«Хлопковое королевство»

На пароходе был молодой человек, который был моим попутчиком на пароходе из Монтгомери. Он направлялся в Техас; и пока мы были на борту «Фэшн», я слышал, как он говорил, что по пути ему «чертовски не повезло», так как он потерял ценного негра.

«Я думал, вы едете с теми людьми в Техас на днях», — сказал я.

«Нет, — ответил он, — я оставил сестру в Мобиле, когда вернулся за своим ниггером, а когда приехал обратно, обнаружил, что она встретила там старого знакомого, и они решили пожениться; так что я остался, чтобы увидеть свадьбу».

«Довольно быстро».

«Ну, я полагаю, они оба думали об этом, когда знали друг друга раньше; но я не знал, и это меня немного удивило. Так что моя другая сестра решила, что Энн так хорошо устроилась, оставшись в Мобиле, что она тоже останется и составит ей компанию на время; и вот мне приходится ехать одному. Мне как-то одиноко — да еще и потеря того ниггера».

«Вы сказали, что вернулись за ниггером? Я думал, он умер?»

«Ну, видите ли, я привез его до Мобила, а он сбежал от меня там, пробрался на пароход, идущий обратно, и спрятался. Я узнал, что он на борту, вскоре после того, как судно отошло, и послал телеграммы в несколько мест вверх по реке капитану, чтобы он посадил его в тюрьму на берегу для меня. Я знаю, он получил одну из них в Кахаубе, но не обратил внимания, пока не добрался до Монтгомери. Ну, на ниггера никто не обратил внимания. Его просто заковали в кандалы; вполне вероятно, он не получал много еды и не имел чем укрыться, простудился и заболел — пневмонией — а когда они добрались до Монтгомери, его заставили идти в тюрьму, а там не было ни огня, ни чего-либо, на чем можно лежать, ни чего-либо для него в тюрьме, и это быстро с ним покончило. Прежде чем я смог добраться туда, он был мертв. Я видел адвоката здесь, в Мобиле, и он предложил взяться за дело и привлечь капитана к суду; и он говорит, что если не взыщет каждый чертов цент, которого стоил этот человек, он не попросит у меня гонорара. Мне это тяжело. Я купил ниггера, рассчитывая, что сделаю на нем спекуляцию; думал, отвезу его в Техас, если не смогу выгодно продать в Мобиле. Поскольку ниггеры сейчас здесь в цене, я полагаю, это была чистая потеря восьмисот долларов, прямо из кармана».

На главной палубе, перед валом, находилось большое количество пассажиров третьего класса. Многие из них были ирландцами, недавними иммигрантами, но подавляющее большинство составляли рабы, направлявшиеся в Новый Орлеан на продажу или переезжавшие со своими хозяевами в Техас. У них была пара скрипок, и они были очень веселы, танцевали и пели. Несколько человек, однако, отказались присоединиться к веселью и выглядели очень безутешными. Большая часть из них были мальчики и девочки моложе двадцати лет.

На баке была группа переселенцев, переезжавших с фургонами. Там было трое мужчин, отец и двое его сыновей или зятьев, с семьями, включая дюжину или более женщин и детей. У них было два фургона, покрытых ситцем и матрасами, натянутыми на обручи, в которых они везли свою мебель и припасы и в которых спали ночью: женщины в одном, мужчины в другом. С ними было шесть лошадей, два мула и две пары волов. Я спросил старика, зачем он взял с собой волов, когда едет так далеко по морю, и выяснил, что он точно узнал, во сколько ему обойдется наем или покупка волов в Галвестоне; и, приняв во внимание вероятную задержку, с которой он столкнется при их поиске там, он подсчитал, что может позволить себе оплатить их перевозку, чтобы они были с ним и он мог сразу отправиться в путь по прибытии, вместо того чтобы продавать их в Мобиле.

«Но, — сказал он, — была одна вещь, которую я не рассчитал, и я не понимаю ее; капитан взял с меня два с половиной доллара за «причальные». Я не знаю, что это значит, вы знаете? Я хочу знать, потому что я не хочу, чтобы меня кто-то обманывал. Я заплатил, не сказав ни слова, потому что никогда раньше не путешествовал по воде; в следующий раз, когда буду, я буду более дерзким». Я спросил, куда он едет. «Не знал многого об этом, — сказал он, — но рассчитывал, что смогу найти место, где есть хороший выпас и много дичи. Если бы это был такой же хороший выпас (пастбище), как в Алабаме, когда он впервые приехал туда, он был бы доволен». После того как его семья благополучно прошла акклиматизацию в этот раз, он рассчитывал, что больше не будет переезжать. Он много переезжал в своей жизни. Там был его самый младший сын, сказал он, с любовью глядя на бедного, худого, синюшного маленького ребенка — он рассчитывал, что они, скорее всего, потеряют его; он стал тропическим, и у него была очень слабая конституция, от природы; много не нужно, чтобы свести его в могилу, и, конечно, семья должна быть сильно подвержена риску, переезжая в это время года. Они должны попытаться найти землю с густым лесом — хорошую землю, и заняться расчисткой; не рассчитывали собирать урожай в первый год — не рассчитывали, хотя, возможно, могли бы, если бы повезло. Они приехали из восточного округа Алабамы. Продал свою ферму за два доллара за акр; лучшая земля в округе стоила четыре; земля была от природы тонковата, а теперь она там почти вся истощена. Он переехал сначала из Северной Каролины с отцом. Они никогда не производили ничего на продажу, кроме хлопка; кукурузу делали для собственного потребления. Никогда не было негров; рассчитывал, что справился так же хорошо, как если бы они у него были; рассчитывал, что даже немного лучше в целом. Нет, он не будет использовать негров в Техасе. «Ниггеры такие беспечные, и требуют так много присмотра; они такие чудовищно ленивые; они не будут делать никакой работы, знаете ли, если вы не находитесь рядом с ними все время, а я не чувствую в себе сил. Я не мог бы, в моем возрасте, начать использовать кнут; а вы знаете, им приходится его получать, всем им — и порой немало».

«Я не много знаю об этом; там, где я живу, нет рабов».

«Тогда вы из Свободного штата; ну, они поговаривали о том, чтобы сделать Алабаму Свободным штатом».

«Я этого не знал».

«О, да, было много разговоров одно время, как будто они собирались сделать это прямо сейчас. О, да; было два или три штата здесь, одно время, которые были близки к тому, чтобы освободить ниггеров — отпустить их всех на свободу».

«И что вы об этом думаете?»

