед в бесстрашной зависимости от божественных указов, бушуя с вдохновением пророческого ума. Красивый человек действует из чувства долга и тревожной заботы о судьбах тех, за кого он сражается. Уродливый человек действует из любви к резне и наслаждения дикими варварствами войны, бросаясь со спортивной поспешностью прямо в зубы испуганного врага.

«Римские Солдаты свернулись в кучу перед ними: «как катящаяся вещь перед вихрем»: каждый показывает разный характер и разное выражение страха, или мести, или зависти, или пустого ужаса, или изумления, или благоговейного удивления и не сопротивляющегося трепета.

«Мертвые и умирающие, нагие британцы, смешанные с вооруженными римлянами, устилают поле внизу. Среди них виден падающий последний из Бардов, способных присутствовать при воинских подвигах, распростертый среди мертвых и умирающих; поющий под свою арфу в муках смерти.

«Вдалеке среди гор — храмы друидов, подобные Стоунхенджу. Солнце садится за горы, окровавленное днем битвы.

«Румянец здоровья на плоти, выставленной на открытый воздух, питаемой духами лесов и потоков, в тот древний счастливый период, который зафиксировала история, не может быть похож на болезненные мазки Тициана или Рубенса. Где копиист природы, какой она есть сейчас, найдет цивилизованного человека, который привык ходить нагим. Только воображение может снабдить нас соответствующей окраской, такой, какая встречается в фресках Рафаэля и Микеланджело: расположение форм всегда направляет окраску в работах истинного искусства. Что касается современного человека, лишенного его груза одежды, он подобен мертвому трупу. Отсюда Рубенс, Тициан, Корреджо и все этого класса подобны коже и мелу; их мужчины подобны коже, а их женщины — мелу, ибо расположение их форм не допускает грандиозной окраски; в британцах мистера Б. кровь видна циркулирующей в их конечностях; он бросает вызов конкуренции в окраске».

Мое уважение к тебе, дорогой Читатель, не позволило мне оставить непереписанным этот весьма любопытный и оригинальный кусок сочинения. Вероятно, ты никогда не видел и вряд ли когда-нибудь увидишь ни «Описательный Каталог», ни «Поэтические наброски» этого безумного и эксцентричного гения, поэтому я закончу главу «Песней безумца» из последних, — предварив ее лишь: Dificultosa provincia es la que emprendo, y à muchos parecerà escusada; mas para la entereza desta historia, ha parecido no omitir aguesta parte (Трудная провинция — та, за которую я берусь, и многим она покажется излишней; но для полноты этой истории показалось не упустить эту часть).

The wild winds weep,

And the night is a-cold;

Come hither, Sleep,

And my griefs unfold:

But lo! the morning peeps

Over the eastern steep;

And the rustling birds of dawn

The earth do scorn.

Lo! to the vault

Of paved heaven,

With sorrow fraught

My notes are driven:

They strike the ear of night

Make weep the eyes of day;

They make mad the roaring winds

And with tempests play.

Like a fiend in a cloud

With howling woe,

After night I do croud

And with night will go;

I turn my back to the east,

From whence comforts have increas'd;

For light doth seize my brain

With frantic pain.

2 LUIS MUÑOZ. VIDA DEL P. L. DE GRANADA.

ГЛАВА CLXXXII.

AN IMPROVEMENT IN THE FORM OF THE HUMAN LEG SUGGESTED BY A PHYSICIAN. THE DOCTOR'S CURE OF A BROKEN SHIN AND INVENTION OF A SHIN-SHIELD.

Res fisci est, ubicunque natat. Whatsoever swims upon any water, belongs to this exchequer.

JEREMY TAYLOR. Preface to the Duct. Dub..

Говорят, что некий доктор Моретон выдвинул это необычайное мнение в трактате о красоте человеческого строения, что если бы икра ноги была провиденциально помещена спереди, вместо того чтобы быть нелепо расположенной сзади, это было бы явно лучше, поскольку голень тогда не могла бы быть так легко сломана.

У меня нет лучшего авторитета для этого, чем вырезка из журнала. Но были люди науки, достаточно глупые, чтобы придерживаться мнений столь же абсурдных, и достаточно самонадеянные, чтобы считать себя мудрее своего Создателя.

