«Хлопковое королевство»

Трое из конгрегации впали в истерику во время этой тирады, хотя никто не был так неистов, как женщина на галерее. Человек, которого я заметил первым из-за его странных судорожных движений, дрожал, как в сильной лихорадке, и часто хватал рукав своего пальто зубами, как будто хотел разорвать его. Оратор в конце концов вернулся к гимну, повторил номер и страницу и первые две строки. Они были спеты, и он повторил следующие, и так далее, как в шотландской пресвитерианской службе. Конгрегация пела; я думаю, каждый присоединился, даже дети, и коллективный звук был чудесным. Голоса одной или двух женщин поднимались над остальными, и одна из них вскоре начала вводить вариации, которые состояли в основном из криков «О! о!» на пронзительной высоте. Многие из певцов отбивали такт ногами, балансируя на каждой поочередно и раскачивая телами соответственно. Чтение строк также сопровождалось криками, как и во время предыдущей речи.

Когда проповедник закончил чтение последних двух строк, по мере того как пение продолжалось, он поднял свой собственный голос выше всех, повернулся, захлопал в ладоши, начал танцевать и громко рассмеялся — сначала спиной, а затем лицом к аудитории.

Пение прекратилось, но он продолжал свои движения, прыгая со все возрастающей ловкостью с одной стороны кафедры на другую. Люди внизу смеялись и кричали, а два других проповедника, которые были заперты на кафедре с танцором, изо всех сил старались убраться с его пути и выбрасывали вперед свои руки или плечи, чтобы отразить его мощные удары, когда он метался между ними. Размахивая руками наугад, ударом кулака он сбил большую Библию со стола, к большой опасности для детей внизу; затем откинулся назад, прижав старика, который пытался его удержать, к стене.

При следующем рывке он бросился головой вперед на молодого проповедника, вытолкнув его через дверь и упав вместе с ним наполовину вниз по лестнице, и после того, как несколько мгновений попрыгал, яростно дергая руками и ногами, как марионетка, во всех направлениях, и все время выталкивая дыхание со всем возможным шумом между сжатыми зубами, и пытаясь пустить пену изо рта и изобразить эпилептический припадок, он лежал там как мертвый, а молодой проповедник с той же печальной улыбкой и некоторым стыдом на лице сидел на лестнице, держа его голову на своем плече и сжимая одну из его рук, в то время как его ноги были вытянуты вверх на кафедру.

Третий человек на кафедре, невысокий пожилой негр с улыбающимся лицом и приятными манерами, взял Библию, которую ему подал кто-то из конгрегации, положил ее на стол и, наклонившись над ней, сказал людям мягким, разговорным тоном, что «праздник любви» состоится в четыре часа; дал некоторые инструкции относительно входных билетов и строго отчитал тех, кто имел привычку приходить поздно и настаивал на том, чтобы их впустили после того, как двери были заперты. Затем он объявил, что будет спета доксология, что и последовало, причем еще одна женщина впала в истерику в конце. Простертый человек встал и отпустил молодого проповедника, который произнес апостольское благословение, и конгрегация медленно вышла, болтая и вежливо приветствуя друг друга по пути, не имея ни малейшего следа предыдущего возбуждения.

Я прибыл на плантацию мистера Р. на пароходе поздно ночью. Когда лодка приблизилась к берегу, недалеко от его дома, после того как ее большой колокол прозвонил минут десять назад, негр вышел с фонарем, чтобы встретить ее. Нос лодки был смело направлен в берег; я выпрыгнул на берег, клерк выбросил газету и пакет, сказав негру: «Это для твоего хозяина, а это для такого-то, скажи своему хозяину и попроси его передать это ему». Лодка сразу же отскочила благодаря своей упругости, правое колесо было подано назад на оборот или два, и в следующую минуту огромное сооружение снова двигалось вверх по течению — ни одна веревка не была поднята, и никаких других движений на борту не было сделано, кроме как пилотом и инженером.

«Ты принадлежишь мистеру Р.?» — спросил я негра. «Да, сэр; вы идете в наш дом, мастер?» — «Да». — «Тогда я покажу вам дорогу, сэр»; и он проводил меня внутрь, оставив посылки, которые выбросил клерк, там, где они упали, на берегу.

Негритянка приготовила для меня постель, подождала у двери, пока я не погасил свет, а затем вернулась, чтобы плотно подоткнуть москитную сетку вокруг кровати. Это было просто по обычаю, так как в то время года комаров не было. Утром та же женщина разбудила меня, открыла занавески и попросила меня взять деньги, которые она нашла в карманах моей одежды, пока она вынимала ее, чтобы почистить.

Мистер Р. — южанин по рождению, но получил образование на Севере, где, как и в других странах, провел большую часть своей жизни. Это человек необычайной ясности ума, энергичный и гуманный; и хотя его негры казались более дисциплинированными, чем все остальные, кого я видел, они, очевидно, относились к нему с привязанностью, уважением и гордостью.

Он болел несколько недель до моего приезда, и когда на второй день он вышел прогуляться со мной, это был первый раз с начала его болезни, когда полевые рабочие увидели его.

Первыми неграми, которых мы встретили, были полдюжины женщин, направлявшихся в детскую, чтобы покормить своих детей — надсмотрщик только что прозвонил в колокол (в одиннадцать часов), чтобы позвать их с работы для этой цели. Мистер Р. сказал, что разрешает им два часа проводить с детьми во время кормления в полдень и уходить с работы на час раньше вечером, чем остальным полевым рабочим. Все женщины остановились, когда мы встретили их, и с большим воодушевлением спросили:

— О, хозяин! Как вы?

— Хорошо, поправляюсь. Как вы, девчата?

— О, мы здоровы, сэр.

— Дети все здоровы?

— Да, хозяин, все, кроме ребенка Сьюки, сэр.

— Сьюки? Что, он еще не поправился?

— Нет, хозяин.

— Но он идет на поправку, не так ли?

— Да, хозяин.

Вскоре после этого мы встретили мальчика, погонявшего повозку. Он остановился, поравнявшись с нами, снял шляпу и спросил: «Как вы, хозяин?»

— Видишь, поправляюсь. Если я не буду ходить и присматривать за вами, боюсь, у нас будет скудный урожай. Не знаю, что вы, ниггеры, будете делать без рождественских денег.

— Ха! — посмотрите сюда, хозяин! — вы просто продолжайте идти своей дорогой; увидите кое-что, что заставит вас посмеяться, ха-ха! (имея в виду работу, которая была проделана, пока он болел, и хорошие виды на урожай).

Плантация занимала около девятисот акров пахотной земли, к ней примыкал большой участок «болота», или лесистой местности. Пахотная земля была огорожена в одно поле крепким забором из кипарисовых столбов и перекладин и осушалась двумя каналами глубиной пять футов, проходящими параллельно на расстоянии около двадцати футов друг от друга — земля из обоих каналов была сброшена в середину, образуя высокую сухую дорогу, проходящую прямо через центр плантации.