«Ну, я скажу вам, что я думаю об этом; мне бы понравилось, если бы мы могли избавиться от них сразу. Мне бы не понравилось, если бы их освободили, если бы они собирались околачиваться рядом. Им следует найти какую-нибудь страну и поместить их там, где они могли бы быть сами по себе. Не принесло бы никакой пользы освободить их и позволить им околачиваться рядом, потому что они такие чудовищно ленивые; если бы у них не было никого, кто бы присматривал за ними, видите ли, они бы не делали ничего, кроме как просто по своей природе бездельничали, воровали и крали, и ни один человек не смог бы жить, видите ли, там, где они были — если бы они были свободны, ни один человек не смог бы жить. И потом, у меня есть два возражения; это одно из них — ни один человек не смог бы жить — и вот второе: теперь предположим, что они были свободны, видите ли, они бы все считали себя такими же хорошими, как мы; конечно, они бы так считали, если бы были свободны. Теперь, просто предположите, что у вас есть семья детей: как бы вам понравилось, чтобы ниггер чувствовал себя таким же хорошим, как белый человек? Как бы вам понравилось, чтобы ниггер подкатывал к вашей дочери? Конечно, вам бы не понравилось; и вот причина, по которой я бы не хотел, чтобы они были свободны; но я скажу вам, я не думаю, что это правильно — иметь их рабами так; это факт — не правильно держать их такими, какие они есть».

Утром меня разбудил громкий звон ручного колокольчика; выбравшись из койки, я оделся при тусклом свете лампы. Официанты подавали кофе и собирали багаж; выйдя из каюты, я обнаружил, что пароход пришвартован к длинному деревянному причалу, а пассажиры сходят на берег. Когда я переходил по трапу, мне вручили билет до Нового Орлеана. На пристани были железнодорожные пути и состав вагонов, но не было локомотива; я сдал багаж и пошел в сторону берега.

Был ранний рассвет — на воде лежал туман, и можно было разглядеть только ближайшую точку. Рядом с причалом было много небольших зданий, возведенных на сваях над водой — купальни, кегельбаны и бильярдные, с другими признаками места для отдыха — и, достигнув берега, я обнаружил спящую деревню. У первого дома от пристани был сад со сложными аллеями, столами, беседками, деревенскими скамейками, подстриженными кустами, ракушками, статуями и вазами, а над входными воротами слабо горела лампа в большом фонаре. Я думал о том, как это похоже на сельский ресторан во Франции или Германии, когда локомотив, хрипло гудя, подал назад к причалу; и я вернулся, чтобы занять свое место.

Мы запыхтели мимо ресторана в деревню — название которой я не стал спрашивать, все вокруг меня казались такими холодными и сердитыми — через маленькую деревню белых домов — что бы это ни было — и прочь в густой серый кипарисовый лес. На три или четыре стержня с каждой стороны пути все деревья были срублены и вывезены, оставив унылую полосу болота, покрытую пнями. Она была ограничена и пересечена широкими канавами или узкими и мелкими каналами с большим количеством очень маленьких плоскодонок в них. Так продолжалось две или три мили; затем земля стала суше, серый лес внезапно закончился; туман поднимался и уплывал рваными розовыми облаками, открывая плоскую местность, все еще окаймленную, а в конечном итоге ограниченную на заднем плане болотистым лесом. Несколько низких одноэтажных домов, все с верандами перед ними, были редко разбросаны по ней.

Наконец, широкая дорога влилась сбоку от путей; дома стали встречаться чаще; вскоре образовалась деревенская улица, с дымом, поднимающимся от завтраков; окна и двери открывались, служанки подметали ступеньки, проезжали фургоны пекарей, а широкие улицы, мало застроенные, отходили под прямым углом.

На углах этих улиц стояли высокие столбы, соединенные наверху веревкой и снабженные блоками и фалами, с помощью которых большие квадратные фонари подвешивались над серединой проезжей части. Я снова подумал о Франции («à la lanterne!») и, повернувшись к одному из моих холодных и сердитых попутчиков — человеку, завернутому в свободное пальто с капюшоном на голове, — спросил название деревни, ибо моя география подвела. Я ожидал, что пароход высадит меня в Новом Орлеане, и не был проинформирован о железнодорожном сообщении, и не имел представления, в какой части Луизианы мы можем находиться. «Note Anglische, sare», — последовал грубый ответ.

Там была вывеска «Café du Faubourg», и, высунув голову из окна, я увидел, что мы, должно быть, прибыли в Новый Орлеан. Мы достигли конечной станции, которая была окружена фиакрами в парижском стиле. «К отелю Сент-Чарльз», — сказал я кучеру, сбитый с толку громким французским и тихим английским языками толпы вокруг меня. «Oui, yer ‘onor», — был ответ моего соотечественника ирландского происхождения: нашелся еще один пассажир, и мы помчались по узким грязным улицам, среди закопченных старых оштукатуренных стен; высоких арочных окон и дверей, балконов и антресолей, французских шумов и французских запахов, французских вывесок, десять к одному по сравнению с английскими, но иногда с забавными полигоматическими устройствами, из которых менее влиятельные семьи не были исключены.

Другой пассажир, с которым я не решился заговорить, был высажен у «salle pour la vente des» чего-то, и вскоре после этого фиакр выехал на широкую площадь, покрытую тюками хлопка, бочками с сахаром и весами, открывая поразительное количество пароходов, лежащих вплотную друг к другу в ряд, концы которого терялись в тумане, все еще висевшем над рекой.

Теперь вывески стали английскими, а новые кирпичные здания — американскими. Мы свернули на широкую улицу, где с больших стеклянных витрин магазинов снимали ставни, а клерки упражнялись в изобретательности, выставляя муслин, шелка и шали. Посреди широкой улицы было открытое пространство пустыря, выглядевшее так, будто корпорация не смогла замостить его целиком сразу и оставила этот промежуток, чтобы заняться им, когда казна будет лучше наполнена. Проехав через пролом в этом пустыре, мы въехали на узкую улицу с высокими зданиями, французскими, испанскими и английскими вывесками, последние преобладали; и через два квартала я был высажен перед огромным греческим портиком грандиозного, безвкусного, плохо спроектированного и неудобного отеля Сент-Чарльз.

После ванны и завтрака я с большим интересом вернулся, чтобы побродить по старому французскому городу, характеристики которого я достаточно обозначил. Среди домов иногда видишь реликвию древних испанских строителей, в то время как все новые здания имеют черты янки, гоняющихся за долларом.

Я был в восторге, когда добрался до старой Плас-д'Арм, теперь общественного сада, яркого апельсиновыми и лимонными деревьями, розами, миртами, лаврами и жасминами юга Франции. Выходящий на нее древний Отель-де-Виль, до сих пор являющийся городским зданием суда, — причудливое старое французское сооружение с чешуйчатой и изъеденной поверхностью, глубоко стертыми дверными порогами и гладко отполированными углами; самое живописное и исторически выглядящее общественное здание, если не считать хорошо сохранившегося маленького старого здания суда в Ньюпорте, о котором я сейчас могу вспомнить в Соединенных Штатах.