Предполагая, что с упомянутым доктором Моретоном в этом утверждении обошлись справедливо, было бы самой подходящей наградой за его проницательность, если бы кто-то из тысячи и одного чудотворных Святых Папского Календаря поменял ему местами его собственные икры, поместил их спереди, в соответствии с его собственным представлением о пригодности вещей, а затем оставил его регулировать их движения, как он сможет. Gastrocnemius (икроножная мышца) и Solæus (камбаловидная мышца) оказались бы в новом и любопытном отношении к Rectus femoris (прямой мышце бедра) и двум Vasti (широким мышцам), и анатомический реформатор научился бы с чувством понимать термин «мышцы-антагонисты» способом, присущим только ему.

Использование, которому этот знаменитый философ заставил бы служить икру ноги, напоминает мне обстоятельство, которое произошло в практике нашего друга. Старик, которому было под семьдесят, сломал голень однажды, споткнувшись о стул; и хотя он был здоровым человеком, который, казалось, мог дожить до глубокой старости благодаря энергичной конституции, которая никогда не была подорвана вредными привычками или излишествами любого рода, травма, о которой поначалу мало думали, стала настолько серьезной по своим последствиям, что опасались гангрены. Дэниел Дав не был одним из тех практиков, которые позволили бы пациенту умереть под их наблюдением secundum artem (по правилам искусства), вместо того чтобы рискнуть быть осужденным за попытку в отчаянных случаях любого метода, не входящего в обычный курс практики: и вспомнив то, что он слышал в детстве, что человек, чья нога и жизнь были в опасности от точно такой же аварии, был спасен применением дрожжей к ране, он попробовал это применение. Опасные симптомы были вскоре устранены этим; был вызван благоприятный процесс, рана зажила, и человек снова стал здоров.

Дав был тогда молодым человеком; и так много лет прошло с тех пор, как старый Джозеф Тодхантер был приобщен к своим отцам, что теперь потребовалось бы терпение антиквара, чтобы разобрать буквы его имени на его разрушающемся надгробии. Вся память о нем (кроме как среди его потомков, если таковые сейчас есть) несомненно исчезла бы, если бы он не вспоминался в Донкастере средствами, которые доктор Дав придумал для обеспечения его от другой такой аварии.

Доктор знал, что на то же средство нельзя полагаться во второй раз, когда в организме останется меньше способности поддержать его эффект. Он знал, что в старости склонность Природы — к распаду, и что несчастные случаи, которые пустяковы в молодости или среднем возрасте, становятся фатальными в то время, когда Смерть готова войти в любой пролом, а Жизнь — ускользнуть через первую трещину в своем бедном сумасшедшем жилище. Поэтому, предупредив Тодхантера об этом и сказав ему, что он, вероятно, проживет еще много лет, если сохранит целую кожу на своих голенях, он убедил его носить гамаши, стеганые спереди и защищенные там китовым усом, приказав ему смотреть на них как на самую необходимую часть своей одежды и позволить им быть последними вещами, которые он снимает на ночь, и первыми, которые он надевает утром.

Старик последовал этому совету; дожил до глубокой старости восьмидесяти пяти лет, до самого конца сохранял ясность ума; а затем скончался так легко, что можно было поистине сказать, будто он уснул.

Мой друг любил рассказывать об этом случае; ибо Джозеф Тодхантер всю жизнь пользовался превосходной репутацией, был столь жизнерадостным и счастливым, а также столь почтенным старцем, что Доктору было отрадно сознавать, что именно он послужил средством продления его дней.

ГЛАВА CLXXXIII.

VIEWS OF OLD AGE. MONTAGNE, DANIEL CORNEILLE, LANGUET, PASQUIER, DR. JOHNSON, LORD CHESTERFIELD, ST. EVREMOND.

What is age

But the holy place of life, the chapel of ease

For all men's wearied miseries?

MASSINGER.

Монтень придерживается нелестного взгляда на старость. Il me semble, говорит он, qu'en la vieillesse, nos ames sont subjectes à des maladies et imperfections plus importunes qu'en la jeunesse. Je le disois estant jeune, lors on me donnoit de mon menton par le nez; je le dis encore à cette heure, que mon poil gris me donne le credit. Nous appellons sagesse la difficulté de nos humeurs, le desgoust des choses presentes: mais à la verité, nous ne quittons pas tant les vices, comme nous les changeons; et, à mon opinion, en pis. Outre une sotte et caduque fierté, un babil ennuyeux, ces humeures espineuses et inassociables, et la superstition, et un soin ridicule des richesses, lors que l'usage en est perdu, j'y trouve plus d'envie, d'injustice, et de malignité. Elle nous attache plus de rides en l'esprit qu'au visage: et ne se void point d'ames ou fort rares, qui en vieillissant ne sentent l'aigre, et le moisi.

