«Переписка Томаса Карлейля и Ральфа Уолдо Эмерсона, 1834–1872. Том I»

Мне кажется почти несомненным, что я мог бы проповедовать очень значительное количество вещей с той Бостонской Кафедры, какова бы она ни была — если бы я однажды довольно начал. Если так, какое невыразимое облегчение было бы это тоже! Из всей горы несчастий, на которые ворчишь в этой жизни, центральное и родительское, как я часто говорю, — это то, что ты не можешь выразить себя. Бедная душа сидит, борясь, нетерпеливая, страстно стремящаяся во все углы Вселенной, и не может получить свой приказ доставленным, даже настолько, насколько голос мог бы сделать это. Заключенная, очарованная, как арабский Принц с половиной тела из мрамора: это действительно плохая работа. Затем приходит телесная болезнь; действовать и реагировать, и удваивать имброльо. Пока наконец, я полагаю, человек не встает, как Елифаз Феманитянин; заявляет, что его внутренний человек разрывается (как будто наполненный углекислотой и новым вином), что по милости Небес он скажет слово или два. Хотел бы я, чтобы это зашло так далеко — если это когда-либо должно прийти!

В целом я думаю, что шансы таковы, что я когда-нибудь переберусь к вам; но что на эту зиму я не должен ехать. Моя Лондонская экспедиция до сих пор не решена; я начал различные отношения и договоренности, которые было бы сомнительно прервать так скоро. Эта нищенская Книга, если бы не было ничего другого, связывает меня во всем. Швырнуть ее раз и навсегда в огонь было бы, возможно, лучшим; однако я жалею делать это. Закончить ее, с другой стороны, отказано мне в настоящее время, или даже так много, как работать над ней. Что мне делать? Когда мой Брат прибудет, мы все вернемся в Шотландию на несколько недель: там, в уединении, с таким спокойствием, какое я могу найти или создать, план на зиму должен быть решен. Вы услышите от меня тогда; давайте надеяться на что-то более разумное, чем я могу написать в настоящее время. Около месяца я ходил туда-сюда совершенно праздный: поймите это, и мне не нужно объяснять больше. Утомленная машина отказалась быть подгоняемой дальше; после долгой спазматической борьбы приходит коллапс. Сжигание той несчастной Рукописи действительно было болезненным делом для меня. Тем не менее это тоже прояснится и окажется милостью Высших Сил: завтра к свежим полям и пастбищам новым! Этот чудовищный Лондон научил меня нескольким вещам за прошедший год; ибо если его Мудрость из самых неинструктивных, когда-либо слышанных под этим именем мудрости, его Глупость изобилует уроками — которые следует выучить. Я чувствую (с моей сожженной рукописью), как будто побежден в этой кампании; побежден, но не совсем опозорен. Как сказал великий Фриц, когда битва пошла против него: «В другой раз мы сделаем лучше».

Что касается Литературы, Политики и всего мультиплексного аспекта существования здесь, не ждите от меня ни слова. Мы странный народ, в странном состоянии. Не много ночей назад, в одном из тех феноменальных собраний, названных раутами, куда мы ходили, чтобы увидеть лицо О'Коннелла и Компании (Хвост был Хвостом Павлина, с белокурыми муслиновыми женщинами и героическими Парламентскими людьми), один из компании, «выдающаяся женщина» (как мы их называем), проинформировала мою Жену: «О'Коннелл был мастер-духом этого века». Если так, то за то, что мы получили, давайте будем благодарны — и наслаждаться этим без критики. — Мне часто болезненно кажется, что многое быстро приближается к кризису здесь; как будто коронное колесо уступило, и весь часовой механизм стремительно несся вниз, вниз, к своему концу! Обломки быстры; восстановление медленно и далеко. К счастью, другой, чем мы, отвечает за это.

Мои новые американские Друзья пришли и ушли. Барнард уехал на север около двух недель назад, снабженный таким руководством и содействием, какое я мог дать ему. Профессор Лонгфелло поехал примерно в то же время; в Швецию, затем в Берлин и Германию: мы видели его дважды или трижды, и его дам, с большим удовольствием; как видишь достойные души из далекой страны, которые не могут пребывать с тобой, которые бросают тебе доброе приветствие, когда проходят. Я расспрашивал значительно о Конкорде и определенном человеке там; одна из прекрасных паломниц рассказала мне несколько утешительных вещей. Кстати, как вы очень хороши, в отношении этого унитарианства! Заявляю, я стыжусь своей нетерпимости: — и все же вы перестали быть их Учителем, не так ли? Я намерен обратиться к вам в этот раз светским титулом Эсквайра; как будто вы нравитесь мне больше так. Но поистине, в черной одежде или в белой, этим стилем или тем, человек сам никогда не может быть иным, кроме как желанным для меня. Вы далее позволите мне вообразить, что вы теперь женаты; и предложите наши объединенные поздравления и добрейшие пожелания тому новому прекрасному Другу нашему, о котором однажды мы наверняка узнаем больше — если Судьбы улыбнутся.

Мой лист заканчивается, и я не должен обременять вас двойной почтой за такой материал, как этот. Благодаря некоторому расследованию я узнал закон американской пересылки Писем; и я теперь упоминаю его для нашей взаимной выгоды. Есть из Нью-Йорка в Лондон три пакетбота ежемесячно (1-го, 10-го, 20-го); капитаны этих везут Письма бесплатно для всех людей; и кладут оные в Почтовую контору; там есть несколько пенсов, взимаемых за счет «Корабельного письма» там, и после этого, регулярная почта страны, если Письмо должно идти дальше. Я кладу это, например, в место под названием Северо- и Южно-Американская Кофейня в Сити здесь, и плачу два пенса за это, и оно летит. Несомненно, есть какая-то подобная принимающая контора со своей «кожаной сумкой» где-то в Нью-Йорке, и фиксированные дни (вероятно, те же, что наши дни) для опустошения, или скорее для связывания и отправки, сказанной кожаной сумки: если вы имеете дело с Лондонскими Пакетботами (пока я здесь) в предпочтение к Ливерпульским, все будет хорошо. Что касается следующего Письма (если вы напишете, как я надеюсь, вы можете, прежде чем услышать от меня снова), молю, направьте его: «Заботой Джона Милля, Эсквайра, Индия Хаус, Лондон»; и он перешлет его прямо, если бы я даже был все еще в отъезде на Севере. — Теперь напишете ли вы? и молю, напишите что-нибудь о себе. Мы оба любим вас здесь, и посылаем вам все добрые молитвы. Vale faveque!

Ваш всегда, Т. Карлейль

IX. Эмерсон — Карлейлю*

Concord, 7 October, 1835

Мой Дорогой Друг, — Помоги Бог, я никогда больше не буду сидеть шесть недель этой короткой человеческой жизни над письмом вашим, не отвечая на него.

—————- * Оригинал этого письма отсутствует; то, что напечатано здесь, — из черновика. —————-

Я получил в августе ваше письмо от июня, и как раз тогда услышав, что леди, маленькая леди с могучим сердцем, миссис Чайлд*, которую я едва знаю, но очень уважаю, собирается посетить Англию (приглашенная туда ради работы Африканским или Аболиционистским Обществом) и что она просила представления вам, я использовал случай сказать, что божий дар пришел, и что я признаю его, как только три тогда надвигающиеся задачи будут закончены. Я теперь узнал, что миссис Чайлд была задержана на недели в Нью-Йорке и не отплыла. Только прошлой ночью я получил ваше письмо, написанное в мае, с четырьмя экземплярами «Sartor», которые по странному недосмотру лежали недели, вероятно, месяцы, в Таможне. На такую провокацию я не могу сидеть спокойно больше.