Примыкает к нему старый испанский собор, поврежденный краской и недавними переделками и ремонтами, но все еще прекрасное сооружение в нашей пустыне почтенного в архитектуре. Достаточно того, что, хотя он не новый, он не обшарпанный и не украшен большим количеством мишуры, пряничных и кондитерских изделий. Дверь открыта; рядом кареты и калеки-нищие. Выходит священник с лицом, выражение которого сначала заставляет подумать об обезьяне, а затем об сове. Если бы его нельзя было иначе сердечно приветствовать на свежем воздухе и солнечном свете, то следовало бы сделать это ради Сестры Милосердия, которая следует за ним, вероятно, к какому-то смертному одру, сама с лицом как у трупа, изможденным, но спокойным, задумчивым и погруженным в себя, с глазами разбитого сердца. Думаю, что я еще могу встретить их, сострадательно и утешительно смотрящих вниз, в каком-нибудь далеком госпитале для больных чумой или раненых на войне. Вместо святой воды, вот деньги для ящика для бедных, пусть даже дьявол разделит их с добрыми ангелами.

Темные тени, сумеречный свет и глубокие, приглушенные, низкие звуки органа пронизывают интерьер; и на голом полу здесь молящиеся женщины — «хорошие» и «плохие» женщины — и, ах! да, белые и черные женщины, склонившиеся в равенстве перед своим общим Отцом. «Нелепо абсурдная идея», — говорят демократические губернаторы Макдаффи и Хэммонд; «Самоочевидная», — говорили наши предки, и так должен говорить голос совести во всех свободных, смиренных сердцах.

На переполненной рыночной площади были не только чистокровные старые индейцы-американцы, испанцы, французы, англичане, кельты и африканцы, но и почти все возможные смешанные разновидности этих, и, без сомнения, некоторых других пород человечества.

Различные степени цветных людей обозначаются французами следующим образом, в зависимости от большей или меньшей преобладания негритянской крови:—

Sacatra griffe and negress.

Griffe negro and mulatto.

Marabon mulatto and griffe.

Mulatto white and negro.

Quarteron white and mulatto.

Metif white and quarteron.

Meamelouc white and metif.

Quarteron white and meamelouc.

Sang-mele white and quarteron.

И все это, вместе с их подразновидностями — французскими, испанскими, английскими и индейскими, и под-подразновидностями, такими как англо-индийский мулат, я полагаю, эксперты претендуют на то, чтобы уметь различать. Различимы они или нет, несомненно, что все они существуют в Новом Орлеане.

Говорят, что скрещивание французов и испанцев с африканцами дает более тонкий и здоровый результат, чем скрещивание с более северными европейскими расами. Конечно, французские квартероны очень красивы и здоровы на вид; и я не удивился бы, если бы действительно тщательное и достаточное научное наблюдение показало, что они — вопреки общему утверждению — более энергичны, чем любая из родительских рас.

Некоторые из цветных женщин говорили по-французски, по-испански и по-английски, как того требовали их клиенты.

Три таверны с вывеской «Свинья и свисток» указывали на недавний английский вклад, кабаре «Всемирная республика» с красным флагом — на французский, а «Gasthaus zum Rheinplatz» — на тевтонский вклад в силу нашей нации. Полицейский с богатейшим ирландским акцентом направил меня обратно к Сент-Чарльзу.

Перед большим нью-йоркским магазином одежды в ряд стояли двадцать два негра. Каждый был одет в синий костюм и черную шляпу, и каждый держал в руках сверток с дополнительной одеждой и пару обуви. Все они, кроме одного, который, вероятно, был драйвером, присматривающим за ними, были молодыми людьми не старше двадцати пяти лет, а большинство, я полагаю, в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет. Их владелец, вероятно, был в магазине одежды, расплачиваясь за комплект, который он купил для них, а они ждали, чтобы их отвели на пароход, который должен был доставить их на его плантацию. Они были молчаливы и трезвы, как шеренга солдат, стоящих вольно; и, возможно, были польщены восхищением, которое их красивые мужественные фигуры и единообразная одежда вызывали у прохожих.

«Ну, это самая подходящая партия ниггеров, которую я когда-либо видел, — сказал мне один. — Какой-то парень ходил вокруг и просто сделал свой выбор из всех тюрем в Орлеане. Должно быть, стоило ему кучу денег. Я не думаю, что в этой толпе есть ниггер, который не потянул бы на двенадцать сотен долларов на аукционе. Двадцать тысяч долларов не были бы шуткой за них. Будь я проклят, если это не самая лучшая банда хлопковых рабочих, которую я когда-либо видел. Дайте мне половину из них, и я бы подписался — большего бы не просил».

Луизиана или Техас, подумал я, платят Виргинии двадцать с лишним тысяч долларов за эту груду костей и мышц. Интерес Виргинии в продолжении этого дела можно себе представить, особенно если на их место могли бы прийти свободные рабочие, чтобы помочь ее народу в работе, которую ей необходимо выполнить; но в чем выгода от этого для Луизианы, и особенно для Техаса? Вон там пароход, груженный тем же материалом — костями и мышцами, — который при такой же оценке стоит двести с лишним тысяч долларов; и он уходит, мимо Техаса, через Луизиану — еще далеко вверх по реке, и Висконсин или Айова получат его, на сумму в двести тысяч долларов, не говоря уже о талерах и серебряных грошах в тех крепких сундуках — и все это даром.

Сколько мельниц, мостов, школ и миль железных дорог построят немцы за десять лет? И сколько ткани и рыбы им потребуется из Массачусетса, железа из Пенсильвании, олова с Банки, пеньки из России, чая из Китая, кофе из Бразилии, фруктов из Испании, вина из Огайо, масла и золота с Тихоокеанского побережья, шелка из Франции, сахара из Луизианы, хлопка из Техаса, тряпья из Италии, свинца из Иллинойса, галантереи из Коннектикута, машин из Нью-Джерси и знаний отовсюду?

И сколько из всего этого потребуют от торговли за десять лет те двести лучших виргинцев, которых Луизиана может купить за любую цену?