Выходя фасадом на реку и всего в шести-восьми стержнях от общественной дороги, которая повсюду проходит вплотную вдоль берега за дамбой, стоял особняк владельца: старый креольский дом, нижний этаж которого был кирпичным, а второй — деревянным, с широкой галереей, затененной выступом крыши, опоясывающей весь дом; крыша крутая, с четырехскатным стоком воды, с украшениями из точеного дерева в местах схождения линий и несколькими небольшими слуховыми окнами. Галерея опиралась на круглые кирпичные колонны и арки. Гостиные, библиотека и спальни семьи белых находились на втором этаже. Между домом и улицей был двор, формально засаженный апельсиновыми деревьями и другими вечнозелеными растениями. Немного в стороне от дома стояла большая двухэтажная квадратная голубятня, которая является обязательной принадлежностью дома сахарного плантатора. Позади дома был еще один большой двор, в котором беспорядочно располагались дома для семейных слуг, кухня, конюшня, каретный сарай, коптильня и т. д. За этим задним двором находился огород площадью в акр или более, находившийся под присмотром негра-садовника; вдоль забора была посажена линия фиговых деревьев, но вся огороженная земля предназначалась для выращивания овощей для семьи и для снабжения «людей». Однако я с удовольствием отметил, что негр-садовник по собственной инициативе посадил несколько фиалок и других цветущих растений. Из угла двора дорога вела к сахарному заводу и поселению негров, которые находились в пяти-шестистах ярдах от дома.

Дома негров были в точности такими же, как те, что я описал на рисовой плантации в Джорджии, за исключением того, что они были снабжены широкими галереями спереди. Внешне они были такими же опрятными и добротными, как коттеджи, обычно предоставляемые крупными производственными компаниями в Новой Англии для сдачи в аренду своим рабочим. Одежда, предоставляемая неграм, а также рационы бекона и муки были такими же, как на других хороших плантациях. Во время сезона переработки сахара выдавались дополнительные рационы муки, в сахарном заводе постоянно был горячий кофе, и рабочим на смене разрешалось пить его почти ad libitum. Им также разрешалось свободно пить горячий сироп, к которому они были чрезвычайно неравнодушны. Щедрая порция сиропа, или патоки, также выдавалась им вместе с другими рационами каждую неделю в течение зимы и начала лета. В очень жаркую погоду это считалось вредным для здоровья, и выдачу прекращали. Также выдавались рационы табака. На Рождество среди негров распределялась денежная сумма, равная одному доллару за каждый хогсхед сахара, произведенный на плантации. В прошлом году это составило более двух долларов на человека. Обычно деньги выдавались главам семей. Если кто-то был особенно небрежен или ленив, это учитывалось при рождественской раздаче. Конечно, эффект от этого мероприятия, каким бы малым ни было полученное каждым человеком количество, заключался в том, чтобы дать рабочим прямой интерес к экономичному ведению их труда: преимущество этого, как говорили, было очевидным.

Мистер Р. приобрел плантацию всего три года назад и впоследствии несколько увеличил ее площадь, выкупив земли у нескольких бедняков, владевших небольшими соседними фермами. Он значительно расширил и улучшил дренажную систему и почти удвоил количество занятых на ней негров, добавив к числу тех, кого он купил вместе с землей, почти столько же тех, кого он унаследовал и перевел сюда со старой хлопковой плантации, на которой жил ранее.

Он значительно более чем удвоил поголовье мулов и волов; построил совершенно новые хижины для всех негров, а также новые сахарные заводы и конюшни. Весь его капитал, по его словам, когда он впервые купил плантацию, не покрыл бы и половины ее стоимости и затрат на ее оснащение, как он это сделал. Большинство людей, когда покупают плантацию, сообщил он мне, влезают в очень большие долги; часто покупка совершается на три четверти в кредит.

«Покупка плантации, — были его слова, — будь то сахарная или хлопковая плантация, в этой стране обычно является по сути азартной игрой. Капитал, вложенный в сахарную плантацию размером с мою, не должен быть менее 150 000 долларов. Покупатель платит наличными сколько может и обычно дает обеспечение на выплату остатка шестью ежегодными взносами с процентами (10 процентов годовых) со дня покупки. Успех в выращивании сахара, как и хлопка, зависит от стольких обстоятельств, что это в такой же степени доверие удаче, как и ставки на бросок костей. Если его первый урожай оказывается плохим, он должен занять деньги у евреев в Новом Орлеане, чтобы оплатить свой первый вексель; они продадут ему их на лучших условиях, какие смогут — часто не менее чем под 25 процентов годовых. Если три или четыре плохих урожая следуют один за другим, он разорен. Но это случается редко, и он живет дальше, один год немного сокращая свои долги, но почти так же часто увеличивая их. Три или четыре года назад в Луизиане или Миссисипи едва ли нашелся бы плантатор, который не был бы в очень затруднительном положении, почти у каждого урожай был заложен кредиторам задолго до того, как его собирали. Хорошие цены и хорошие урожаи последних нескольких лет снова поставили их всех на ноги; и в этом году все ювелирные магазины, а также магазины богатой мебели и мануфактурных товаров в Новом Орлеане были распроданы к середине сезона, и все чувствуют себя уверенно и весело. Я сам был особенно удачлив; я получил три хороших урожая подряд. В прошлом году я произвел шестьсот пятьдесят хогсхедов сахара и двенадцатьсот баррелей патоки. Одна только патока принесла мне сумму, достаточную для покрытия всех моих расходов на плантацию; а сахар приносит мне чистую прибыль в двадцать пять процентов на все мои вложения. Если в этом году я получу такой же хороший урожай, я смогу погасить свои непогашенные векселя и буду свободен от долгов через четыре года вместо шести, на что я только и надеялся».

На другой плантации, которую я посетил позже, где рабское население составляло более двухсот человек — считая за сто полевых рабочих, — сахарный завод стоил 40 000 долларов, и в прошлом году было произведено семьсот баррелей сахара. На этой плантации есть паровой насос, который откачивает воду из задней части плантации через дамбу, когда в противном случае обратный поток воды из болота препятствовал бы идеальному дренажу.

Мистер Р. скромно приписал свой необычайный успех «удаче»; но я убедился, изучив его улучшения и рассмотрев причины, которые он охотно приводил для каждой операции, которую показывал или описывал мне, что интеллект, учеба и предприимчивость редко имеют лучшие права на вознаграждение. Рядом с его плантацией была другая, почти вдвое больше, на которой было занято такое же количество негров и только половина количества скота; и владелец, как мне сказали, имел скорее «неудачу»: он, по сути, произвел лишь немногим более половины того количества сахара, что мистер Р. Я спросил последнего, есть ли какое-то преимущество в его почве перед почвой его соседа. «Думаю, нет, — ответил он; — мой лучший тростник был выращен на участке земли, примыкающем к его, который до того, как я его купил, считался непригодным для обработки. Большое преимущество, которое я имел перед ним в прошлом году, главным образом проистекало из того, что я обеспечил более полный дренаж всей моей земли».