Примите этот отрывок, мои достойные друзья, не сведущие во французском или знающие его не более, чем могла обучить вас гувернантка, — в переводе на английский Джона Флорио, чтеца итальянского языка при Суверенном Величестве Анне, королеве Англии, Шотландии и прочая, и одного из джентльменов ее Королевской опочивальни, того самого Флорио, которого некоторые комментаторы, на весьма недостаточных основаниях, полагали прототипом Олоферна в «Бесплодных усилиях любви» Шекспира.

«Мне кажется, что наши души в старости подвержены более докучливым болезням и несовершенствам, нежели в юности. Я говорил так, будучи молодым, когда меня упрекали моим безбородым подбородком, и говорю это снова, теперь, когда моя седая борода придает мне авторитет. Мы называем мудростью привередливость нашего нрава и отвращение к вещам настоящим; но, по правде говоря, мы не столько оставляем пороки, сколько меняем их; и, по моему мнению, к худшему. Помимо глупой и дряхлой гордыни, утомительной болтовни, своенравного и необщительного нрава, суеверия и нелепой алчности к богатству, когда польза от него почти утрачена, я нахожу в ней больше зависти, несправедливости и злобы. Она оставляет больше морщин на нашем духе, чем на лице: и нет душ, или они весьма редки, которые, старея, не отдавали бы кислым и плесневелым».

В том же духе, вспоминая, быть может, этот самый пассаж восхитительного старого гасконца, один из наших поэтов говорит,

Old age doth give by too long space,

Our souls as many wrinkles as our face;

и то же самое, несомненно, подражая Монтеню, было сказано Корнелем в благодарственном стихотворении, адресованном Людовику XIV, когда тот король приказал поставить некоторые из его пьес зимой 1685 года, хотя он уже перестал быть популярным писателем,

Je vieillis, ou du moins, ils se le persuadent;

Pour bien écrire encor j'ai trop long tems écrit,

Et les rides du front passent jusqu' à l'esprit.

Это мнение возникло у поэта Дэниела не из извращенной философии или кислого природного нрава, ибо все его привязанности были добрыми, и он был нежным, мудрым и хорошим человеком. Но он написал это на закате своих дней, когда он

out lived the date

Of former grace, acceptance and delight,

когда,

those bright stars from whence

He had his light, were set for evermore;

и когда он жаловался, что годы сделали с ним

this wrong,

To make him write too much, and live too long;

так что это безрадостное мнение можно приписать у него скорее подавленному состоянию духа, нежели ясному, невозмутимому суждению. Но Юбер Ланге, должно быть, писал скорее из наблюдений и размышлений, нежели из чувств, когда говорил в одном из своих писем сэру Филипу Сидни: «Ты ошибаешься, если веришь, что люди становятся лучше с возрастом; ибо это бывает крайне редко. Они, правда, становятся осторожнее и учатся скрывать свои недостатки и дурные наклонности; так что если ты знал какого-нибудь старика, в котором, как тебе кажется, еще осталась некоторая честность, будь уверен, что он должен был быть превосходно добродетельным в своей юности». Erras si credis homines fieri ætate meliores; id nam est rarissimum. Fiunt quidem cautiores, et vitia animi, ac pravos suos affectus occultare discunt: quod si quem senem novisti in quo aliquid probitatis superesse judices, crede eum in adolescentiâ fuisse optimum.

Ланге говорил о воздействии старости на других. Старый Этьен Паскье в той безрадостной части своих «Поэтических игр», которую он озаглавил «Ворчливая старость», пишет как наблюдатель самого себя, и его картина не более благоприятна.

Je ne nourry dans moy qu'une humeur noire,

Chagrin, fascheux, melancholic, hagard,

Grongneux, despit, presomptueux, langard,

Je fay l'amour au bon vin et au boire.

Но бутылка, по-видимому, не привела его в хорошее расположение духа ни к другим, ни к самому себе.

Tout la monde me put; je vy de telle sort,

Que je ne fay meshuy que tousser et cracher,

Que de fascher autruy, et d'autruy me fascher;

Je ne supporte nul, et nul ne me supporte.