Механик, англичанин по рождению, который несколько лет жил в Новом Орлеане, постоянно уезжая летом вверх по реке, чтобы избежать опасности лихорадки в городе, сказал мне, что может откладывать деньги гораздо быстрее, чем в Нью-Йорке. Расходы на жизнь не обязательно были выше, чем в Нью-Йорке. Если человек вел хозяйство и обеспечивал себя сам, он мог жить гораздо дешевле, чем в пансионах. Поэтому многие неженатые механики жили с цветными любовницами, которые обычно были порочными и нечестными. Он жил в пансионе, где платил четыре доллара в неделю. В Нью-Йорке он платил три доллара, но питание было не таким хорошим, как в Новом Орлеане. «Причина, — сказал он, — по которой люди говорят, что жить здесь стоит намного дороже, чем в Нью-Йорке, заключается в том, что то, что в Нью-Йорке они считают роскошью, здесь они считают предметами первой необходимости. Все живут свободнее и охотнее тратят свои деньги здесь». Когда он впервые приехал в Новый Орлеан, с ним приехал механик из Новой Англии. Он полагал, что тот был человеком трезвых привычек; но почти сразу после прибытия в Новый Орлеан он встал на дурной путь, и через несколько месяцев он так часто напивался и так позорил их пансион, что его выгнали. Вскоре после этого он зашел к нему и одолжил два доллара. Он сказал, что не может жить в Новом Орлеане, это слишком дорого, и он собирается в Техас. Это было несколько лет назад, и с тех пор он о нем ничего не слышал. И это, сказал он, очень обычный путь для парней из Новой Англии, которые были «слишком бережно воспитаны дома», когда они приезжали в Новый Орлеан. Мастера-механики, которые скупали рабов и брали подряды на работу, по его словам, зарабатывали больше всех остальных. Они делали это потому, что выполняли очень плохую работу — хуже, чем та, которую обычно соглашались делать белые механики. Но почти вся работа в Новом Орлеане выполнялась более поспешно и небрежно, чем в Нью-Йорке, хотя, по его мнению, и там она была достаточно плохой. Работодатели-рабовладельцы не могли заставить белых людей работать вместе со своими рабами, за исключением ирландцев или немцев — ни один человек, который дорожил своим положением среди коллег-ремесленников, никогда не позволил бы увидеть себя работающим вместе с негром. Он сказал, что я могу каждый день видеть на Канал-стрит «самое отвратительное зрелище» — ирландцев, прислуживающих неграм-каменщикам. Однажды утром, идя на работу, он увидел негра, несущего раствор, когда другой негр окликнул его с громким смехом: «Эй! Ты что, стал ирландцем?» Белые рабочие быстро вытесняли рабов во всех видах работ, и он надеялся и верил, что пройдет не так много лет, прежде чем каждый негр будет изгнан из города. Он считал, что акклиматизированные белые люди могут выполнять больше тяжелой работы, чем негры, даже в самую жаркую погоду, если они умеренны и избегают слишком стимулирующей пищи. Это, сказал он, было общее мнение среди тех из них, кто оставался на лето. Те, кто пил много виски и ликеров и придерживался старых привычек в еде, как будто они были в Англии, больше всех жаловались на климат и считали, что белые люди не созданы для работы в нем. Он оставался до июля и вернулся в сентябре, и он никогда не видел дня, в который не мог бы выполнить столько же работы, сколько делал в Лондоне.

Житель Нью-Йорка, которого я расспрашивал об этом, сказал: «Я работал в самую жаркую погоду, постоянно, день за днем, и делал больше работы, чем любые три ниггера в штате, и мне от этого не стало хуже. Человеку нужно просто немного заботиться о себе».

Направляясь в Лафайет на крыше омнибуса, я услышал, как ирландец, несколько перевозбужденный, как это часто бывает с ирландцами, громко объявил себя аболиционистом: его спутник тщетно пытался остановить его или заставить взять свои слова обратно и в конце концов заявил, что больше не поедет с ним, если тот не будет более осмотрителен.

Газета Morehouse (Louisiana) Advocate в статье, оскорбляющей иностранцев, описывает то, что, если бы рабочие иностранного происхождения не были в целом такими невежественными и легковерными, какими они являются, несомненно, было бы (хотя, конечно, до сих пор в целом не было) их мнением относительно рабства:

«Огромная масса иностранцев, прибывающих к нашим берегам, — это рабочие, и, следовательно, они вступают в конкуренцию с рабским трудом. В их интересах отменить рабство; и мы прекрасно знаем склонность человека продвигать все, что отвечает его собственным интересам. Эти люди приезжают из стран, где рабство не разрешено, и они впитывают аболиционистские настроения с молоком матери; они (вся белая раса) испытывают полное отвращение к тому, чтобы их ставили на один уровень с черными, будь то в поле или в мастерской. Если бы рабство было отменено, спрос на рабочих увеличился бы, и цены на труд должны были бы значительно вырасти. Это можно назвать внутренними свидетельствами аболиционизма иностранцев».

«Но мы можем найти факты недалеко от дома, подтверждающие эти „внутренние“ свидетельства: хорошо известно, что среди возчиков и речников Нового Орлеана (которые почти все до единого являются иностранцами) существует большая антипатия к участию рабов в этих отраслях промышленности».

Очевидно, что свободные люди в значительной степени отвоевали сферу труда в Новом Орлеане для себя. Большинство возчиков, извозчиков, носильщиков, железнодорожных рабочих, официантов в общественных местах и чернорабочих, а также квалифицированных механиков, по-видимому, являются белыми людьми; и среди негров, занятых на этих работах, значительная часть — свободные.

Это происходит здесь больше, чем в любом другом городе Юга, хотя климат здесь жаркий и неудобный или опасный для приезжих; потому что Новый Орлеан занимается торговлей более масштабно, чем они, и потому что благодаря проезжающим и временно проживающим иммигрантам из Европы в городе постоянно находится достаточное количество свободных рабочих, чтобы поддерживать, путем конкуренции и общения друг с другом, привычки сообществ со свободным трудом. Явно заметно, что белые рабочие в Новом Орлеане имеют более деловые манеры и более уверенное чувство собственного достоинства, чем рабочие в маленьких городах. У них даже есть некоторое чувство корпоративной солидарности.

Поскольку торговля или любая высокая форма промышленности требует интеллекта от своих работников, рабов никогда нельзя собрать в плотные сообщества, чтобы их интеллект не возрос до степени, опасной для тех, кто пользуется плодами их труда. Раб должен оставаться зависимым изо дня в день от своего хозяина в получении хлеба насущного, иначе он обнаружит и заявит о своей независимости от него во всех отношениях. Это условие делает раба непригодным ни для чего, кроме самых простых и грубых форм труда; и любая попытка поставить его труд в конкуренцию со свободным трудом может быть успешной только с риском восстания. Сотни рабов в Новом Орлеане должны постоянно размышлять и говорить друг другу: «Я так же способен позаботиться о себе, как этот ирландский носильщик или этот немецкий огородник; почему я не могу пользоваться плодами своего труда так же, как они? Я так же способен заботиться о своей семье, как они о своих; почему я должен подвергаться тому, чтобы их отнимали у меня те другие люди, которые называют себя нашими владельцами? У наших детей столько же мозгов, сколько у детей этих наших белых соседей, которые еще недавно были поварами и официантами в отелях; почему их должны гнать из школьных классов? Я помогал строить школу и не получил за это оплаты. Одно я знаю: если я не могу получить свои права, я могу получить свои удовольствия; и если они не дадут мне зарплату, я могу взять ее сам».