Почва большей части плантации представляла собой мелкий темный песчаный суглинок; часть ее, на самом большом расстоянии от реки, была светлее по цвету и более глинистой; и в одной части, где было очень небольшое понижение поверхности на площади около пятидесяти акров, была темная, жестковатая почва. Именно на нее ссылался мистер Р. как на давшую его лучший тростник. Она считалась слишком низкой, влажной, вязкой и бесплодной, чтобы быть достойной обработки предыдущим владельцем, и была покрыта кустарником и сорняками, когда он ее взял. Улучшение было достигнуто полностью за счет дренажа и осенней вспашки. В осенней вспашке, как средстве от вязкости почвы, опыт этого джентльмена внушил ему большую веру. В различных пунктах моего тура я находил самые противоречивые мнения по этому вопросу, многие (среди них президент государственного сельскохозяйственного общества) неизменно наблюдали пагубные последствия, вытекающие из нее.

Сахарный тростник — это многолетнее растение, и стебель не достигает своего полного размера при благоприятных обстоятельствах менее чем за двенадцать месяцев роста; а семена обычно не образуются на нем до тринадцатого или четырнадцатого месяца. Эту функцию (называемую «выбрасыванием стрелки») он выполняет только в очень жарком и постоянно жарком климате, довольно редко даже на Вест-Индии. Растение на всех стадиях чрезвычайно восприимчиво к холоду, умеренный мороз не только приостанавливает его рост, но и дезорганизует его так, что химические качества его сока меняются, и он становится бесполезным для производства сахара.

Поскольку морозы значительной силы обычны во всех частях Луизианы в течение трех месяцев в году, конечно, сахарному тростнику там никогда не позволяют достичь своего полного роста. До такой степени большего совершенства он достигает на Вест-Индии, что тростник, произведенный на одном акре, даст от 3000 до 6000 фунтов сахара, в то время как в Луизиане 1000 считается средним показателем. «Я мог бы производить сахар в климате Кубы, — сказал мне один плантатор из Луизианы, — за полцены той, что при самых благоприятных обстоятельствах он должен стоить здесь». В дополнение к естественной неблагоприятности климата, земля, на которой он растет в Луизиане, будучи ниже уровня реки, большую часть времени становится холодной из-за инфильтрации влаги. Поэтому только благодаря чрезвычайному плодородию этого аллювиального отложения, подкрепленному тщательным методом обработки, тростник принуждается к состоянию зрелости, которое позволяет ему дать количество сахара, которое при содействии государственной защиты от иностранной конкуренции будет прибыльным для плантатора.

Должен признаться, что мне кажется, есть место для серьезных сомнений, не могли ли капитал, труд и, особенно, человеческие жизни, которые были и продолжают быть потрачены на превращение болот Луизианы в сахарные плантации и на защиту их от ежегодных нападений реки, а также лихорадки и холеры, быть использованы лучше где-то в другом месте. Утверждается как большое преимущество рабства, так же как и протекционизма, что то, что было сделано для этой цели, никогда не было бы сделано без него. Если бы это было не так, очевидная причина заключается в том, что заработная плата или перспектива прибыли не были бы достаточными, чтобы побудить свободных людей подвергнуться неудобствам и опасности, сопутствующим этому предприятию. Сейчас в Луизиане большое богатство; но я сомневаюсь, не было ли бы получено большее богатство при тех же затратах человеческого труда, счастья и жизни во многих других направлениях.

Посадка начинается сразу после завершения сезона производства сахара — обычно в январе. Новая или залежная земля подготавливается путем вспашки всей поверхности: на этой плантации использовался плуг, изготовленный в Кентукки, очень хорошей модели, пашущий на глубину от семи до девяти дюймов, с одной парой мулов. После того как земля проборонована, открываются борозды двухотвальным плугом на расстоянии семи футов друг от друга. В них должны быть посажены черенки тростника для семян. Они откладываются из урожая осенью, когда для этой цели отбирается лучший тростник на плантации, пока он еще стоит. Он срезается у корней и укладывается в кучи или стога таким образом, чтобы листья и верхушки защищали стебли от мороза. Кучи называются матрасами; они имеют высоту два или три фута и столько же ярдов в поперечнике. В сезон посадки их открывают, и тростник выходит влажным, зеленым и сладким, с набухшими почками или глазками, которые выступают в суставах. Незрелые верхние части стебля срезаются, их грузят в повозки и перевозят на землю, подготовленную для посадки. Используемые повозки большие, с высокими бортами, и запряжены тремя мулами — один крупный в оглоблях, а два более легких в ряд перед ней. Погонщики — мальчики, которые много используют кнут и едут быстро.

В поле я обнаружил, что рабочие работают в трех подразделениях: первое, состоящее из легких рабочих, приносило тростник охапками из повозки и укладывало его вдоль борозд; второе сажало его, а третье покрывало. Посадка производится путем укладки черенков на дно борозды таким образом, чтобы их всегда было три вместе, с глазками каждого, немного смещенными от глазков других — то есть все «вразбежку». Их слегка покрывают землей, натянутой на них мотыгами. Другие инструменты были так хорошо подобраны на этой плантации, что я выразил удивление неуклюжестью мотыг, особенно учитывая, что почва была легкой и полностью свободной от камней. «Такие мотыги, как вы используете на Севере, не прослужили бы негру и дня», — сказал плантатор.

Тростник будет расти несколько лет из корней старых растений, и, когда это позволено, значительная часть расходов избегается; но сила растения меньше при росте из этого источника, чем при начале из черенков, и урожай, полученный таким образом, ежегодно становится все менее и менее продуктивным, пока после ряда лет, зависящих от суровости сезонов, свежие побеги перестают появляться из стерни. Это прорастание тростника из пней последнего урожая называется «ратунингом». На плантациях Вест-Индии тростнику часто позволяют ратунить в течение восьми последовательных урожаев. В Луизиане принято сажать раз в три года, полагаясь на ратунинг только для двух урожаев, и это была практика на плантации мистера Р. Стоимость выращивания сахара была бы значительно увеличена, если бы урожай требовал посадки каждый год; ибо весь тростник, выращенный на одном акре, не обеспечит семенами более четырех акров — следовательно, одна двенадцатая часть всего каждого урожая должна быть зарезервирована для посадки следующего урожая, даже когда две трети этого должны быть из ратунного тростника.

Посадка заканчивается в благоприятный сезон — в начале марта. Обработка начинается сразу после этого путем вспашки от рядов молодого тростника и впоследствии продолжается во многом по обычным планам обработки картофеля, когда он посажен в борозды, у нас. К первому июля или раньше урожай хорошо окучен, ряды тростника растут с гребня округлой грядки шириной семь футов, с глубокими водосточными бороздами между каждой. Тростник в это время имеет высоту пять или шесть футов; и тот, что растет с каждой грядки, образует арки с тем, что с соседней, так что полностью затеняет землю. Борозды между грядками тщательно очищаются; так что в самые проливные дожди вода быстро уносится в дренажи, а оттуда на болото; и урожай тогда не требует дальнейшего труда над ним, пока не ожидаются заморозки или не наступит сезон переработки.