Un mal de corps je sens, un mal d'esprit je porte;

Foible de corps je veux, mais je ne puis marcher;

Foible de esprit je n'oze à mon argent toucher,

Voilà les beaux effects que la vieillesse apporte!

O combien est heureux celuy qui, de ses ans

Jeune, ne passe point la fleur de son printans,

Ou celuy qui venu s'en retourne aussi vite!

Non: je m'abuze; ainçois ces maux ce sont appas

Qui me feront un jour trouver doux mon trespas,

Quand il plaira a Dieu que ce monde je quitte.

The miserable life I lead is such,

That now the world loathes me and I loathe it;

What do I do all day but cough and spit,

Annoying others, and annoyed as much!

My limbs no longer serve me, and the wealth

Which I have heap'd, I want the will to spend.

So mind and body both are out of health,

Behold the blessings that on age attend!

Happy whose fate is not to overlive

The joys which youth, and only youth can give,

But in his prime is taken, happy he!

Alas, that thought is of an erring heart,

These evils make me willing to depart

When it shall please the Lord to summon me.

Селянин в любопытных диалогах Хаммерлейна «О благородстве и простонародности» описывает свою старость в столь же мрачных красках, как и Паскье; plenus dierum, говорит он, ymmo senex valde, id est, octogenarius, et senio confractus, et heri et nudiustercius, ymmo plerisque revolutionibus annorum temporibus, corporis statera recurvatus, singulto, tussito, sterto, ossito, sternuto, balbutio, catharizo, mussico, paraleso, gargariso, cretico, tremo, sudo, titillo, digitis sæpe geliso, et insuper (quod deterius est) cor meum affligitur, et caput excutitur, languet spiritus, fetet anhelitus, caligant oculi et facillant articuli, nares confluunt, crines defluunt, tremunt tactus et deperit actus, dentes putrescunt et aures surdescunt; de facili ad iram provocor, difficili revocor, cito credo, tarde discedo.

1 Facillant is here evidently the same as vacillant. For the real meaning of facillo the reader is referred to Du Cange in v. or to Martinii Lexicon.

Последствия возраста описаны не менее характерным языком графом Бальдассаре Кастильоне в его «Придворном». Он объясняет, почему старик всегда «laudator temporis acti»; и так он объясняет эту всеобщую склонность: — gli anni fuggendo se ne portan seco molte commodità, e tra l' altre levano dal sangue gran parte de gli spiriti vitali; onde la complession si muta, e divengon debili gli organi, per i quali l' anima opera le sue virtù. Però de i cori nostri in quel tempo, come allo autunno le fogli de gli arbori, caggiono i soavi fiori di contento; e nel loco de i sereni et chiari pensieri, entra la nubilosa e turbida tristitia di mille calamità accompagnata, di modo che non solamente il corpo, ma l' animo anchora è infermo; ne de i passati piaceri reserva altro che una tenace memoria, e la imagine di quel caro tempo della tenera eta, nella quale quando ci troviamo, ci pare che sempre il cielo, e la terra, e ogni cosa faccia festa, e rida intorno à gli occhi nostri e nel pensiero, come in un delitioso et vago giardino, fiorisca la dolce primavera d' allegrezza: onde forse saria utile, quando gia nella fredda stagione comincia il sole della nostra vita, spogliandoci de quei piaceri, andarsene verso l' occaso, perdere insieme con essi anchor la lor memoria, e trovar (come disse Temistocle) un' arte, che a scordar insegnasse; perche tanto sono fallaci i sensi del corpo nostro, che spesso ingannano anchora il giudicio della mente. Però parmi che i vecchi siano alla condition di quelli, che partendosi dal porto, tengon gli occhi in terra, e par loro che la nave stia ferma, e la riva si parta; e pur è il contrario; che il porto, e medesimamente il tempo, e i piaceri restano nel suo stato, e noi con la nave della mortalità fuggendo n' andiamo, l' un dopo l' altro, per quel procelloso mare che ogni cosa assorbe et devora; ne mai piu pigliar terra ci è concesso; anzi sempre da contrarii venti combattuti, al fine in qualche scoglio la nave rompemo.

Примите этот отрывок, любезный читатель, в том виде, в каком мастер Томас Хобби перевел его для меня.