————— * Превосходная миссис Лидия Мария Чайлд, чей роман «Филотея» был опубликован в этом году, 1835.

«Если ее сердце при высоких приливах затопляет ее мозг время от времени, Оно лишь богаче от этого, когда прилив отливает вновь».

говорит Лоуэлл в своей «Басне для критиков». —————

Три задачи были: литературное обращение; исторический дискурс на двухсотую годовщину нашего маленького города Конкорд* (мое первое приключение в печати, которое я пришлю вам); третье, мой брак, теперь счастливо завершенный. Все три, от наименьшей до величайшей, наступали так быстро на пятки друг другу, что оставили меня, который является медленным и неловким работником, без промежутка, достаточно большого для письма, которое надеялось бы передать какую-либо информацию. Снова я ждал, чтобы Дискурс мог пойти в своем новом пиджаке, чтобы показать, как занят я был, но ползучая сельская пресса не одела его еще. Теперь поздравьте меня, мой друг, как действительно вы уже сделали, что я живу с моей женой в моем собственном доме, ожидая доброго будущего. Дом не большой, но удобный и очень эластичный. Чем больше сердец (особенно великих сердец) он содержит, тем лучше он выглядит и чувствуется. У меня не было так много досуга еще, но факт наличия достаточного пространства, чтобы разложить мои книги и испачканную бумагу, все еще приятен. Так знайте теперь, что ваши комнаты в Америке ждут вас, и что моя жена готовит шкаф для миссис Карлейль.

————— * «Исторический дискурс, произнесенный перед Гражданами Конкорда, 12 сентября 1835 года, на Второй Столетней Годовщине Инкорпорации Города. Ральфом Уолдо Эмерсоном. Опубликовано по Просьбе. Конкорд: Г. Ф. Бемис, Печатник. 1835». 8vo, стр. 52. — Дискурс, достойный автора и города. Он переиздан в одиннадцатом томе Сочинений Эмерсона, Бостон, 1883.

Я мог бы плакать от катастрофы, которая постигла вас в потере книги. Мой брат Чарльз говорит, что единственное, что друг мог сделать по такому случаю, было застрелиться, и желает знать, сделал ли он это. Такая неудача могла бы хорошо ускорить любопытство узнать, какой Надзор есть над нами, и я приветствую вас хорошо по вашей вере и решимости, исходящей из нее. Вы безусловно нашли правильное мужественное утешение и можете позволить себе упасть в обморок и отдохнуть месяц или два на лаврах такого стремления. Я верю, до этого вы пересобрали все творение из тайных ячеек, где, под улыбками каждой Музы, оно впервые обрело жизнь. Верьте, когда вы утомлены, что вы, кто стимулирует и радует добродетельных молодых людей, не пишете строку напрасно. И что бы ни случилось с нами в неумолимом будущем, что лучше, чем пробудить во многих людях сладкое чувство красоты и удвоить мужество добродетели. Так не позволяйте, как вы не позволите, бесам из всех болот усталости и апатии иметь минуту слишком много. Умереть от кормления огней других было бы сладко, так как это была бы не смерть, а умножение. И все же я держусь и более ортодоксального бессмертия тоже.

Сегодня утром, в самый счастливый час, я получил письмо от Джорджа Рипли, который сообщает мне, что вы писали ему и довольно уверенно говорите, что приедете следующим летом. Io paean! Он также сообщает, что Александр Эверетт (брат Эдварда) отправил вам дружеский отзыв, который только что появился в «North American Review», вместе с письмом*. Надеюсь, вы все это получили. Я в восторге, ибо этот человек представляет клику, мне чуждую и, как я полагал, не склонную вас любить. Должно быть, вы преуспеете, раз уж Саул пророчествует. В самом деле, я слышал, что вы можете услышать, как «Sartor» проповедуют с некоторых из наших лучших кафедр и лекционных трибун. Не думайте, что я говорю о себе, ибо я тщательно лелею спасительный ужас перед немецким стилем и сдерживаю свое восхищение, как только могу. Но вся моя значимость подошла к концу. Ибо теперь, когда доктора богословия и сам этот торжественный журнал нарушили молчание, чтобы восхвалить вас, я окончательно утратил свое перо вашего глашатая.

—————- * Статья г-на А. Х. Эверетта о «Sartor Resartus» была опубликована в «North American Review» за октябрь 1835 года. —————-

Я с интересом прочел то, что вы пишете о политических предзнаменованиях в Англии. Мне хотелось бы, чтобы наша страна лучше осознавала свое счастье. Но правительство превратилось в ремесло и управляется исключительно на коммерческих принципах. Человек бросается в политику, чтобы составить себе состояние, и заботится лишь о том, чтобы мир продержался до конца его дней. У нас в разных частях страны были бунты, законодательство, подобное бунту, и даже судопроизводство, подобное бунту, которые выдали почти безбожное состояние общества; так что я начинаю думать, что даже здесь каждому человеку подобает по мере сил отказаться от своей зависимости от общества, как он учился бы обходиться без костылей, которые скоро будут у него отняты, и утвердиться в принципах, на которых он может стоять, что бы ни случилось. В этой стране есть чтение, а также публичные лекции, которые я мог бы порекомендовать как лекарство любому джентльмену, который находит любовь к жизни слишком сильной в себе.

Если добродетель и дружба еще не стали баснями, поверьте, мы храним ваш облик как живой образец. Я был очень рад услышать о брате, которого вы описываете, ибо у меня тоже есть один, и я знаю, каково это — присутствовать в двух местах. Чарльз Чонси Эмерсон — юрист, ныне обосновавшийся в этом городе, и, как я полагаю, лучшего лорда Гамлета никогда не было. Он наш доктор по всем вопросам вкуса, манер или действий. И одно из чистых удовольствий, которое я обещаю себе в грядущие месяцы, — это познакомить вас, двух джентльменов, друг с другом.

X. Эмерсон — Карлейлю

Concord, Mass., 8 April, 1856

Мой дорогой друг, — я обеспокоен тем, что не получаю от вас известий. Я написал вам два письма, одно в октябре, другое, кажется, в ноябре, с тех пор как у меня были какие-либо вести о вас*. Ваше последнее письмо датировано 27 июня 1835 года. Я перебрал все шансы на задержку и пропажу, и все же тревожусь, не больны ли вы или не забыли ли нас. Я заглядывал в рекламный листок книготорговцев, но он не обещал ничего об «Истории». Я думал, что заключил счастливейшее перемирие с печалью, получив обещание вашего приезда, — я должен был вступить во владение новым царством добродетели и дружбы. Пусть молодое вино не скорбит. Говорите со мной из широкого молчания. Многие друзья спрашивают меня о вас, и вы должны написать хоть слово немедленно по получении этого листа.

—————— * Одно в августе через миссис Чайлд, по-видимому, не доставленное, и одно, предыдущее, в октябре. —————-

Вместе с ним отправляется американское переиздание «Sartor». Пятьсот экземпляров составляют весь тираж, по одному доллару за экземпляр. Около ста пятидесяти экземпляров заказано по подписке. Как его примут, я не знаю. Я не очень оптимистичен, ибо часто слышу и читаю кое-что о его отталкивающем стиле. Конечно, говорю я им, это очень странно. И все же недавно я прочел главу с большим удовольствием. Посылаю вам также, с поклоном и добрыми пожеланиями доктора Чэннинга, экземпляр его небольшой работы, недавно опубликованной, по нашему важному местному вопросу о рабстве.