Почти трехмесячный интервал, начинающийся в самую сильную летнюю жару, соответствует в распределении труда периоду зимы в северном сельском хозяйстве, потому что сама зима на сахарных плантациях — это сезон посадки. Негры заняты рубкой и перевозкой дров для кипячения тростникового сока, выполнением необходимых ремонтных работ или дополнений к сахарному заводу и иным образом готовятся к сезону переработки.

Сезон переработки — это урожай сахарного плантатора; он начинается в октябре и продолжается два или три месяца, в течение которых требуются величайшая возможная активность и предельный труд, на который способны рабочие, чтобы обеспечить продукт предыдущего труда года. Мистер Р. заверил меня, что в течение последнего сезона переработки почти каждый мужчина, женщина и ребенок на его плантации, включая надсмотрщика и его самого, были на дежурстве полностью восемнадцать часов в день. С момента, когда переработка начинается, до конца сезона она никогда не прекращается: огни под котлом никогда не гаснут, и негры отдыхают только шесть часов из двадцати четырех, посменно — три четверти из них постоянно работают.

Несмотря на суровость труда, требуемого от них в это время, мистер Р. сказал, что его негры так же рады, как и он сам, приходу сезона переработки, и они работали с большей бодростью, чем в любое другое время года. Как могут те люди, которые всегда так готовы утверждать, что рабы работают меньше, чем свободные рабочие в свободных странах, и что по этой причине им следует завидовать, объяснить это? Что на плантации мистера Р. дело обстояло так, что рабы больше всего наслаждались тем временем года, когда от них требовался самый тяжелый труд, у меня, в дополнение к собственному свидетельству мистера Р., есть веские основания полагать, о чем я вскоре сообщу. И причина этого, очевидно, в том, что им тогда лучше платят; у них есть лучшая и более разнообразная пища и стимуляторы, чем обычно, но особенно у них есть степень свободы, и социального удовольствия, и разнообразие занятий, которое приносит отдых уму и в определенной степени дает им силы для труда и удовольствие от него. Люди здравого смысла обнаружили, что когда они желают получить чрезвычайные усилия от своих рабов, лучше предлагать им награды, чем пороть их; поощрять их, а не гнать.

Если сезон был благоприятным, так что тростник сильный и хорошо созрел, он выдержит ранний сильный мороз без повреждений, особенно если земля хорошо дренирована; но как можно быстрее, после того как наступил сезон, в который ожидаются заморозки, весь урожай срезается и укладывается в матрасы, из которых он берется на перерабатывающую мельницу так быстро, как только можно заставить ее использовать его.

Бизнес по производству сахара повсюду ведется в связи с посадкой тростника. Краткость сезона, в течение которого можно использовать тростник, — причина, приписываемая этому: владельцы не были бы готовы доверить обычным мельницам производить свою продукцию с необходимой быстротой. Если бы тростник выращивался в связи с другими культурами — то есть на небольших фермах, а не на больших плантациях «только сахар» — вероятно, использовались бы соседские обычные мельницы. Прибыль сахарной плантации сейчас велика, во многом пропорционально ее размеру (если она пропорционально оснащена); потому что только очень большое предложение тростника оправдает владельца в обеспечении наиболее экономичного производственного аппарата. В 1849 году в Луизиане было 1474 сахарных поместья, производящих 236 547 хогсхедов сахара; но считается, что половина этого количества была произведена в менее чем 200 поместьях — то есть одна восьмая часть плантаций произвела половину сахара. Сахарные заводы в некоторых крупных поместьях стоили более 100 000 долларов, и многие из них производят более 1 000 000 фунтов в год. Прибыли от них, при нашем нынешнем тарифе, в благоприятный сезон огромны.

Аппаратура, используемая на плантациях лучшего класса, очень восхитительна, и ежегодно вносятся улучшения, которые указывают на высокие научные знания и большую механическую изобретательность со стороны изобретателей. Весь процесс производства сахара, хотя химический анализ доказывает, что большое количество сахарина все еще тратится впустую, был в течение нескольких лет значительно улучшен, главным образом по причине экспериментов и открытий французских химиков, чьи труды были направлены на цель уменьшить стоимость свекловичного сахара. Аппаратура для различных процессов в производстве, которую они изобрели или рекомендовали, была улучшена и введена в практическую эксплуатацию в большом масштабе на некоторых плантациях Луизианы, владельцы которых являются одними из самых умных, предприимчивых и богатых деловых людей в Соединенных Штатах. Сорок три плантации в штате сейчас снабжены аппаратурой, построенной в соответствии с лучшими научными знаниями по предмету; и 914 приводятся в действие паровыми двигателями — оставляя только 560 для работы на конной тяге. Сахарный завод мистера Р. для производства коричневого сахара был снабжен аппаратурой лучшего вида по цене 20 000 долларов. Велись приготовления к добавлению заводов для производства белого рафинированного сахара, что стоило бы еще 20 000 долларов. Я посетил одну плантацию, на которой сахарные заводы, как говорят, стоили более 100 000 долларов.

В одном углу плантации мистера Р. была деревушка, состоящая из дюжины небольших домов или хижин, построенных из дерева или глины в старом французском крестьянском стиле. Жители владели небольшими фермами, на которых выращивали немного кукурузы и риса; но мистер Р. описывал их как ленивых бродяг, делающих мало работы и проводящих много времени в стрельбе, рыбалке и играх. Он очень хотел выкупить всю их землю и заставить их съехать. Он уже выкупил некоторых из них и договорился, благодаря чему надеялся скоро завладеть землей некоторых остальных. Он был готов заплатить в два или три раза больше, чем собственность была фактически стоила, чтобы заставить их съехать. Как только он получал владение, он разрушал их дома и сады, убирал их заборы и деревья и вводил всю их землю в свою тростниковую плантацию.

Некоторые из них были механиками. Один был очень хорошим каменщиком, и он нанимал его для строительства своих сахарных заводов и нефтеперерабатывающего завода; но он был бы рад избавиться от них всех и полагаться полностью на рабов-механиков — из них у него было уже несколько, и он мог купить больше, когда они ему понадобятся.

Почему он так не любил, чтобы эти бедные люди жили рядом с ним, спросил я? Потому что, прямо ответил он, они деморализовали его негров. Видя их живущими в кажущемся комфорте, без большого имущества и без постоянного труда, рабы не могли не думать, что людям нет необходимости работать так тяжело, как они сами были обязаны, и что если бы они были свободны, они бы не работали. Кроме того, общение этих людей с неграми не способствовало хорошей дисциплине. Они заставляли негров оказывать им небольшие услуги и платили роскошью, которую он не хотел, чтобы его рабы имели. Было лучше, чтобы они никогда не видели никого вне своей собственной плантации; они должны, если возможно, не иметь общения с другими белыми людьми, кроме своего владельца или надсмотрщика; особенно было желательно, чтобы они не видели белых людей, которые не вызывали их уважения и которых они не всегда чувствовали выше себя и способными командовать ими.