То, что это влияние общения в труде со свободными людьми не может не быть оценено проницательными наблюдателями, станет очевидным из следующего абзаца из New Orleans Crescent, хотя он, вероятно, был написан только для того, чтобы показать забавный и живописный аспект рабского сообщества:—

«Напоминает Гвинею. — Проходя по Баррон-стрит, между Пердидо и Пойдрас-стрит, в любое воскресенье после полудня, белый прохожий мог бы легко вообразить себя в Гвинее, Кафрарии или любом другом густонаселенном регионе земли Хама. Откуда берутся все эти черномазые, что они там делают или куда они уходят — это проблема, несколько выходящая за рамки нашей алгебры. Это похоже на своего рода негритянскую биржу. Мы знаем, что в этом районе есть цветная церковь, цветной салон мороженого, цветной ресторан, цветные кофейни и цветная парикмахерская, которая, как мы слышали, имеет задний ход в одну из забегаловок, на благо рабов; но поскольку полиция этого еще не обнаружила, мы полагаем, что это не так. Однако, если бы черные франты, которые посещают воскресную вечернюю биржу, держались в пределах своих различных убежищ или оставляли тротуар шириной около трех футов для свободного прохода людей, которым не повезло быть белыми, мы бы не жаловались; но проталкиваться локтями сквозь толпу шерстистых голов в такой день, как вчера, когда их естественный мускусный запах становится еще более гнусным от паров виски, — это слишком для таких чувствительных обонятельных органов, как наши. Драка, произошедшая вчера вечером между двумя белыми мужчинами в одной из забегаловок, доставила много назидания стоящим вокруг черномазым и, казалось, укрепила их в мнении, что белые люди, в конце концов, не стоят многого».

Подобные жалобы на следующие, которые я взял из New Orleans Crescent, я слышал или видел в газетах Ричмонда, Саванны, Луисвилла и большинства других крупных промышленных или торговых городов Юга.

«Пропуска для негров. — Нужно что-то сделать, чтобы урегулировать и предписать порядок выдачи пропусков рабам. Это вопрос, который больше нельзя игнорировать или избегать. Городской совет должен действовать незамедлительно. Рабское население этого города уже деморализовано до прискорбной степени, и все это из-за беспорядочной вседозволенности и потакания, предоставляемых им хозяевами, хозяйками и опекунами, а также из-за практики подделки пропусков, которая теперь стала обычным делом в Новом Орлеане. Большая часть зла проистекает от поддельных пропусков. В нынешнем положении дел любой негр может получить пропуск за четыре бита или доллар от жалких негодяев, которые зарабатывают на жизнь такой позорной практикой. Следствием этого является то, что сотни проводят свои ночи в пьянстве, кутежах, азартных играх и приобретении худших привычек, которые не только делают их бесполезными для своих владельцев, но и опасными вредителями для общества. Мы знаем многих негров, полностью разоренных морально и физически по таким причинам. Врожденный порок в характере негра всегда проявляется, когда его не сдерживают, и нет такой низости, до которой он не мог бы опуститься».

«Ну, а теперь о средстве излечения этого вопиющего зла. Судебное преследование фальшивомонетчиков не обсуждается; ибо там, где можно было бы добиться одного обвинительного приговора, были бы написаны тысячи мошеннических пропусков. Показания рабов ничего не значат против белых фальшивомонетчиков и негодяев. Отсюда необходимость принятия какого-то другого способа предотвращения. Нам предложили, что если бы Совет принял форму пропусков, меняющуюся каждый месяц, которую хозяева получали бы исключительно у начальника полиции, то можно было бы сразу добиться большого блага. Мы в этом не сомневаемся. Более того, мы верим, что все владельцы и опекуны охотно смирились бы с неудобствами ради достижения столь желаемой цели. Мы надеемся, что Городской совет уделит некоторое внимание этим предложениям».

Сколько людей, привыкших к точным расчетам, необходимым для успешных предприятий, могут выслушать эти предложения, не задаваясь вопросом, не лучше ли было бы вообще отказаться от системы, которую приходится поддерживать с помощью таких неудобных мер защиты?

В общей сложности я провел несколько недель в Новом Орлеане и его окрестностях. Сомневаюсь, что есть в мире город, где население было бы столь разделено по своему происхождению или где было бы такое разнообразие вкусов, привычек, манер и моральных кодексов граждан. Хотя это вредит гражданской предприимчивости — которую особое положение города настоятельно требует направить на обеспечение чистоты, удобства, комфорта и здоровья, — это также дает больший простор для проявления индивидуальной предприимчивости, вкуса, гения и совести; так что нигде высшие качества человека — проявляющиеся в щедрости, гостеприимстве, благожелательности и мужестве — не развиты лучше, а низшие качества, уподобляющие его зверю, меньше сдерживаются законом или действием общественного мнения.

Существует одна из множества классификаций общества в Новом Орлеане, которая является весьма своеобразным и характерным результатом предрассудков, пороков и обычаев различных элементов цвета кожи, класса и нации, которые были там собраны вместе.

Я имею в виду класс, состоящий из незаконнорожденных потомков белых мужчин и цветных женщин (мулатов или квартеронов), которые благодаря привычкам ранней жизни, преимуществам образования и использованию богатства слишком превосходят негров в целом, чтобы общаться с ними, и которым закон или народные предрассудки не позволяют вступать в брак с белыми людьми. Девушек часто отправляют в Париж для получения образования, и они очень образованны. Они, как правило, хорошенькие, часто красивые. Я редко, если вообще когда-либо, встречал более красивых женщин, чем одна или две, которых я случайно видел на улицах. Они лучше сложены и имеют более грациозную и элегантную осанку, чем американки в целом, в то время как они, по-видимому, обычно унаследовали или приобрели большую часть вкуса и мастерства в выборе, подборе и способе ношения платьев и украшений, что является особым отличием женщин Парижа. Поскольку их красота и привлекательность — это их состояние, они усердно культивируют и лелеют каждый шарм или достижение, которыми обладают.

Конечно, мужчины привлекаются ими, общаются с ними, пленяются и привязываются к ним, и, не имея возможности жениться на них законно, с обычными формами и гарантиями постоянства, заключают такие соглашения, «о каких можно договориться». Когда мужчина делает предложение любви девушке этого класса, она признает или отрицает, в зависимости от обстоятельств, свое счастье от его получения; но, если она благоприятно расположена, она обычно направляет просителя к своей матери. Мать наводит справки, подобно «графине Кью», об обстоятельствах жениха; выясняет, способен ли он содержать семью, и, если она удовлетворена им в этих и других отношениях, требует от него гарантии, что он будет содержать ее дочь в стиле, соответствующем привычкам, в которых она была воспитана, и что, если он когда-нибудь оставит ее, он даст ей определенную сумму на ее будущее содержание и определенную дополнительную сумму на каждого ребенка, который у нее к тому времени будет.