Вы, должно быть, писали мне после июля. Я рассчитывал на ваш запланированный визит следующим летом или осенью и предполагал звездное влияние нового духовного элемента. Особенно лекции. Мои собственные эксперименты в течение одной или двух зим и готовность, с которой вы беретесь за эту работу, заставили меня много думать и многого ожидать от этого способа обращения к людям. В Новой Англии Лицей, как мы его называем, уже является великим институтом. Помимо более сложных курсов лекций в городах, каждый сельский городок имеет свое еженедельное вечернее собрание, называемое Лицеем, и каждый профессионал в этом месте призывается в течение зимы развлечь своих сограждан речью на любую тему. Темы столь же разнообразны, как сердце может пожелать. Но в Бостоне, Лоуэлле, Салеме курсы читаются отдельными лицами. Я не вижу причин, почему это не самый гибкий из всех органов общественного мнения, поскольку его популярность и новизна позволяют вам говорить то, что вы думаете, без каких-либо оков предписаний. Кафедра в наш век, безусловно, издает затрудненный и неопределенный звук, и вера тех, кто на ней, если это люди гениальные, может настолько отличаться от веры тех, кто под ней, что это смущает совесть оратора, потому что так много приписывается ему из самого факта стояния там. В Лицее ничто не предполагается заранее. Оратор отвечает только за то, что произносят его губы. Тогда какой простор это дает! Вы можете затронуть каждого члена и отношение человечества. Что могли бы сказать Гомер, Сократ или Святой Павел, чего нельзя сказать здесь? Аудитория состоит из всех классов, и ее характер всегда будет определяться именем лектора. Почему бы вам не дать волю своему остроумию, своему пафосу, своей философии и не стать тем добрым деспотом, каким является добродетельный оратор?

Еще кое-что. Я убежден, что если человек говорит хорошо, он найдет это хорошо вознаграждаемой работой в Новой Англии. В этом году я написал десять лекций; столько же я написал в прошлом году. И за чтение как тех, так и других в местах, куда меня приглашали, я получил прошлой зимой около трехсот пятидесяти долларов. Если бы я, вместо получения гонорара лектора, сам объявил, что прочту их в определенных местах, эти доходы значительно увеличились бы. Я вставляю все это, потому что мои молитвы о вас в этой стране носят вполне коммерческий дух. Если вы не потеряете ни доллара из-за нас, я с радостью доверюсь вашему гению и добродетели для вашего удовлетворения по всем остальным пунктам.

Я не могу припомнить, чтобы были какие-либо другие рупоры, которые были бы особенно жизненно важны в это время, кроме критики и парламентских дебатов. Я думаю, что наш способ в руках великого гения обладал бы большими преимуществами перед обоими. Но к чему все похвалы форме, пока я не узнаю, что человек жив и здоров? Если вы любите тех, кто любит вас, напишите мне немедленно о своем благополучии. Моя жена желает добавить к моим свои самые дружеские приветствия миссис Карлейль и вам.

С любовью ваш, Р. Уолдо Эмерсон

Я должен сказать, что Ле-Барон Рассел, достойный молодой человек, изучающий инженерное дело, стал причиной переиздания «Тейфельсдрёка»*. Надеюсь, вы еще увидите лучший американский обзор на него, чем «North American».

—————— * Это первое издание «Sartor» как самостоятельного тома было опубликовано Джеймсом Манро и Компанией, Бостон. Эмерсон по просьбе г-на (ныне доктора) Рассела написал предисловие к книге. Он сказал доктору Расселу, что его брат Чарльз не был доволен предисловием, считая его «слишком банальным, слишком похожим на все предисловия». —————-

XI. Карлейль — Эмерсону

5 Cheyne Row, Chelsea, London 29 April, 1836

Мой дорогой Эмерсон, — Барнард возвращается через океан и не должен уезжать без летучего приветствия для вас. Вот уже много недель ваше письмо у меня; вот уже много недель я чувствую, что оно заслуживает и требует благодарного ответа; и, увы! также то, что я не могу дать его. Невозможно представить, в каком я настроении. Одна единственная мысль, Эта Книга! эта утомительная Книга! занимает меня постоянно: крушение и смятение всякого рода валятся и падают вокруг меня, внутри меня; но к крушению и росту, к смятению и порядку, к миру в целом я поворачиваюсь глухим ухом; и имею жизнь только для этой одной вещи, — которая также в целом кажется мне одной из самых жалких, какими когда-либо был одержим человек. Сжальтесь надо мной! Это действительно очень жалко: но это закончится. Еще несколько месяцев, и все кончено; и я покончил с «Французской революцией», и с Революцией и Бунтом в целом; и снова смотрю свободными глазами на эту Землю, где есть вещи иные, чем подлая междоусобная работа такого рода: вещи, более подходящие для меня, под ярким Солнцем, на этой зеленой Материнской груди (хотя Дьявол и обитает в ней)! В настоящее время, действительно, это похоже на рубашку Несса, сжигающую тебя до безумия, это жалкое Предприятие; более того, это также похоже на своего рода Панцирь, делающий тебя неуязвимым, нечувствительным ко всем другим бедам.

Я закончил роковой Первый Том (самым жалким образом, после огромных усилий) в октябре прошлого года; голова моя шла кругом; я бежал в Шотландию к своей Матери на месяц отдыха. Отдыха нигде нет для Сына Адама: все казалось таким «призрачным» мне на моей старой знакомой Родине; сам Аид не мог бы показаться более странным; Аннандейл также был частью царства ВРЕМЕНИ. С ноября я снова работал, как мог; второй том был завершен и запечатан вне моего поля зрения в течение последних трех дней. Остался только Третий: еще одно усилие, и тогда! Мне кажется, я улечу в какой-нибудь самый укромный уголок мира и буду лежать там молча в течение года. Ум утомлен, тело очень больно; маленькое черное пятнышко танцует туда-сюда в левом глазу (часть сетчатки протестует против печени и бастует): я ничего не могу с этим поделать; оно должно порхать и танцевать там, как сигнал бедствия, на который нет ответа, пока я не закончу. Мои близкие друзья говорят мне далее, что Книга вся неверна, стиль сжат и т. д., и т. д.: мои друзья, отвечаю я, вы очень правы; но и этому, да будет Небо мне свидетелем, я не могу помочь. — В таком роде я живу здесь; все это я должен был написать вам, если вообще писал.

В остальном я не могу сказать, что этот огромный слепой монстр Город лишен для меня некоторого очарования. Он оставляет тебя одного, идти своей дорогой беспрепятственно. Глубоко в душе ты принимаешь свой протест против него, бросаешь ему вызов и даже презираешь его; но не нужно отделяться от него ради этого. Достойные люди рады услышать твою мысль, если в ней есть хоть какая-то искренность; они не раздражают себя или тебя из-за этого; у них даже нет времени на такую вещь. Более того, в самой глупости в масштабах такой величины есть внушительность, почти возвышенность; думаешь, как, по словам Шиллера, «сами Боги борются против нее напрасно»; как она лежит на своих непостижимых основаниях там, инертная, но усваивающая; более того, эвпептическая; и является Фактом в мире, пусть теория возражает, как хочет. Коричневый стаут, в количествах, которые могли бы поднять семьдесят четыре, течет по горлам людей; и ревущий поток жизни льется дальше; — над которым Философия и Теория — лишь жалкий вопль протеста, который чаще всего было бы мудрее, пожалуй, держать при себе. Я расту ежедневно, чтобы почитать Факты все больше и больше, а Теорию все меньше и меньше. Факт, как мне кажется, — это великая вещь: Предложение, напечатанное если не Богом, то, по крайней мере, Дьяволом; — ни Джереми Бентам, ни Литтон Бульвер не приложили к этому руку.