Неприятность мелких торговцев, имеющих дело с неграми и поощряющих их к воровству, что я находил повсюду большим раздражением для плантаторов, кажется, больше на берегах Миссисипи, чем где-либо еще. Торговцы обычно приходят на лодках, которые они швартуют ночью на берегу, примыкающем к негритянским кварталам, и уплывают, как только получили какую-либо добычу, с очень малым шансом обнаружения. Однажды, во время моего визита к мистеру Р., сосед зашел предупредить его, что одна из этих торговых лодок находится поблизости, чтобы он мог принять меры предосторожности, чтобы предотвратить общение своих негров с ней. «Закон, — заметил он с большим чувством, — полностью неадекватен, чтобы защитить нас от этих негодяев; он скорее защищает их, чем нас. Они легко избегают обнаружения при его нарушении; и мы никогда не можем добиться их наказания, если только мы не выходим за рамки или против закона сами». Чтобы показать мне, насколько досадным было это зло, он упомянул, что большой латунный кран и немного труб были недавно украдены с его сахарных заводов, и что он установил, что один из его негров взял это и продал на борту одной из этих лодок за семьдесят пять центов, и немедленно потратил деньги, главным образом на виски, на той же лодке. Ему стоило тридцать долларов заменить его. Мистер Р. сказал, что он недавно поймал одного из своих собственных негров, идущего к одному из «куриных воров» (так местные жители называют лодки торговцев) с частью механизма, отвинченной с его сахарных заводов, которая стоила ему восемьдесят долларов, но которая, очень вероятно, была бы продана за выпивку. Если бы негр преуспел в достижении лодки, как он бы сделал, если бы не велось наблюдение, он никогда не смог бы вернуть его. Не было бы свидетелей продажи; украденные товары были бы спрятаны на борту, пока лодка не достигла Нового Орлеана; или, если бы офицер пришел обыскать лодку, они были бы сброшены в реку, прежде чем он попал на борт.

Этот сосед мистера Р. получил образование во Франции. Разговаривая о неудобствах рабства, он признал, что это не только неэкономичная система, но и морально неправильная; «но, — сказал он, — она была установлена не нами — мы не несем за нее ответственности. Она, к сожалению, навязана нам; мы не могли бы покончить с ней, если бы хотели; наш долг — только извлечь лучшее из плохого; уменьшить ее зло настолько, насколько мы можем, насколько мы имеем дело с ней индивидуально».

Мистер Р. сам также признал рабство очень большим злом, морально и экономически. Это было проклятием для Юга; он не сомневался в этом совсем: ничто не было бы более желательным, чем его устранение, если бы это было возможно осуществить. Но он не думал, что его можно отменить, не установив больших зол, чем те, которые стремились исправить. Его влияние на характер белых было тем, что было наиболее прискорбным. Он сожалел, думая, что его дети должны будут быть подвержены ему. Он думал, что в конечном итоге, если он сможет позволить себе это, он должен освободить своих рабов и отправить их в Африку.

Когда я покинул мистера Р., меня вез около двадцати миль в багги один из его домашних слуг. Он был склонен быть разговорчивым и общительным; и так как он выразил большую привязанность и уважение к своему владельцу, я чувствовал себя свободным расспрашивать его по некоторым пунктам, по которым я всегда ранее избегал разговаривать с рабами. Он говорил быстро, болтливо; и мне было необходимо только дать направление его мыслям своими запросами. Я был осторожен, чтобы избегать наводящих вопросов и не проявлять такого интереса, который заставил бы его отвечать осторожно. Я нагрузил свою память как можно больше его собственными словами, когда это было важно, и сделал следующую запись разговора в течение получаса после того, как покинул его.

Он сначала сказал, что предполагал, что я увижу, что он не «креольский ниггер»; он приехал из Виргинии. Он считал, что виргинские негры лучше выглядят, чем те, которые были выращены здесь; не было черных людей нигде в мире, которые были бы так «хорошо сложены», как те, которые родились в Виргинии. Он спросил, живу ли я в Новом Орлеане; и где? Я сказал ему, что живу на Севере.

— Там много черных людей, хозяин?

— Нет, очень мало.

— Там много в Виргинии; больше, чем здесь?

— Но я приехал из-за пределов Виргинии — из Нью-Йорка.

Он слышал, что в Нью-Йорке много черных людей. Я сказал, что их много в городе; но мало в сельской местности. Жил ли я в сельской местности? Какие люди у меня были в качестве слуг? Думал, если я нанимаю весь свой труд, это должно быть очень дорого. Он расспрашивал дальше о неграх там. Я сказал ему, что они все свободны, и описал их общее состояние; сказал ему, что заставило их собираться в городах, и каков был эффект. Он сказал, что негры, как рабы, так и свободные, которые жили в Новом Орлеане, были лучше устроены, чем те, которые жили в сельской местности. Почему? Потому что они зарабатывают больше денег, и там «веселее», и там больше «общества». Он затем провел контраст между Виргинией, как он помнил ее, и Луизианой. В этой стране есть только одна дорога. В Виргинии есть дороги, идущие во всех направлениях и часто пересекающие друг друга. Вы могли видеть так много больше «общества», и было так много больше «разнообразия», чем здесь. Он не хотел бы сейчас вернуться в Виргинию жить, потому что он привык к этой стране и имел всех своих знакомых здесь, и знал обычаи людей. Он мог говорить по-французски. Он хотел бы поехать в Новый Орлеан, однако; предпочел бы жить в Новом Орлеане, чем в любом другом месте в мире.

После молчания нескольких минут он сказал внезапно —

— Если бы я был свободен, я бы поехал в Виргинию и увидел свою старую матушку. Он оставил ее, когда ему было тринадцать лет. Он считал, что ему сейчас тридцать три. «Я не очень знаю, однако, точно, сколько мне лет; но, я помню, в день, когда меня забрали, моя старая матушка сказала мне, что мне тринадцать лет». Он не хотел уезжать совсем; он «чувствовал себя ужасно плохо»; но теперь он привык к этому, ему нравилось жить здесь. Он переехал через Голубой хребет, и он помнил, что, когда он впервые увидел его, он подумал, что это темный кусок неба, и он удивлялся, на что это будет похоже, когда они подойдут близко к нему. Он был привезен с большим количеством других негров в фургонах в Луисвилл; а затем они были посажены на борт парохода и привезены сюда. Он был продан и помещен на эту плантацию, и был на ней с тех пор. Он был дважды продан вместе с ней. Люди не очень часто продавали своих слуг здесь, как они делали в Виргинии. Они продавали своих слуг в Виргинии все время; но здесь они не очень часто продавали их, если только они не убегали. Когда человек убегал и они не могли ничего сделать с ним, они всегда продавали его. Люди были почти все французы. «Были ли какие-нибудь французы в Нью-Йорке?» — спросил он. Я сказал ему, что были; но не так много, как в Луизиане. «Я полагаю, там больше французских людей в Луизиане, чем там есть где-либо еще во всем мире — разве нет, хозяин?»