Богатство, таким образом обеспеченное, будет, конечно, варьироваться — как и в обществе с более высокими притязаниями на мораль — в зависимости от ценности дамы на рынке; то есть от ее привлекательности, а также количества и ценности других женихов, которые у нее могут быть или которых она может разумно ожидать. Конечно, я не имею в виду, что любовь не имеет к этому никакого отношения; но любовь усердно сдерживается и твердо держится в руках, пока путь к состоятельности не станет ясным, с меньшим количеством обмана, чем того требуют наши английские обычаи. Когда все удовлетворительно устроено, обычно снимается жилье в определенном квартале города, и пара переезжает туда и начинает вести хозяйство — живя так, как будто они женаты. Женщина, конечно, не должна быть полностью лишена общества других — ее прежние знакомства продолжаются, и она поддерживает свои отношения как дочь, сестра и подруга. Конечно, также и ее муж (она называет его так) будет, вероятно, продолжать также более или менее входить в этот круг общества и составлять его часть. Существуют вечеринки и балы — bals masqués — и все движения и обычаи другого модного общества, которыми они могут наслаждаться, если захотят. Женщины этого сорта представлены как чрезвычайно привязчивые по характеру и постоянные выше всяких упреков.

В течение всего времени, пока мужчина поддерживает эту связь, он обычно будет также вращаться в респектабельном обществе на другой стороне города; не исключено, что в конечном итоге он женится и заводит семью в другом месте. Прежде чем сделать это, он может расстаться со своей placée (так ее называют). Если так, он платит ей согласно соглашению, и, возможно, столько же еще, сколько его привязанность к ней или его чувство жестокости этого поступка могут побудить его; и она снова имеет мир перед собой, в положении вдовы. Многие мужчины продолжают долгое время содержать оба дома — особенно если их законный брак является браком по расчету (de convenance). Но многие другие формируют настолько сильные привязанности, что связь никогда не прекращается, а становится, по сути, браком, за исключением того, что он не узаконен и не освящен. Эти мужчины оставляют свое имущество после смерти своим детям, которым они, возможно, ранее дали все преимущества образования, какие только могли обеспечить. Что становится с мальчиками, я не осведомлен; девочки иногда переезжают в другие страны, где их цвет кожи не мешает им жить респектабельной жизнью; но, конечно, в основном они остаются в том же обществе и обречены на жизнь, подобную жизни их матерей.

Я описал этот обычай так, как он был описан мне; мне вряд ли нужно говорить, что только в его лучших аспектах. Преступление и душераздирающая скорбь, которые неизбежно часто проистекают из этого, должны быть очевидны каждому вдумчивому читателю.

Джентльмен, получивший образование в Новой Англии, дал мне следующий отчет о своем знакомстве с обществом квартеронов. По прибытии в Новый Орлеан он был вовлечен в социальные круги, обычно посещаемые людьми из Новой Англии, и некоторое время спустя был представлен другом семье квартеронов, в которой было три хорошенькие и образованные молодые женщины. Они были умны и хорошо осведомлены; их музыкальный вкус был особенно хорошо развит; они были хорошо начитаны в литературе того времени, и их разговор о ней характеризовался здравым смыслом и утонченной проницательностью. Он никогда не видел никаких признаков отсутствия чистоты характера или деликатности чувств. Он был очень привлечен ими и некоторое время посещал их очень часто. Прекратив затем свою близость, одна из девушек в конце концов спросила его, почему он не приходит к ним так часто, как раньше. Он откровенно ответил, что нашел их общество настолько увлекательным, что посчитал лучшим ограничить себя в наслаждении им, чтобы оно не стало необходимым для его счастья; и из уважения к своим общим жизненным планам и чувствам своих друзей он не мог позволить себе предаться намерению соединиться с одной из них, согласно обычному обычаю их класса. Молодая женщина была явно очень огорчена, но вовсе не обижена, и немедленно признала и похвалила уместность и здравый смысл его решения.

Одна из причин, которая приводит к тому, что такой образ жизни часто принимается неженатыми мужчинами, приезжающими в Новый Орлеан для ведения бизнеса, заключается в том, что это намного дешевле, чем жить в отелях и пансионах. Поскольку ни один молодой человек обычно не смеет думать о женитьбе, пока не сколотит состояние, чтобы поддерживать экстравагантный стиль ведения хозяйства и удовлетворять дорогие вкусы молодых женщин, как их воспитывает мода сейчас, многие вынуждены смириться с тем, чтобы никогда не жениться. Один из них взялся показать мне, что для него дешевле иметь placée, чем жить любым другим способом, который можно было бы ожидать от него в Новом Орлеане. Он нанял за низкую арендную плату две комнаты в старой части города; его placée не требовала слуги, за исключением редких случаев; она сама ходила за покупками и выполняла все обычные обязанности по хозяйству; она заботилась о его одежде и во всех отношениях была экономной и бережливой в своих привычках; поскольку в ее интересах, если ее привязанности к нему было недостаточно, было сделать ему как можно больше комфорта и как можно меньше расходов, чтобы он мог быть более сильно привязан к ней и иметь меньше поводов оставить ее. Он закончил тем, что заверил меня, что, что бы ни говорили против этого, это, безусловно, лучше, чем то, как жили большинство молодых людей, зависящих от зарплаты в Нью-Йорке.

Южане, жившие на Севере, и северяне, жившие на Юге, утверждают, что, хотя возможности для распущенности гораздо больше на Юге, зло распущенности гораздо больше на Севере. Не потому, что средний стандарт «респектабельного положения» требует меньших расходов на Юге, ибо дело обстоит как раз наоборот. Но говорят, что распущенность на Севере гораздо более захватывающая, неотразимая и разрушительная, чем на Юге. Сами ее интриги, прикрытия, риски и расходы, вместо того чтобы подавлять страсти молодых людей, раздражают их и усиливают ее разлагающее влияние на их характер, порождая лицемерие, мешая высоким амбициям, разрушая самоуважение, вызывая наихудшие возможные последствия для их здоровья и прививая им привычки, которые враждебны будущему домашнему довольству и добродетели.

Возможно, есть некоторые основания для этого утверждения в отношении молодых людей в городах, хотя в сельской жизни преимущество Севера, я полагаю, несравнимо.

Миссис Дуглас, женщина из Виргинии, которую год или два назад судили, осудили и наказали за обучение нескольких рабов чтению вопреки закону, говорит в письме из своей тюрьмы —

«Этот предмет требует внимания не только религиозного населения, но и государственных деятелей и законодателей. Это одно великое зло, нависшее над южными рабовладельческими штатами, разрушающее семейное счастье и мир тысяч людей. Оно суммируется в одном слове — амальгамация. Это, и только это, вызывает огромный масштаб невежества, деградации и преступности, который лежит черным облаком над всем Югом. И эта практика более распространена, чем даже южане готовы признать».

«И это встречается не только в низших слоях белого населения. Оно пронизывает все общество. Его последователей можно найти среди всех рангов, занятий и профессий. Белые матери и дочери Юга страдали от этого годами — видели, как их самые дорогие чувства попирались, их надежды на семейное счастье разрушались, а их будущая жизнь отравлялась, вплоть до агонии, теми, кто должен был быть для них всем — мужьями, сыновьями и братьями. Я не могу использовать слишком сильные выражения в отношении этого предмета, ибо знаю, что он встретит сердечный отклик у каждой южной женщины».