Есть две или три лучшие души здесь, которых я знал долго: я чувствую себя менее одиноким с ними; и все же человек одинок, — странник и пилигрим. Эти друзья ожидают в основном, что Церковь Англии не мертва, а спит; что кожаные кареты с их позолоченными панелями могут быть снова заселены живой Аристократией, вместо симулякров таковой. Я должен полностью хранить молчание по этому поводу, как и по многим другим. Кольридж — Отец всех их. Ay de mi!

Но чтобы посмотреть через «божественное соленое море». Письмо дошло до меня, месяца два назад, из Мобила, Алабама; автор, добрый мой друг, подписывается Джеймс Фримен Кларк*. Я положил не туда, не потерял его Письмо; и в настоящее время не знаю его постоянного адреса (ибо он, казалось, был только в гостях в Мобиле); но вы, несомненно, знаете его. Не возьметесь ли вы или даже не найдете ли возможность сказать этому доброму Другу, что не крушение ливерпульского корабля, с которым он писал, и не бесчувственность с моей стороны мешают ему получить ответ прямо от меня; что я вижу его и люблю его в этом Письме; и надеюсь, что мы встретимся однажды под Солнцем, будем жить под ним, во всяком случае, с множеством добрых мыслей друг о друге.

————— * Ныне преподобный доктор Кларк из Бостона. —————-

«North American Review», о котором вы говорили, никогда не приходил (я имею в виду тот экземпляр с Заметкой в нем); но другой экземпляр стал довольно публичным здесь, к забаве некоторых. Я сам читал статью: конечно, этот Рецензент, которому не хватает [смысла]* в остальном, оригинален: либо трижды примененный шутник (редактор «Sartor» — дважды примененный); либо же открывающий вам величие тихой Тупости, редко встречающейся на земле.

——————- * Слова, приведенные здесь, были потеряны под печатью письма. ———————

Мой друг! Я должен закончить здесь. Простите меня, пока я не покончу с этой Книгой. Можете ли вы иметь великодушие написать, без ответа? Ну, если вы не можете, я отвечу. Не забывайте меня. Моя любовь и любовь моей Жены вашей доброй Леди, вашему Брату и всем друзьям. Расскажите мне, что вы делаете; что делает ваш мир. Что касается моего мира, примите это (которое я перевел с немецкого Фосса, крепкого старотевтонского парня) за лучшее, что я могу сказать о нем:—

«Как путешествует эта Земля, ее глаз на Солнце, через небесные пространства, И, сияя в лазури, или без Солнца, поглощенная бурями, Не колеблется, не меняется; путешествуя равно, освещенная солнцем или окруженная штормом, Так и ты, Сын Земли, имеющий Силу, Цель и Время, иди все вперед».

Прощайте, мой дорогой друг! Верьте мне всегда, Ваш, Томас Карлейль

XII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, Massachusetts, 17 September, 1836

Мой дорогой друг, — надеюсь, вы не измеряете мою любовь медлительностью моих посланий. У меня мало удовольствий, подобных получению ваших добрых и красноречивых писем. Я был бы крайне нетерпелив из-за долгого интервала между одним и другим, если бы они не отдавали всегда Вечностью и не обещали мне дружбу и дружеское вдохновение, не исчисляемые и не заканчивающиеся днями или годами. Ваше последнее письмо, датированное апрелем, застало меня скорбящим, как и ваше первое. Я потерял в этом мире моего брата Чарльза*, о котором я говорил вам, — друга и спутника многих лет, обитателя моего дома, человека прекрасного гения, рожденного говорить хорошо, и чьи разговоры в эти последние годы затрагивали каждый серьезный вопрос человечества и были моим хлебом насущным. Я возлагал такую зависимость на его дары, что мы составляли лишь одного человека вместе; ибо мне никогда не нужно было делать то, что он мог делать по благородной природе гораздо лучше меня. Он должен был жениться в этом месяце, и во время его болезни и внезапной смерти я пристраивал комнаты к своему дому для его постоянного проживания. Я хотел бы, чтобы вы могли знать его. В двадцать семь лет лучшая жизнь — это только подготовка. Он заложил свой фундамент так широко, что потребовался полный возраст человека, чтобы сделать очевидными план и пропорции его характера. Он всегда откладывал частное ради окончательного и абсолютного успеха, так что его жизнь была безмолвным призывом к великим и великодушным. Но когда-нибудь я увижу вас и расскажу о нем.

————- * Чарльз Чонси Эмерсон, — умер 9 мая 1836 года, — чья память до сих пор жива, свежа и прекрасна в сердцах немногих, кто остался и знал его при жизни. Несколько его статей, опубликованных в «Циферблате», показывают другим, кем он был и кем мог бы стать. —————-

Нам нужно всего два или три друга, но без них мы не можем обойтись, и они служат нам в каждой мысли, которую мы думаем. Я нахожу теперь, что должен крепче держать оставшиеся драгоценности моего социального пояса. И о вас я думаю много и тревожно, с тех пор как миссис Чэннинг, среди своего восторга от того, что она называет самым счастливым часом своего отсутствия, в своем знакомстве с вами и вашей семьей, выражает большое беспокойство относительно вашей неумеренной преданности учебе. Я тем более встревожен ее страхами, потому что ваши письма подтверждают самоотверженность вашей работе, и я знаю, что в вашем темпераменте нет мягкой тупости, чтобы противодействовать вреду. Я боюсь, что Природа не вложила достаточно жирной земли в вашу текстуру, чтобы удержать эфирный клинок от прорезания ее насквозь. Я пишу, чтобы умолять вас быть осторожным со своим здоровьем. Вы — собственность всех, кого вы радуете в искусстве и душе, и вы не должны обращаться со своим телом как со своим собственным. О мой друг, если бы вы приехали сюда и позволили мне ухаживать за вами и пасти вас в моем уголке этого длинного континента, я буду благодарить Бога и вас за это утром и вечером и не сомневаюсь, что дам вам через четверть года здоровые глаза, круглые щеки и радостный дух. Моя жена в последнее время была нездорова, но она любит вас всецело и едва ли хранит бочку муки или кладет свой новый ковер без какой-либо обнадеживающей ссылки на миссис Карлейль. И всерьез, почему вы не можете приехать сюда немедленно и прочитать лекции солидным людям Бостона об «Истории Французской революции» до того, как она будет опубликована, — или, по крайней мере, пока она публикуется в Англии и до того, как она будет опубликована здесь. Нет сомнений в полном успехе такого курса теперь, когда пятьсот экземпляров «Sartor» все проданы и прочитаны с большим удовольствием многими людьми.

Это я предлагаю, если вы тоже должны чувствовать вульгарную необходимость делать; но если вы позволите своему другу управлять вами, вы придете на луга, отдохнете и поговорите со своим другом на моем сельском пастбище. Если вы приедете сюда как благородный брат, у вас будет свой солидный день, не потревоженный, кроме часов еды и прогулок; и так как я сам воздержусь от вас, так я защищу вас от других. Я умоляю миссис Карлейль, с моими нежными воспоминаниями, поддержать меня в этом предложении и не позволить своенравному человеку думать, что в эти дни, уничтожающие пространство, молитва из Бостона, Массачусетс, менее достойна серьезного и быстрого удовлетворения, чем молитва из Эдинбурга или Оксфорда.