— Кроме Франции.

— Что это, сэр?

— Франция — это страна, откуда все французы пришли в первую очередь.

— Что это Франция, хозяин?

— Франция — это страна через океан, большую воду, за Виргинией, откуда все французы впервые пришли; точно так же, как черные люди все пришли впервые из Африки, вы знаете.

— Я слышал, хозяин, что они продают друг друга там, в первую очередь. Вы знаете, сэр, было ли это так? Это было сказано очень серьезно.

Я объяснил дикий обычай делать рабов из военнопленных и описал постоянные войны коренных африканцев. Я сказал ему, что им лучше здесь, чем быть рабами жестоких дикарей в Африке. Он повернулся и, глядя мне тревожно в лицо, как ребенок, спросил:

— Черным людям лучше быть здесь, хозяин?

Я ответил, что думаю так; и описал языческое варварство людей Африки. Я сделал исключение для Либерии, зная, что его хозяин думал когда-нибудь отправить его туда, и описал ее как место, которое было заселено неграми, которые вернулись туда из этой страны. Он сказал, что слышал о ней и что они отправили много свободных негров из Нового Орлеана туда.

После момента паузы он спросил — очень серьезно, снова:

— Почему это, хозяин, когда черные люди свободны, они хотят отправить их прочь из этой страны?

Вопрос застал меня врасплох. После того как я немного замялся — ибо я не хотел говорить ему, что белые люди боятся, чтобы они оставались здесь, — я сказал, что считается, что это лучшее место для них там. Он ответил, что он должен думать, что, когда они привыкли к этой стране, гораздо лучше, чтобы им позволили остаться здесь. Он не хотел бы уезжать из этой страны. Он не хотел бы даже ехать в Виргинию сейчас, хотя Виргиния была такой приятной страной; он был здесь так долго, казалось, что это лучшее место для него, чтобы жить. Чтобы избежать обсуждения этого пункта, я спросил, что бы он делал, если бы он был свободен?

— Если бы я был свободен, хозяин; если бы я был свободен (с большим воодушевлением), я бы... ну, сэр, первое, что я бы сделал, если бы я был свободен, я бы пошел работать на год и получил немного денег для себя, — затем — затем — затем, хозяин, вот что я делаю — я покупаю себе, в первую очередь, маленький дом и маленький участок земли, а затем — нет; затем — затем — я бы поехал в старую Виргинию и увидел свою старую матушку. Да, сэр, я хотел бы сделать это в первую очередь; затем, когда я вернусь, первое, что я бы сделал, я бы нашел себе жену; затем, я бы взял ее в свой дом, и я бы жил с ней там; и я бы выращивал вещи в своем саду, и отвозил их в Новый Орлеан, и продавал их там, на рынке. Вот как я бы жил, если бы я был свободен.

Он сказал, в ответ на дальнейшие запросы, что было много свободных негров повсюду в этом регионе. Некоторые были очень богаты. Он указал мне на три плантации в пределах двадцати миль, принадлежащие цветным людям. Эти покупали черных людей, сказал он, и имели своих собственных слуг. Они были очень плохими хозяевами, очень жесткими и жестокими — не имели никакого чувства. «Вы могли бы подумать, хозяин, что они были бы добры к своей собственной нации; но они нет. Я скажу вам правду, хозяин; я знаю, что я должен ответить; и это факт, они очень плохие хозяева, сэр. Я бы предпочел быть слугой любому человеку в мире, чем черному человеку. Если бы я был продан черному человеку, я бы утопился. Я бы сделал это — я бы утопился! хотя я не хотел бы делать это тоже; но я не был бы продан цветному хозяину ни за что».

Если бы он должен был быть продан, он хотел бы больше всего, чтобы американский хозяин купил его. Французские люди не одевали своих слуг хорошо; хотя сейчас они делали гораздо лучше, чем когда он впервые приехал в Луизиану. Французские хозяева были очень суровы, и «они пороли своих ниггеров почти до смерти — они сдирали плоть с них».

И они не кормили их так хорошо, как американцы. «Почему, иногда, хозяин, они дают им только сухую кукурузу — не дают никакого мяса вообще». Я сказал ему, что это не может быть так, ибо закон требовал, чтобы каждый хозяин выдавал мясо своим неграм. «О, но некоторые из них не обращают внимания на закон, если он даже говорит так, хозяин. Закон никогда здесь; не знаю ничего о нем. Очень часто они дают им только сухую кукурузу — я знаю это; я вижу ниггеров. Разве вы не видели ниггеров на нашей плантации, сэр? Ну, вы никогда не видели такой хорошей группы ниггеров, как наши, на любой из французских плантаций, видели ли вы, хозяин? Почему, они все выглядят толстыми, и у них есть хорошая одежда, и они выглядят так, как будто у них было много еды, и не было никакой работы, ха-ха-ха! Разве нет? Но они работают, однако. Они делают кучу работы. Но они не работают так тяжело, как они делают на некоторых из французских плантаций. О, они работают слишком тяжело на них, иногда».

— Вы работаете тяжело в сезон переработки, не так ли?

— О, да; тогда мы работаем тяжело; мы должны работать тяжело тогда: тяжелее, чем в любое другое время года. Но, я скажу вам, хозяин, мне нравится, когда сезон переработки приходит; да, мне нравится — скорее, чем в любое другое время года, хотя мы работаем так тяжело тогда. Я хотел бы, чтобы это был сезон переработки весь год — только воскресенья.

— Почему?

— Потому что — о, потому что это весело и оживленно. Все черные люди любят это, когда мы начинаем перерабатывать.

— Вы должны продолжать перерабатывать по воскресеньям?

— Да, не можем остановиться, когда мы начинаем перерабатывать, пока не закончим.

— Вы не часто работаете по воскресеньям, кроме как тогда?

— Нет, хозяин! Никогда не работаем по воскресеньям, кроме как когда урожай в сорняках, и мы хотим закончить до того, как придет дождь; тогда, когда мы работаем в воскресенье, хозяин дает нам какой-нибудь другой день для праздника — понедельник, если мы закончим.

Он сказал, что на французских плантациях они чаще работают по воскресеньям, чем на американских. Они работали почти всегда по воскресеньям, на французских плантациях, когда он был впервые привезен в Луизиану; но они не делали так много сейчас.

Мы проезжали деревушку коттеджей, занятых акадийцами, или тем, что плантаторы называют habitans, бедными белыми французскими креолами. Негры всегда были представлены мне как презирающие habitans и смотрящие на них как на своих собственных низших; но Уильям говорил о них уважительно; и, когда я искушал его насмехаться над их праздностью и бродячими привычками, отказался сделать это, но настаивал очень решительно, что они были «очень хорошими людьми», порядочными и трудолюбивыми. Он заверил меня, что я ошибался, предполагая, что креолы, которые не владели рабами, не жили комфортно, или что они не работали так тяжело, как они должны были для своего пропитания. Не было лучшего сорта людей, чем они были, он думал.