В этом году в Алабаме была повешена негритянка за убийство своего ребенка. На суде она признала свою вину. Она сказала, что ее хозяин был отцом ребенка и что ее хозяйка знала об этом и вследствие этого обращалась с ним так жестоко, что она убила его, чтобы избавить от дальнейших страданий, а также чтобы устранить повод для ее собственного дурного обращения.

Крупный плантатор сказал, как причину отправки своих сыновей на Север для получения образования, что дома нет никакой возможности воспитать их в приличии. Другой плантатор сказал мне, что намерен переехать в свободную страну по этой причине. Он сказал, что эта практика не была случайной или общей, она была универсальной. «Нет, — сказал он, — ни одной симпатичной черной девушки в этом штате, которая не была бы наложницей белого человека. Нет старой плантации, на которой внуков владельца не порол бы в поле его надсмотрщик. Я не могу вынести, чтобы кровь — текла в жилах рабов». Он был из старой шотландской семьи.

Новый Орлеан, воскресенье. — Прогуливаясь этим утром по довольно бедному району, я был привлечен громким хоровым пением к открытой двери часовни или небольшой церкви. Я обнаружил внутри большую конгрегацию негров, и, поскольку пение как раз закончилось, а негритянский проповедник начинал проповедь, я вошел в пустую скамью у входа. Не успел я занять место, как ко мне подошел негр-служитель и самым вежливым образом прошептал —

«Не будете ли вы так любезны, мастер, позволить мне дать вам место повыше, вместе с другими белыми людьми?»

Я последовал за ним к самому верхнему месту, лицом к кафедре, где было еще три белых человека. Одна из них была женщина — старая, очень простая и одетая не так хорошо, как многие негры; другой выглядел как офицер корабля и, вероятно, был членом полицейских сил в штатском — то, что мы называем шпионом, когда обнаруживаем это в Европе; оба они оставались прилежно и серьезно внимательными во время службы; третий был человеком с иностранной внешностью, очень кричаще одетый, щеголяющий тростью с желтым набалдашником и множеством дешевых украшений.

Остальная часть конгрегации состояла исключительно из цветных людей, многие из которых, однако, имели светлые волосы и едва заметные признаки африканской крови. На ступеньке алтаря было несколько детей, и среди них одна из самых прелестных молодых девушек, которых я когда-либо видел. Она была светлокожей мулаткой и имела выражение необычайного интеллекта и живости. Во время службы она часто улыбалась, как мне показалось, насмешливо, эмоциям и возбуждению, проявляемым старшими людьми вокруг нее. Она была элегантно одета, и ее сопровождала младшая сестра, которая также была одета дорого и со вкусом, но была на оттенок темнее, хотя и очень далека от черноты истинного негра, с очень хорошими чертами лица и приятным выражением.

Проповедник был почти черным, с густыми шерстистыми волосами. Его фигура была худощавой, ему, казалось, было около тридцати лет, и выражение его лица указывало на утонченную и деликатно чувствительную натуру. Его глаза были очень хороши; яркие, глубокие и ясные; его голос и манера в целом спокойные и впечатляющие.

Текст был: «Я подвигом добрым подвизался, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды»; и проповедь была уместным и в целом правильным объяснением обычаев Олимпийских игр, а также правильным и часто красноречивым применением этого образа к христианскому жизненному пути. Большая часть языка была высокометафоричной; образы длинными, странными и сложными, но иногда, однако, красивыми. Слова часто были неуместны, и их значение, очевидно, неверно понято, в то время как грамматика и произношение были иногда такими, что делали идею, которую хотел передать оратор, непонятной для меня. Вульгаризмы и сленговые фразы встречались время от времени, но, очевидно, без какого-либо осознания неуместности со стороны оратора или его конгрегации.

Как только я занял свое место, мое внимание привлек старый негр рядом со мной, которого я некоторое время считал страдающим от какой-то нервной болезни; он дрожал, его зубы стучали, и его лицо временами искажалось. Вскоре он начал громко откликаться на чувства проповедника такими словами, как: «О, да!», «Вот это да, вот это да!», «Да, да — слава — да!» и подобные выражения можно было услышать из всех частей дома всякий раз, когда голос оратора был необычайно торжественным, или его язык и манера красноречивыми или возбужденными.

Иногда крики и отклики не ограничивались восклицаниями такого рода, но добавлялись крики, стоны, ужасающие вопли и невыразимые выражения экстаза — удовольствия или агонии — и даже топот, прыжки и хлопанье в ладоши. Шум часто напоминал шум возбужденного политического собрания; и я однажды с удивлением обнаружил, что мои собственные мышцы напряжены, как будто готовые к борьбе — мое лицо горело, а ноги топали — будучи бессознательно зараженным, как это часто бывает с людьми, инстинктивной телесной симпатией к возбуждению толпы. Однако основа этого возбуждения была настолько лишена интеллекта, что я не мог, когда мой ум возвращался к самому себе, найти никакой связи или смысла во фразах оратора, которые остались в моей памяти; и я не сомневаюсь, что именно его «действие», а не его чувства, вызвало возбуждение конгрегации.

Я сделал заметки, насколько мог, об одном отрывке из проповеди. Проповедник, сказав, что среди игр арены были «рааслин» (борьба) и бокс, и описав, как боец, решивший выиграть приз, смело подходил к своему противнику и вставал прямо перед ним, глядя ему прямо в глаза, и, пока он защищался одной рукой, наносил ему «удар» другой, продолжил такими словами: «Тогда он останавливался, отворачивал лицо и позволял противнику ударить в ответ? Нет, мои братья, нет, нет! Он развивал свое преимущество и наносил ему еще один удар; и если он отступал, он держался близко к нему и не останавливался! — и не падал в обморок! — не довольствовался тем, что просто оттеснил его! — но он упорствовал! (да, слава!) и бил его снова! (вот это да, бей его снова! бей его снова! о, слава! хи! хи! слава!) загонял его в угол! и никогда, никогда не останавливался, пока не повалит его! (слава, слава, слава!) и он не поставит свою ногу ему на шею, и венец из листьев дикой оливы не будет возложен на его голову владыкой игр. (Ха! ха! слава Господу! и т. д.) Обычаем Олимпийских игр, мои братья, было коронование победителя венцом из листьев дикой оливы; но иногда, в конце концов, это присуждалось неверно, потому что владыка игр был бедным, слабым, ошибающимся человеком, и, может быть, он не мог видеть правильно, или, может быть, он не был честным человеком и имел своих любимчиков среди бойцов, и если его любимчик был побежден, он не позволял этого, но объявлял, что он победитель, и венец опускался на его голову (слава!). Но нет никакой опасности этого в нашей борьбе с миром, ибо наш Господь восседает в справедливости. (Слава! — о, да! да! — милый Господь! милый Господь!) Он видит в тайне, и он знает все вещи, и нет шанса на ошибку, и если мы только будем просто упорствовать и побеждать, и побеждать и упорствовать (да, сэр! о, Господь, да!) и упорствовать — не на год, или на два года, или десять лет; ни на семьдесят лет, может быть; но если мы упорствуем — (да! да!) — если мы упорствуем — (о! Господь! помоги нам!) — если мы упорствуем до конца — (о! о! слава! слава! слава!) — пока он не призовет нас домой! (Неистовые крики.) А теперь готовится нам венец бессмертной славы — (Ха! ха! ХА!) — не венец из листьев дикой оливы, которые начинают вянуть, как только касаются нашего чела, (о! о! о!) но венец бессмертной славы! Который не увядает! Никогда не начинает вянуть! Но бессмертен на небесах!» (Огромный шум, многие из конгрегации на ногах, издают крики и вопли, которые невозможно выразить буквами.) Потертый джентльмен рядом со мной, который спал, внезапно проснулся, уронил свою трость и закричал изо всех сил: «Слава Господу!»