Я посылаю вам маленькую книгу, которую я только что опубликовал, как вбиваемый клин, надеюсь, для чего-то более достойного и значительного*. Это только называние тем, о которых я с радостью говорил бы и с большей радостью слышал. Я огорчен, узнав о злой судьбе моего предыдущего пакета, содержащего «Sartor» и работу доктора Чэннинга. Мой коммерческий друг расстроен, ибо он говорит, что были даны точные распоряжения отправить его как пакет, а не как письмо. Я постараюсь перед отправкой этого листа получить еще один экземпляр нашего американского издания.

—————- * Это была «Природа», первый ясный манифест гения Эмерсона. —————-

Я хотел бы приехать к вам вместо того, чтобы посылать этот лист бумаги. Думаю, я убедил бы вас сесть на корабль этой Осенью, оставить всякую учебу на время и последовать за заходящим солнцем. Мне нужно много, многому научиться у вас. Как меланхолично думать, как сильно мы нуждаемся в исповеди!…* И все же великие истины всегда под рукой, и вся трагедия индивидуальной жизни отделена как тонко от той универсальной природы, которая стирает все ранги, все зло, все индивидуальности. Как мало вас в вашей воле! Над вашей волей как тесно вы связаны со всеми нами! В Боге мы встречаемся. Там мы есть, оттуда мы спускаемся на Время и эти бесконечно малые факты христианства, и Торговли, и Англии Старой и Новой. Разбудите душу, ныне пьяную сном, и мы перепрыгнем одним махом препятствия, горести, ошибки лет, и воздух, которым мы дышим, настолько жизненно важен, что Прошлое не служит для того, чтобы способствовать результату.

—————- ** Некоторые слова, по-видимому, потеряны здесь. —————-

Я читаю Гёте, а теперь недавно и посмертные тома, с большим интересом. Друг мой, который изучает его жизнь с осторожностью, с радостью узнал бы, какие записи есть о его первых десяти годах после посещения Веймара и какие Книги есть в Германии о нем, помимо того, что собрала миссис Остин, и Гейне. Можете ли вы сказать мне?

Напишите мне о своем здоровье, или же приезжайте.

Всегда ваш, Р. У. Эмерсон.

P.S. — Я узнал, что знакомый едет в Англию, поэтому посылаю пакет с ним.

XIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 5 November, 1836

Мой дорогой Эмерсон, — Вы очень добры, что пишете мне в моем молчании, в настроении, в котором вы должны быть. Мое молчание, вы можете хорошо судить, не есть забывчивость; это вынужденное молчание; которое это доброе Письмо принуждает к словам. Я пишу на следующий день после того, как пришло ваше письмо, чтобы завтрашний день не принес чего-то нового, чтобы помешать мне.

Какая утрата, мой Друг, постигла вас! Такой Брат, с такой Жизнью, открывающейся вокруг него, как цветущий сад, где он должен был трудиться и собирать, все исчезло внезапно, как иней, и скрыто от вашего глаза! Это потеря, болезненная потеря; которую Бог назначил вам. Я не говорю вам не скорбеть: я скорблю с вами и хотел бы всем скорбящим того духа, который есть у вас в этой печали. О, я знаю это хорошо! Часто в этой шумной Пустоте видения, где мы все еще задерживаемся, я говорю себе: Возможно, твои Погребенные не далеко от тебя, они с тобой; они в Вечности, которая есть Сейчас и ЗДЕСЬ! И все же Природа возьмет свое право; Память чувствовала бы себя оскверненной, если бы могла забыть. Много раз в шумной толпе Живых какой-то вид, какая-то черта лица напомнит вам Любимое Лицо; и на этих суетливых улицах вы видите маленькое тихое Кладбище, зеленую могилу, которая лежит там так тихо, невыразимо wae. О, возможно, мы все встретимся ТАМ, и слезы будут отерты со всех глаз! Одно — не Возможно: конечно, мы все встретимся, если на то будет воля Создателя нашего. Если это не Его воля, — то не лучше ли так? Молчание, — так как в эти дни у нас нет речи! Око не видело, и ухо не слышало, ни в какой день.

Вы так искренне спрашиваете о моем благополучии; держите открытой гостеприимную дверь для меня. Поистине Конкорд, который я искал на Карте, кажется достойным своего имени: никакой диссонанс не доходит до меня с той стороны; но сама печаль приобрела гармонию: в радости или печали голос говорит мне: Смотри, есть тот, кто любит тебя; в твоем одиночестве, в твоей тьме, смотри, как гостеприимная свеча светит издалека через моря, как дружеское сердце наблюдает! Это очень хорошо и ценно для меня.

Что касается моего здоровья, не питайте никаких опасений. Я всегда болен; я немного более болен и хуже телом и духом в настоящее время; но это не имеет глубокого значения: это просто усталость; и теперь, по милости Небес, я как бы в пределах видимости земли. Еще через два месяца эта неблагословенная Книга будет закончена; на Новый год мы начинаем печатать: до конца марта вещь готова; и я свободный человек! Немногие счастья, которые я когда-либо знал, будут равны этому, как мне кажется. И все же я не должен называть бедную Книгу неблагословенной: нет, она опоясывала меня, как панцирь, эти два года; держала меня неуязвимым, безразличным к бесчисленным вещам. Самый бедный человек в Лондоне, возможно, был одним из самых свободных: ревущая толпа экипажей и кучеров, с их золотым блеском и свирепыми колесами, мало беспокоила его; они шли своей дорогой, он своей. — Что касается результатов Книги, я могу рационально обещать себе, на экономической, денежной или иной мирской стороне, просто ноль. Это Книга, противоречащая всем правилам Формализма, которые не имеют Реальности внутри себя, что так мало у кого есть; — свидетельствующая, чем тише, тем хуже, междоусобную войну с Шарлатанами высокими и низкими. Мой добрый Брат, который был со мной из Италии летом, объявил себя шокированным и почти охваченным ужасом: «Джек», — ответил я, — «бесчисленные люди отдают свои жизни с радостью, чтобы защищать Ложь и Полуложь; почему бы одному писателю не отдать свою жизнь с радостью, чтобы сказать, на простом шотландско-английском, в слух Бога и человека: Мне они кажутся ложными и полуложными? Во всяком случае, ты видишь, я не могу помочь. Это природа зверя». Так что, в целом, я полагаю, нет более неспособного к продвижению, неспособного к назначению человека, живущего сейчас в Англии, чем я. Литература также, разнообразное место убежища, кажется, закончена здесь, если только вы не хотите взять за нее плату Дьявола; чего не хочется делать. Disjectum membrum; отрезанный от отношений с людьми? Поистине так; и теперь сорок лет от роду; и крайне диспептичный: безнадежно выглядящий человек. И все же полон того, что я называю отчаянной надеждой! Человек действительно стоит на Земле, Звездный купол охватывает его; по-видимому, снаряженный и завербованный и отправленный в бой, с пайками хорошими, безразличными или плохими, — что может человек сделать, кроме как во имя Одина, Туиско, Герты, Хорсы и всех Саксонских и Еврейских Богов, сражаться? — Это, конечно, очень пустой разговор.