Он снова вернулся к удачному состоянию негров на плантации своего хозяина. Он думал, что это лучшая плантация в штате, и он не верил, что была лучшая группа негров в штате; некоторые из них, которых его хозяин привез со своей бывшей плантации, были старыми; но в целом, они были «такой же хорошей группой ниггеров», как можно было найти где угодно. Они могли делать всю работу, которая была необходима для выполнения на плантации. На некоторых старых плантациях у них не было почти столько негров, сколько им нужно было, чтобы сделать урожай, и они «гнали их ужасно тяжело»; но это было не так на плантации его хозяина: они могли делать всю работу и делать ее хорошо, и это была лучше всего работающая плантация, и производила больше всего сахара на рабочего из любой плантации, которую он знал. У всех ниггеров было достаточно еды, и они были хорошо одеты; их кварталы были хорошими, и они получали много подарков. Он продолжал восторженно, когда я спросил:

— Ну, теперь, не предпочли бы вы жить на такой плантации, чем быть свободным, Уильям?

— О! нет, сэр, я предпочел бы быть свободным! О, да, сэр, мне бы больше понравилось быть свободным; я бы сделал это, хозяин.

— Почему бы вы?

— Почему, вы видите, хозяин, если бы я был свободен — если бы я был свободен, я бы имел все свое время для себя. Я бы предпочел работать для себя. Да. Мне бы понравилось это больше.

— Но тогда, вы знаете, вы должны были бы заботиться о себе, и вы бы стали бедным.

— Нет, сэр, я бы не стал бедным, я бы стал богатым; ибо вы видите, хозяин, тогда я бы работал все время для себя.

— Предположим, все черные люди на вашей плантации, или все черные люди в стране были сделаны свободными сразу, что, вы думаете, стало бы с ними? — что бы они делали, как вы думаете? Вы не предполагаете, что было бы много сахара выращено, вы?

— Почему, да, хозяин, я думаю. Почему нет, сэр? Что бы черные люди делали? Разве они не должны были бы работать для своего пропитания? и белые люди владеют всей землей — куда они собираются работать? Они нанимают себя прямо снова и работают все так же, как раньше. И затем, когда они работают для себя, они работают тяжелее, чем они делают сейчас, чтобы получить больше заработной платы — кучу тяжелее. Я думаю так, сэр. Я бы сделал так, сэр. Я бы работал за наем. Я не владею никакой землей; я должен работать прямо снова для хозяина, чтобы получить немного денег.

Заметив по готовности этих ответов, что тема была ему знакома, я немедленно спросил: «Чернокожие говорят об этом между собой, не так ли; и они думают так в большинстве своем?»

«О! да, сэр; они так говорят; вот что они думают».

«Значит, они много говорят о том, чтобы стать свободными, да?»

«Да, сэр. Они... то есть они говорят, что хотели бы, чтобы это было так; это все, о чем они говорят, хозяин... это все, сэр».

Его осторожность была явно задета, и я больше не расспрашивал. Мы проезжали мимо большой старой плантации, хижины негров на которой были жалкими лачугами — маленькими, без окон и ветхими. Большая группа негров работала у обочины дороги, сажая тростник. Двое белых сидели верхом на лошадях, наблюдая за ними, а негр-драйвер ходил среди них с кнутом в руке.

Уильям сказал, что это старая креольская плантация и негров на ней заставляют работать очень тяжело. Земли там было в три раза больше, чем у его хозяина, а негров для работы — примерно столько же. Я заметил, однако, что значительная часть земли в предыдущем году осталась необработанной. Рабы, казалось, работали тяжело; они были бедно одеты и имели запуганный вид, смотрели в землю, даже не взглянув на нас, когда мы проезжали, и были совершенно безмолвны.

«Это все креольские ниггеры, — сказал Уильям, — там нет виргинских ниггеров. Полагаю, вы не видели таких ниггеров, как эти, на нашей плантации, правда, хозяин?»

Ответив на несколько вопросов о дамбе, вдоль которой постоянно шла дорога, он спросил меня о дамбе в Нью-Йорке; и, узнав, что у нас нет никакой дамбы, с большим удивлением спросил, как же мы удерживаем воду? Я объяснил ему, что земля там выше уровня воды и не подвержена, как в Луизиане, затоплению. Я не смог заставить его понять это. Казалось, он никогда не задумывался о том, что это не естественный порядок вещей, когда земля ниже воды, или что люди могут жить на земле, только искусственно преграждая путь воде. Наконец он сказал:

«Я полагаю, этот штат — самый низкий штат в мире. Нет другого такого низкого штата, как этот. Я полагаю, он на пять тысяч пятьсот футов ниже, чем любой другой штат».

«Что?»

«Я полагаю, хозяин, что этот штат на пять тысяч пятьсот футов ниже любого другого, не так ли, сэр?»

«Я вас не понимаю».

«Я говорю, что этот штат — самый низкий из всех штатов, хозяин. Я полагаю, он на пять тысяч пятьсот футов ниже любого другого; ниже, не так ли, хозяин?»

«Да, он очень низкий».

Это хорошая иллюстрация детского качества, свойственного неграм, которое было особенно заметно в нем, несмотря на проницательность некоторых его наблюдений. Такое явное смешение простоты и хитрости, искренности и лукавства сильно убавляло веса его мнениям и намерениям относительно свободы. Я не мог не испытывать сильного сомнения в том, сдержит ли он свое слово, если ему представится возможность испытать свою способность позаботиться о себе самому.

ГЛАВА IX. ИЗ ЛУИЗИАНЫ ЧЕРЕЗ ТЕХАС.

Большая часть урожая хлопка в Соединенных Штатах в настоящее время производится в долине Миссисипи, включая земли, прилегающие к ее великим южным притокам, Ред-Ривер и другим. Доля всего урожая, производимого в этом регионе, постоянно и очень быстро растет. Этот прирост достигается главным образом за счет создания новых плантаций и перемещения рабского труда на запад. Обычный плантатор этого региона живет совсем не так, как те, чьи плантации я описывал до сих пор. Насколько это другой человек и насколько его плантация отличается от тех, что обычно посещают путешественники на Юге, я узнал из обширного опыта. Я полагаю, что был достаточно информирован, когда отправлялся из дома, но до этого момента в своем первом путешествии не имел правильного представления о положении и характере обычных хлопковых плантаторов. Я использую слово «обычный» применительно ко всему региону: есть несколько небольших округов, где обычный плантатор — богатый человек, действительно богатый. Но по всему округу таких сравнительно немного, и в этой главе я хочу показать, каковы многие из них — такими, какими я их нашел. Для этой цели я воспользуюсь записями опыта, охватывающего почти двенадцать месяцев, но полученного в разных поездках и в течение двух разных лет.