Основная часть дома была заполнена аудиторией; были галереи, но в них было мало людей; с одной стороны, два или три мальчика, а с другой, на скамье ближе всего к кафедре, около дюжины женщин.

Проповедник заканчивал свою проповедь и давал несколько разумных и уместных советов, трезво и спокойно, и конгрегация была внимательна и сравнительно тиха, когда маленькая старушка, совершенно черная, среди тех, кто был на галерее, внезапно встала и начала танцевать и хлопать в ладоши; сначала медленным и размеренным движением, а затем со все возрастающей быстротой, в то же время начиная кричать «ха! ха!». Женщины вокруг нее тоже встали и попытались удержать ее, так как возникла большая опасность, что она упадет с галереи, а те, кто был внизу, покинули свои скамьи, чтобы она не упала на них.

Проповедник продолжал свои замечания — лучшую часть своей проповеди — но было ясно, что они потрачены впустую; все смотрели на танцующую женщину на галерее, и многие кричали и смеялись вслух (в радостном сочувствии, я полагаю). Его глаза сверкнули, когда он тревожно перевел взгляд с женщины на людей, а затем, остановившись на полуслове, печальная улыбка появилась на его лице; он закрыл книгу и склонил голову на руки к столу. Голос в конгрегации запел мелодию, и вся конгрегация встала и присоединилась к ревущей песне. Женщина все еще кричала и танцевала, ее голова была откинута назад и качалась из стороны в сторону. Постепенно ее крик стал невнятным, она дико размахивала руками вместо того, чтобы хлопать в ладоши, упала назад в объятия своих спутников, затем бросилась вперед и обняла тех, кто был перед ней, затем металась из стороны в сторону, задыхаясь, и, наконец, опустилась на пол, где осталась в конце песни, дергаясь, как будто изображая предсмертную агонию.

Другой человек теперь поднялся на кафедру и объявил гимн, называя номер и страницу и держа книгу перед собой, хотя я подумал, что он не читал из нее, и я не видел другой книги в доме. Прочитав семь стихов и повторив номер и страницу гимна, он закрыл книгу и начал обращаться к конгрегации. Он был высоким, чистокровным негром, очень черным, с отвратительным выражением чувственности, хитрости и тщеславия на лице, и напыщенной, покровительственной манерой — поразительный контраст во всех отношениях с располагающим, тихим и скромным молодым проповедником, который предшествовал ему. Он был одет в самую свободную форму модного мешковатого пальто, которое он вскоре сбросил, показав белый жилет, яркий галстук и облегающий пиджак, скрепленный на груди пуговицами из гагата. Он начал с предложения дальнейшего разъяснения смысла слов апостола; они имели важное значение, сказал он, которое его брат не успел адекватно раскрыть перед конгрегацией. Сначала он небрежно опирался на подушку кафедры, хитро смеясь, и говорил низким, глубоким, хриплым, невнятным и доверительным тоном; но вскоре он взял более высокую ноту, растягивая свои предложения, как уличный торговец, время от времени срываясь на крик изо всех сил необычайно мощных легких, в то же время принимая поразительную позу и жестикулируя необычным образом. Это вызывало ужасающее возбуждение у людей и сопровождалось самыми громкими и ужасными криками. Я не могу сравнить их ни с чем другим человеческим, что я когда-либо слышал. Иногда он отворачивался от аудитории и предполагал, что личный противник стоит рядом с ним на кафедре. Затем, после нескольких минут борьбы в ужасной и величественной манере с этим человеком Велиара, к которому он постоянно обращался как «сэр!», он снова поворачивался к восхищенной конгрегации и в знакомом, поздравительном и разговорном тоне объяснял трудность, в которую он его загнал, а затем снова внезапно поворачивался к нему и в боксерской позе наносил еще один нокаутирующий ответ на его еретические предложения.

Его язык был в значительной части непонятен для меня, но конгрегация, казалось, наслаждалась им в высшей степени и поощряла и помогала ему в его борьбе с «сэром» Рыцарем его воображения самым бурным образом; и я вскоре обнаружил, что этот бедный джентльмен, над которым он так яростно скакал на своем высоком коне, был одним из тех, «кто берет на себя имя баптиста», и что имя его собственного скакуна было «Стойкость-святых».

Единственный понятный аргумент, который я смог обнаружить, был представлен при следующих обстоятельствах. Заставив своего предполагаемого противника утверждать, что «если человек только просто поверит и позволит ему похоронить его под водой, он будет спасен», — он схватил большую Библию с кафедры и, используя ее как катапульту, сделал вид, что бросает из нее ответ: — «Если вы не будете упорствовать и не будете сражаться добрым подвигом до конца, вы будете прокляты!» «Вот это да, вот это да!» — кричала восхищенная аудитория. «Да! Вы будете прокляты! А! Вы получили это сейчас, не так ли! Тьфу! — Какая польза от того, что он говорит нам это?» — продолжал он, поворачиваясь к конгрегации со смехом; «какая от этого польза, когда мы знаем, что через месяц после того, как он похоронил их под водой — где мы их находим? Ха? а ха! Где? В кабаке! (ха! ха! ха! ха!) Да, находим, не так ли? (Да! да!) В ромовой лавке! (Ха! ха! ха! Да! да! о Господь!) и мы знаем, что дух рома и Дух Божий не имеют никаких сродств. (Я! ха! ха! да! да! вот это да! вот это да! о, мой Иисус! О! о! слава! слава!) Конечно, сэр! Вы можете запустить в океан каплю масла где-нибудь в Виргинии, и мы запустим другую здесь, в Луизиане, и когда они встретятся — неважно, как далеко они были — они соединятся! Почему, сэр? Потому что у них есть сродства, сэр! Но дух рома не имеет никакого рода сродства с Духом» и т. д.