Что касается Книги, я действительно говорю серьезно, что это дикая, свирепая, без правил, очень плохая Книга; которая даже вам не сможет понравиться; тем более любому другому человеку. И все же она содержит странные вещи; искренности, извлеченные из сердца человека, очень странно расположенного; почитающего ничто, кроме того, что почитаемо во все века и места: так что мы напечатаем ее и покончим с ней; — и попробуем новый поворот в следующий раз. Что я должен делать, когда вещь будет сделана, вы видите, поэтому, наиболее неопределенно. Как радостно я побежал бы в Конкорд! И если бы я был там, будьте уверены, ничегонеделание — единственный мыслимый вариант для меня. Чтобы мое больное существование снова утихло, это первое условие; чтобы тихое видение было возвращено мне. Это ужасно, какое нетерпение я испытываю ко многим видам ближних. Их жаргон действительно ранит меня, как визг нечленораздельных существ, которые должны членораздельно говорить. Нет иного ресурса, кроме как сказать: Брат, ты, конечно, не ненавистен; ты достоин любви, в крайнем случае жалок; — увы! в моем случае, ты ужасно утомителен, не назидателен: иди своей дорогой, с моим благословением. Едва ли есть три человека среди этих двух миллионов, с которыми я забочусь обмениваться словами, в настроении, которое у меня есть. Тем не менее, в глубине души, не моя цель покинуть Лондон окончательно, пока я не «увидел его до конца». В самой огромности чудовищного Города, противоречие, отменяющее противоречие, находишь своего рода спокойствие для себя, которое не встречается больше нигде, пожалуй, в мире: люди терпят тебя, если только потому, что у них нет времени беспокоиться о тебе. Некоторые люди даже любят меня здесь; есть один или два, которых я даже научился любить, — хотя, в настоящее время, перекрестные обстоятельства вырвали их из моей орбиты снова по большей части. Поэтому, если вы спросите меня, Что я должен делать? — ответ ясен до сих пор, «Отдохнуть немного»; и все остальное так же темно, как Хаос. Теперь для отдыха, принимая это само по себе, мой Брат, который вернулся в Рим с некоторыми мыслями обосноваться как Врач там, настаивает, чтобы я приехал туда и отдохнул в Риме. С другой стороны, некий Джон Стерлинг (лучший человек, которого я нашел в этих краях) был вынужден уехать в Бордо недавно из-за своего здоровья; он хочет, чтобы я приехал к нему и прошел через Юг Франции в Дофине, Авиньон и через Альпы следующей весной!* В-третьих, моя Мать хочет, чтобы я вернулся в Аннандейл и лежал тихо в ее маленьком жилище; — что, я склонен думать, было бы самым мудрым курсом из всех. И наконец, из-за Атлантики доносится голос моего доброго Эмерсона. Мы ничего не будем решать, кроме того, что все останется нерешенным. Die Zukunft decket Schmerzen und Glucke.

—————— * В своей «Жизни Стерлинга» Карлейль печатает письмо от Стерлинга к самому себе, датированное Бордо, 26 октября 1836 года, в котором Стерлинг призывает его приехать «в первые прекрасные дни весны». Оно должно было дойти до него за несколько дней до того, как он написал это письмо Эмерсону. —————-

Я должен сказать, однако, что около Нового года я пришлю вам Статью о «Мирабо», которую они напечатали здесь (для вещи под названием «London Review»), и какую-то Заметку, чтобы сопроводить ее. Я думаю, Брошюры путешествуют как Письма в Новой Англии, при условии, что вы оставляете концы их открытыми: если я ошибаюсь, пожалуйста, проинструктируйте господ Барнардов отказаться от вещи, ибо она имеет небольшую ценность. «Бриллиантовое ожерелье» должно быть напечатано также, в «Фрейзере»; невообразимую торговлю имел этот бедный Бумажный лист; пока теперь Фрейзер не берет его — за 50 фунтов: не будучи в состоянии получить его даром. «Мирабо» был написан по страстной просьбе Джона Милля; и также ради необходимой наживы. Я думаю, это первый шиллинг денег, который я заработал своим ремеслом за эти четыре года: откуда пришли деньги, на которые я жил, пока сидел здесь, строча бесплатно, поражает меня думать; но, конечно, они пришли (ибо я все еще здесь), и Небо только благодарить за это, что является великим фактом. Что касается «London Review» Милля (ибо он квази-редактор), я не рекомендую его вам. Скрытый Радикализм; для меня почти невыносимая вещь! Не открывайте его: дыхание, как от Сахары и Бесконечного Бесплодия, исходит с каждой страницы его. Молодой Радикальный Баронет* выложил 3000 фунтов на то, чтобы мир был просвещен таким образом: это очень любопытно видеть. — Увы! дно листа! Примите мои поспешные, но самые добрые благодарности за перспективу вашего второго «Тейфельсдрёка»: первый тоже теперь у меня; Брат Джон пошел на Почту и выработал его за десять шиллингов. Это красивая маленькая Книга; и Предисловие к ней такое, какого никакой самый добрый друг не мог бы улучшить. Поблагодарите моего доброго Редактора** очень сердечно от меня.

————- * Сэр Уильям Моулсворт. В своей «Автобиографии» Милль дает интересное описание основания этого «Обзора» и своих квази-редакторских отношений к нему. «В начале», говорит он, «он, в целом, никоим образом не представлял мое мнение».

** Доктор Ле-Барон Рассел —————-

Моя жена была в Шотландии летом, вынужденная туда плохим здоровьем; она сильнее после своего возвращения, хотя еще не сильна; она посылает в Конкорд свои самые добрые пожелания. Если я улечу в Альпы или Океан, ее Мать и она должны составлять компанию друг другу, мы думаем, пока не будет лучших новостей обо мне. Вы должны поблагодарить доктора Чэннинга также за его ценный дар. Я читал Дискурс, и другие его друзья читали его, с большим уважением; но конец этого черного вопроса лежит за пределами моего познания. Я полагаю, как обычно, Сила и Право должны будут сделать себя синонимами каким-то образом. МОГУ и ДОЛЖЕН, если они очень хорошо поняты, означают одно и то же под этим Солнцем нашим. Прощайте, мой дорогой Эмерсон. Gehab' Dich wohl! Много нежных приветствий Леди Жене: это далеко в пределах Вероятностей, что я увижу ее лицо и поем ее хлеба, однажды. Но она не должна заболеть! Это ужасная вещь, болезнь; действительно вещь, которую я часто начинаю считать преступной — по крайней мере, в себе. Более того, в себе это действительно преступно; поэтому я решаю быть здоровым однажды.

Добро быть с вами и Вашими. Т. Карлейль

Что касается Гёте и вашего Друга: я не знаю ничего, кроме собственных работ Гёте (которые имеют много упоминаний в них), что трактует специально о тех десяти годах. Несомненно, ваш Друг знает «Лексикон» Йорденса (который датирует все писания, между прочим), «Дополнение к Разговорному Лексикону» и тому подобное. Есть эссе некоего Шубарта, которое имеет репутацию; но оно критическое и этическое в основном. Письма к Зельтеру и Письма к Шиллеру ничего не сделают для тех лет, но существенны для просмотра. Возможно, в каком-то позднем номере «Zeitgenossen» может быть что-то? Мерзавец Гейне стоит очень мало; Ментцель скучнее, приличнее, не намного мудрее. Очень любопытная Книга — «Разговоры с Гёте» Эккермана, только что опубликованная. Нет места больше!*

—————- * Относительно этого письма Эмерсон писал в своем Дневнике: «7 января 1837 года. Получил позавчера письмо от Томаса Карлейля, датированное 5 ноября; — как всегда, сердечное влияние. Силен он, прямодушен, благороден и мил, и делает добрым то, как много нашей человеческой природы. Вполне в согласии с моим восторгом от его красноречивых писем я читал у Бэкона сегодня днем это предложение (о Письмах): «И такие, которые написаны мудрыми людьми, являются из всех слов людей, по моему суждению, лучшими; ибо они более естественны, чем орации, публичные речи, и более обдуманны, чем конференции или настоящие речи».