Мое первое наблюдение за обычными хлопковыми плантаторами было сделано на пароходе между Монтгомери и Мобилом и уже было описано. Мой второй опыт общения с ними был на пароходе, направлявшемся вверх по Ред-Ривер.

В одну субботу утром, когда я уже решил совершить эту поездку, я обнаружил, что два судна, «Swamp Fox» и «St. Charles», объявлены к отплытию в тот же вечер на Ред-Ривер. Я отправился к дамбе и, обнаружив, что «Saint Charles» лучше, чем первое, спросил у клерка, могу ли я забронировать каюту. Оставалось всего одно не забронированное место в каюте; меня попросили вписать свое имя напротив его номера в книге пассажиров, что я и сделал, понимая, что таким образом оно закреплено за мной.

Попрощавшись с друзьями, я привез свой багаж и поднялся на борт в половине четвертого — судно было объявлено к отплытию в четыре. Четыре часа прошли, а груз все еще принимали — в топке развели огонь, и прозвенел большой колокол судна. Я заметил, что «Swamp Fox» тоже разводит пары и что ее колокол звонит всякий раз, когда наш — хотя она была объявлена к отплытию только в пять. Наконец, когда наступило пять часов, клерк сказал мне, что, возможно, они вообще не смогут выйти в море в ту ночь — так много груза еще предстояло принять на борт. Наступило шесть часов, и он был уверен, что если они и выйдут в ту ночь, то только очень поздно. В половине седьмого он сказал, что капитан еще не пришел на борт, и он совершенно уверен, что они не смогут выйти в ту ночь. Я приготовился вернуться в отель и спросил, уйдут ли они утром. Он думал, что нет. Он был уверен, что не уйдут. Он был категоричен, что теперь они не смогут уйти до понедельника — до полудня понедельника. Понедельник, двенадцать часов — я мог на это рассчитывать.

В понедельник утром газета «The Picayune» в редакционной статье заявила, что плавучий дворец «St. Charles» отправится в Шривпорт в пять часов, и если кто-то хочет совершить быструю и роскошную поездку вверх по Ред-Ривер с веселым добрым малым, то командовать будет капитан Ликап. В другом абзаце также говорилось, что если у кого-либо из друзей газеты есть дела вверх по Ред-Ривер, то капитан Пикап — ветеран этого дела с широкой душой — отправляется туда на том самом любимце с удивительно малой осадкой, «Swamp Fox», и отходит в четыре часа вечера. Оба судна также были объявлены в рекламных колонках к отплытию в четыре часа.

Поскольку клерк сказал «полдень», я подумал, что в газетных объявлениях могла быть опечатка, и поэтому снова поднялся на борт «St. Charles» до двенадцати. Клерк сообщил мне, что газета права — они окончательно решили не отплывать до четырех часов. До четырех я вернулся снова, и судно снова развело пары и прозвонило в колокол. То же самое сделала и «Swamp Fox». Однако ни одно из них не было готово к отплытию в четыре часа. Не совсем готово в пять. Даже в шесть — все еще не совсем готово. В семь часов, когда огонь в топках погас, а грузчики ушли, оставив часть груза на причале, я, не советуясь на этот раз с клерком, перевез свой багаж обратно в отель.

Подобное представление повторилось во вторник.

В среду я обнаружил, что место, которое я забронировал, занято очень крепким мужчиной, который был не очень вежлив, когда я сообщил ему, что, по моему мнению, произошла какая-то ошибка — что место, которое он занимает, было забронировано за мной. Я пошел к клерку, который сказал, что сожалеет, но так как я не оставался на борту на ночь и не заплатил за место, он не был уверен, что я поеду, и поэтому отдал его джентльмену, который сейчас им владеет и которого, по его мнению, не стоит пытаться убедить уступить его. Он очень занят, заметил он, потому что судно собирается отчалить в четыре часа; если я сейчас заплачу ему за проезд, он сделает для меня все, что сможет. Когда у него будет время разобраться, он, вероятно, сможет поместить меня в другую каюту, возможно, такую же хорошую, как та, которую я потерял. Тем временем он любезно предложил мне временное пользование своей личной каютой. Я спросил, точно ли судно уйдет в четыре; ибо меня пригласили обедать к другу в три часа. В этом не было ни малейшего сомнения — в четыре они уйдут. Они были готовы в этот самый момент и ждали только четырех часов, потому что агент объявил, что они уйдут — просто технический вопрос чести.

Но, по какой-то ошибке в расчетах, я полагаю, она не ушла в четыре. Ни в пять. Ни в шесть.

В семь часов «Swamp Fox» и «St. Charles» извергали густой дым из своих труб, выпуская пар и звоня в колокола. Было очевидно, что каждое из них прилагает все усилия, чтобы уйти раньше другого. Капитаны обоих судов стояли у края шлюпочной палубы, по-видимому, с большим нетерпением ожидая прибытия почты на борт.

«St. Charles» был переполнен пассажирами, а его палубы были завалены грузом. Торговцы с лодок у носа предлагали ракушки, апельсины и бананы; а разносчики газет, коробейники и распространители брошюр протискивались со своими товарами среди пассажиров. Я доверился их инстинкту; в предыдущие вечера такого количества их не было, и я решил, что, хотя уже прошло семь часов, «St. Charles» больше не даст своим огням погаснуть.

Среди коробейников было двое торговцев «дешевой литературой», и среди их желтых обложек у каждого было по две-три копии дешевого издания (брошюры) «Хижины дяди Тома». Они не выкрикивали название, как другие книги, которые у них были, а держали ее среди остальных, чтобы можно было увидеть заголовок. Один из них сказал мне, что возит ее, потому что джентльмены часто спрашивают о ней, и он продает довольно много; по крайней мере, три экземпляра были проданы пассажирам на судне. Другой молодой человек, который выглядел как стипендиат Образовательного общества, пытающийся провести студенческие каникулы полезным и прибыльным образом, продавал «Библейскую защиту рабства», с которой он обращался к каждому из нас лично с красноречивыми призывами, в манере пастырского визита, купить ее. Он сказал, что она подготовлена священником из Кентукки и каждый рабовладелец должен ею обладать. Когда он подошел ко мне, я сказал ему, что не владею рабами и поэтому не имею в ней нужды. Он ответил, что мир передо мной и, возможно, я еще буду владеть многими из них. Я ответил так решительно, что не буду, что он, казалось, убедился, что моя совесть не нуждается в этой книге, и повернулся обратно к человеку, сидевшему рядом со мной, который ранее отказался даже взглянуть на нее. Теперь он снова настаивал, чтобы тот сделал это, и вложил ее ему в руки, открытую на титульном листе, на котором была виньетка, изображающая круг цветных джентльменов и дам, сидящих вокруг камина, а белый человек стоит позади них, как слуга, читая из книги. «Здесь мы видим африканскую расу такой, какая она есть в Америке, под благословенным...»