«Годы, уходя, уносят с собой многие блага и, среди прочего, отнимают у крови большую часть жизненных сил; это меняет телосложение, и органы, посредством которых душа совершает свои действия, слабеют. Поэтому сладкие цветы наслаждения увядают в это время в наших сердцах, как листья опадают с деревьев после жатвы; и вместо открытых и ясных мыслей входит облачная и смутная тяжесть, сопровождаемая тысячью сердечных горестей: так что не только тело, но и разум слаб, и он не сохраняет от прежних удовольствий ничего, кроме цепкой памяти и отпечатка того дорогого времени нежной юности, когда, пока мы пребываем в нем, небо, земля и все вокруг, кажется, всегда радуется и смеется перед нашими глазами, и в мыслях (как в приятном и милом саду) цветет сладкая весна веселья: так что, возможно, было бы не бесполезно, когда теперь, в холодное время года, солнце нашей жизни, лишая нас наших наслаждений, начинает склоняться к Западу, утратить вместе с тем и память о них, и найти, как говорит Фемистокл, искусство, которое научило бы нас забывать; ибо чувства нашего тела настолько обманчивы, что часто вводят в заблуждение и суждение разума. Поэтому, мне кажется, старики подобны тем, кто, отплывая на судне из гавани, смотрят на землю, и им кажется, что судно стоит на месте, а берег уходит; и все же все наоборот, ибо гавань, а также время и удовольствия остаются в своем состоянии, а мы на судне смертности, улетая, уходим один за другим через бушующее море, которое поглощает и пожирает все вещи, и нам никогда больше не дано сойти на берег; напротив, всегда гонимые противными ветрами, в конце концов мы разбиваем наше судно о какую-нибудь скалу».

2 ‘Vade’ is no doubt the true word here. The double sense of it,—that is, to fade, or to go away,—may be seen in Todd's Johnson and in Nares' Glossary. Neither of them quote the following lines from the Earl of Surrey's Poems. They occur in his Ecclesiastes.

We, that live on the earth, draw toward our decay,

Our children fill our place awhile, and then they vade away.

And again,

New fancies daily spring, which vade, returning mo.

«Почему же, сэр, — сказал доктор Джонсон, — человек становится более добродушным по мере того, как стареет. Он совершенствуется с опытом. В молодости он считает себя очень важным, и все вокруг — важным. По мере продвижения по жизни он учится считать себя ничем, а мелочи — маловажными, и так он становится более терпеливым и довольным». Это было наблюдение мудрого и доброго человека, который чувствовал в себе, по мере того как старел, влияние христианских принципов на доброе сердце и энергичный ум. Один человек совсем иного склада пришел к тому же выводу до него; Crescit ætate pulchritudo animorum, говорит Антонио Перес, quantum minuitur eorundem corporum venustas.

Еще одна из этих мрачных картин. «Сердце, — говорит лорд Честерфилд, — никогда не становится лучше с возрастом; боюсь, скорее хуже; всегда тверже. Юный лжец будет старым лжецом; а юный мошенник станет лишь большим мошенником, когда повзрослеет. Но если бы плохое молодое сердце, сопровождаемое хорошей головой (что, кстати, бывает очень редко), действительно исправилось в более зрелом возрасте, из осознания своего безрассудства, а также своей вины; такое обращение сочли бы лишь благоразумным и политическим, но никогда не искренним».

Примечательно, что Джонсон, хотя, как только что было видно, он чувствовал в себе и видел в других добрых людях, что естественным следствием времени было сглаживание шероховатостей характера

Till the smooth temper of their age should be

Like the high leaves upon the Holly Tree,

все же он выразил мнение, тесно согласующееся с этим мнением лорда Честерфилда. «Человек, сказал он, обычно становится порочнее по мере того, как стареет, по крайней мере, он лишь меняет пороки юности, упрямую страсть и дикую опрометчивость, на коварную осторожность и желание обмануть». Под этим он мог иметь в виду только порочных людей. Но то, что следует далее, по-видимому, подразумевает скорбное убеждение, что тенденция общества состоит в том, чтобы поощрять наши злые наклонности и противодействовать нашим лучшим: «Я всегда, сказал он, на стороне молодых людей, когда возникает спор между ними и старыми; ибо у вас есть, по крайней мере, очарование добродетели, пока старость не иссушит самый ее корень». Увы, это верно для нерелигиозных и мирских людей, и это верно в целом, потому что они составляли большинство наших развращенных современников.