XIV. Карлейль — Эмерсону

5 Cheyne Row, Chelsea, London, 13 February, 1837

Мой дорогой Эмерсон, — У вас было обещание письма, которое должно быть отправлено вам около Нового года; которое обещание я сам был в состоянии выполнить в установленное время, но отложил его из-за задержек печатников и определенных «Статей», которые должны были идти с ним. Шесть недель еще не совсем привели этих медлительных животных: однако я не буду больше задерживать их. Более того, кажется, Статьи, будь они никогда не готовы, не могут идти с Письмом; но должны следовать кругом через Ливерпуль или Портсмут, в отдельной перевозке. Мы оставим их на милость Времени.

Ваша маленькая Книга и Экземпляр «Тейфельсдрёка» пришли благополучно; вскоре после того, как я написал. «Тейфельсдрёк» я мгновенно отправил в Гамбург, шотландскому купцу там, на которого есть намек в Книге; который был моим Speditor (одним из самых вежливых существующих, хотя совершенно незнакомым) в моих миссиях и пакетах в и из Веймара*. Другой, бывший Экземпляр, более специально ваш, уже был, как я думаю, я говорил вам, освобожден из заключения; и получил свое место на книжной полке, как «Тейфельсдрёк». Джордж Рипли говорит мне, что вы печатаете другое издание; много хорошего пусть оно сделает вам! Есть теперь также своего рода шепот и всхлип, поднимающийся здесь о печатании одного. Я сказал себе однажды, когда Книготорговец Фрейзер закричал так громко на определенное сообщение, которое вы послали ему: «Возможно, в конце концов они напечатают эту бедную тряпку вещи в Книгу, после того как я умру, может быть, — если так покажется хорошим им. В любом случае!» Как есть, мы оставляем бедного сироту его судьбе, тем более радостно. Рипли говорит далее, что он послал мне критику его лучшей рукой, чем «North American»: я ожидаю ее, но не получил ее Еще**. «North American» кажется говорит, что он тоже послал мне одну. Она никогда не приходила в руки, ни намека на нее, — кроме, я думаю, однажды до этого через вас. Это был совсем не недружелюбный обзор; но имел непрозрачность, фактов в нем, которая наполнила одного изумлением. Со времен Ирландского Епископа, который сказал, что были некоторые вещи в «Гулливере», на которых он, как один, будет держать свою веру приостановленной, ничего равного этому, на той стороне, не попадалось мне. Однако, он установил, что Тейфельсдрёк есть, по всей человеческой вероятности, вымышленный персонаж; что всегда есть что-то, для Исследователя Истины. — Будете ли вы, наконец, поблагодарить Друга Рипли от моего имени, пока у меня не будет времени написать ему и поблагодарить его.

—————- * Намек, о котором идет речь, следующий: «По доброте шотландского Гамбургского купца, чье имя, известное всему торговому миру, он не должен упоминать; но чью почетную любезность, теперь и прежде спонтанно проявленную к нему, простому литературному незнакомцу, он не может скоро забыть, — громоздкий пакет Вайснихтво, со всеми его таможенными печатями, иностранными иероглифами и разнообразными знаками путешествия, прибыл сюда в полной безопасности и бесплатно». — Sartor Resartus, Книга I. гл. xi.

** Статья преподобного Н. Л. Фротингема в «Christian Examiner».

Ваша маленькая лазурно-цветная «Природа» доставила мне истинное удовлетворение. Я прочел ее, а затем одолжил ее всем своим знакомым, у которых был смысл для таких вещей; от которых подобный вердикт всегда возвращался. Вы говорите, что это первая глава чего-то большего. Я называю это скорее Основанием и Планом, на котором вы можете построить все, что великого и истинного было дано вам построить. Это истинный Апокалипсис, это когда «Открытая Тайна» становится открытой человеку. Я радуюсь много радостной безмятежности души, с которой вы смотрите на это чудесное Жилище ваше и мое — с ухом для Ewigen Melodien, которые свистят в ветрах вокруг нас и выражают себя во всех звуках, видах и вещах: не быть записанными гамма-механизмами; но которые всякое правильное писание есть своего рода попытка записать. Вы увидите, что годы принесут вам. Это не одно из ваших наименьших качеств в моем уме, что вы можете ждать так тихо и позволить годам делать свое лучшее. Тот, кто не может держать себя тихо, болезненной природы; и вещь, которую он дает нам, будет как он в этом, что бы еще она ни была.

Мисс Мартино (ибо я видел ее с тех пор, как писал) говорит мне, что вы «единственный человек в Америке», который тихо уселся на компетенцию, чтобы следовать своему собственному пути и делать работу, которую его собственная воля предписывает ему. Жаль, что вы были единственным! Но будьте одним, тем не менее; будьте первым, и придет второй и третий. Это бедная страна, где все люди проданы Маммоне и могут делать ничего, кроме Железных дорог и Всплесков Парламентского Красноречия! И все же ваша Новая Англия здесь тоже имеет верх над нашей Старой Англией, над нашей Старой Европой: мы тоже проданы Маммоне, душой, телом и духом; но (отметьте это, я умоляю вас, с двойной жалостью) Маммона не заплатит нам, — мы, «Два Миллиона триста тысяч в Ирландии, у которых нет достаточно картофеля»! Я заявляю, в Истории я не нахожу ничего более трагичного. Я нахожу также, что это изменится; что для меня как одного это изменилось. Меня Маммона заплатит или нет, как он найдет удобным; купить меня он не будет. — В конце концов, я говорю, сидите тихо в Конкорде, с таким духом, какого вы есть; под благословенными небесными влияниями, с открытым смыслом, с великой Книгой Существования, открытой вокруг вас: мы увидим, не получите ли вы тоже что-то благословенное, чтобы прочитать нам из нее.

Бумага убывает быстро, и все еще спекуляция. Вместе с этими двумя «Статьями» (которые будут отправлены через Ливерпуль; их две, «Бриллиантовое ожерелье» и «Мирабо»), вы очень вероятно получите какой-то случайный Пробный лист — невыразимой «Французской революции»! Она фактически в Печати; два Печатника работают над отдельными Томами ее, — хотя все еще слишком медленно. Через не многие недели мои руки будут вымыты от нее! Вы, я надеюсь, можете иметь мало представления о чувстве, с которым я написал последнее слово ее, однажды ночью в начале января, когда часы били десять, и наш скромный шотландский ужин входил! Я не плакал; и я не молился, но мог бы сделать и то, и другое. Никакое такое заклинание не зафиксируется на мне на некоторое время! Жалкое Искажение; которое не понравится ни одному смертному, даже мне самому; о котором я не знаю, не было ли огонь в конце концов должным местом! И все же я не должен так говорить: есть великое благословение в том, что человек делает то, что он совершенно может, в случае, в котором он есть. Возможно, большие количества шлака выжжены из меня этой кальцинацией, которую я имел; возможно, я буду гораздо тише и здоровее умом и телом, чем я когда-либо был с детства. Мир, хотя ни один человек никогда не имел меньше империи в нем, кажется мне вещью, лежащей под моими ногами; подлое имброльо, которое я никогда больше не буду бояться, или ухаживать, или беспокоить себя им: добро пожаловать и добро пожаловать идти полностью своей дорогой; я полностью чист для того, чтобы идти своей. Через летние месяцы я, где-то или где-то, должен отдохнуть, в глубочайшем возможном сне. Остаток расплывчив, как ветер, — не замечен, как ветер. Каким-то образом получится, что бедный, благонамеренный Сын Адама имеет хлеб, растущий для него тоже, лучше или хуже: любым способом, — или даже никаким способом, если это так, — я буду доволен. Есть схема здесь среди Друзей для моего Лекторства в вещи, которую они называют Королевский Институт; но это не будет там, я думаю. В тот момент, когда двое или трое собраны вместе на любых условиях, которые хотят узнать что-то, чему я могу научить их, — тогда мы будем, наиболее охотно, как говорит Бернс, «развязывать нашу челюсть»; но не, я думаю, до тех пор; будь Институт даже Имперским.

Америка в последнее время значительно отошла на второй план: признаться, всякий раз, когда я думаю о себе в Америке, я представляю себя в глуши, с ружьем в руках, с небесами Господними над головой, а позади меня навсегда остаются этот проклятый лазарет шарлатанов и тупиц, и грех, и нищета (ныне близкие к своему апогею). Вещь, как видите, которая по сути своей может быть лишь мечтой! Отдыхать всё лето: вот моя единственная твердая мудрость; решение принято; неясно лишь место. Как жаль, что этот бедный листок исписан! У меня было бесчисленное множество вещей, чтобы рассказать вам о людях, которых я видел, о книгах — мисс Гарриет Мартино, миссис Батлер, Саути, грипп, Парламент, литература и жизнь человека, — всё это должно подождать до следующего раза. Пишите мне; не забывайте меня. Моя жена, которая сидит рядом со мной, в очень слабом здравии (уже долгое время), шлет «самые добрые воспоминания», «комплименты» она выразительно просила не передавать. Да пребудет с вами благо всегда, мой дорогой друг!

— Т. Карлейль

Мы шлем наши поздравления матери и маленькому мальчику; имя последнего вам лучше было бы нам сообщить.

XV. Эмерсон — Карлейлю

Concord, Mass., 31 March, 1837

Мой дорогой друг, — вчера вечером я сказал, что немедленно напишу вам. Сегодня утром я получил ваше письмо от 13 февраля, а вместе с ним «Ожерелье королевы», «Мирабо» и оливковую ветвь корректурного листа. Я выписываю сумму своего долга как лучшее подтверждение, которое могу дать. Я уже получил около Нового года предыдущее письмо. Оно пришло в разгар моего «шторма в умывальнике» — курса лекций по философии истории. За все эти дары и обещания — благодарю. За законченную «Историю» — радость и вечнозеленые лавры. Я обнимаю вас всем сердцем. Я утешаюсь благородной натурой, которую Бог дал вам, а в вас — мне и всем. Я прочитал «Ожерелье королевы» три недели назад в Бостонском Атенеуме, а «Мирабо» только что прочел, когда пришел мой экземпляр. Но корректурный лист был чистым золотом. «Мирабо», предчувствую, утвердит ваше королевство в Англии. Это настоящий гром, который никто, у кого есть уши, не сможет принять за грохот тележных колес. Я тешу себя мыслью, что мой Анджело высек Колосса, который может стоять на городской площади, бросая вызов всем соперникам. Конечно, это его наименьшая заслуга — что никто не может сделать подобного, — но это кляп для Цербера. Его лучшая заслуга в том, что он внушает веру в себя, показывая огромные ресурсы, заложенные в человеческой природе; поэтому я послал его прочитать храброму человеку, который беден и порицаем. Учение, которое вы проповедуете как пушечной канонадой, поистине истинно и грандиозно: что Бог создал человека, и было бы лучше просто стоять в стороне и смотреть, что в нем есть, и, если он всегда действует по своим побуждениям, верить, что у него есть свои сдержки, и, как бы экстравагантен он ни был, он сохранит свою орбиту и вернется издалека; вера, которая черпает подтверждение в вечном невежестве и косности общества и в вечном росте всех индивидуумов.

«Ожерелье королевы» я читал с радостью, пока читал собственными глазами. Когда я читаю английскими или новоанглийскими глазами, моя радость омрачается ревом оппозиции. Я не сомневаюсь, что точная история рассказана там так, как она произошла, и рассказана впервые; но глаза ваших читателей, как вы легко догадаетесь, будут сбиты с толку множеством ярко окрашенных иероглифов, посредством которых передается смысл. А что касается «Гига» — «Гига» — он изрядно изношен, и такой «тучегонитель» не должен больше насмехаться над этим конкретным символом.

Я подумал, читая это произведение, что ваш странный гений — мгновенный плод вашего Лондона. Это аромат Вавилона. Каков великий мегаполис, таков и этот стиль: столь обширный, огромный, связанный со всем миром и столь бесконечный в деталях. Мне кажется, вы видите как картины каждую улицу, церковь, здание парламента, казарму, булочную, лавку баранины, кузницу, пристань и корабль, и всё, что стоит, ползает, катится или плавает поблизости, и делаете всё это своим. Отсюда ваши энциклопедические аллюзии на всё познаваемое, а также добродетели и пороки ваших панорамных страниц. Что ж, это ваше собственное; и это по-английски; и каждое слово означает нечто; и это радует и укрепляет меня. А чего еще может просить человек от своего пишущего собрата? Да всего; поскольку хороший ум создает потребности каждым своим штрихом.

Корректурный лист хорошо рифмуется с «Мирабо» и уменьшил мои опасения, возникшие из вашего и вашего брата описания новой книги. Я приветствую ее. Благословенный младенец, родись! Первое благо книги в том, что она делает вас свободным, и, как я тревожно надеюсь, делает ваше тело здоровым. Возможное благо в том, что она заставит меня увидеть ваше лицо. Но мне показалось, что я прочел в «Мирабо» то, на что вы намекаете в своем письме: что вы не приедете на Запад. Старая Англия должна открыть вас, и тогда Новая не будет иметь никакого очарования. Для меня это будет худшим; для вас — нет. Человек, несколько человек, не могут быть для вас (с вашими проницательными глазами) тем, ради чего стоит ехать далеко. Более того, я замечаю, что Америка выглядит для тех, кто приезжает сюда, столь же неромантичной и неволнующей, как голландские каналы. Я ясно вижу, что наше общество по большей части столь же фанатично предано «респектабельности» религии и образования, как и ваше; что здесь нет большего аппетита к откровению, чем где-либо еще; и образованный класс, конечно, менее беспристрастен, чем другие. И всё же в моменты, когда мои глаза открыты, я вижу, что здесь богатые материалы для философа и поэта, и, что более важно для вашей цели как художника, что у нас в этих краях не нашлось ни одного философа или поэта, чтобы приложить серп к прерийной пшенице. Я, право, никогда не верил, что вы окажете нам ту высшую милость — приехать сюда, но если Бог будет добрее к нам, чем наша вера, я намеревался и намерен крепко держать вас на своих маленьких лугах на реке Маскетакуид (ныне Конкорд) и показать вам (как в этой стране мы можем где угодно) Америку в миниатюре на апрельском или ноябрьском городском собрании. Там вы могли бы удобно изучить и освоить всю нашу полушарную политику, сведенную к ореховой скорлупе, и получить новую версию маленького остроумия Оксеншерны; и всё же утешиться, видя, что здесь фермеры, терпеливые, как их быки, — несмотря на заголовки, предоставленные им в отношении далеких национальных объектов добрыми редакторами газет, — всё же делают свою волю, и добрую волю, в своем собственном приходе. Если бы мудрый человек проехал мимо Нью-Йорка и довольствовался тем, чтобы посидеть в этой деревне несколько месяцев, он получил бы глубокое знание о местных жителях, которого еще не приобрел ни один иностранец. Итак, я оставляю вас с Богом, и если какой-нибудь оракул в великих Дельфах скажет «Иди», что ж, летите к нам немедленно. Приезжайте и проведите со мной год, и посмотрите, не смогу ли я уважать ваше уединение.