«Continental Monthly, том 6, № 2, август 1864 г.»

В 1817 году The Literary Gazette была выпущена Уильямом Джорданом как орган литературы и изящных искусств, и до тех пор, пока не был основан The Athenæum, у нее не было соперника сколько-нибудь значительного. Но ее тираж снизился, и после смерти Джордана сократился до очень малого числа. В 1862 году ее название было изменено на The Parthenon, или, вернее, чтобы быть более точным, The Parthenon возник как новое издание из пепла The Literary Gazette. Но смена названия не привела к смене обстоятельств, и, прежде чем появилось много номеров, The Parthenon был в частном порядке предложен к продаже за низкую сумму в 100 фунтов стерлингов, но, не найдя покупателя, испустил дух в начале 1863 года. В 1817 году лорд Сидмут предпринял ужасающую атаку на прессу. Он разослал циркуляр различным лорд-лейтенантам графств о том, что любой мировой судья может выдать ордер на арест любого лица, обвиняемого в печатании клеветы. Одним из результатов этого циркуляра и последовавших за ним энергичных преследований стало то, что Уильям Коббет на время перестал печатать свой Political Register и уехал в Америку, откуда не возвращался два года. Он изложил свои причины для принятия такого курса в своей газете следующим образом:

«Я удаляюсь не от борьбы с генеральным прокурором, а от борьбы с темницей, лишенный пера, чернил и бумаги. Борьба с генеральным прокурором и без того достаточно неравная; однако ее я бы принял. Я слишком хорошо знаю, что такое суд присяжных; но этот или любой другой вид суда я бы остался встретить. Но против абсолютной власти тюремного заключения, даже без слушания, на неограниченное время» — был принят акт, который дал государственному секретарю право приостановить действие акта о хабеас корпус — «в любой тюрьме королевства, без использования пера, чернил и бумаги, и без общения с кем-либо, кроме тюремщиков — против такой власти было бы хуже, чем безумие, пытаться бороться».

Но правительство встретило заметный отпор в деле Уильяма Хоу, книготорговца. Хоу трижды судили за клевету, и, несмотря на усилия лорда Элленборо, который спустился с судейской скамьи к столу адвоката, был трижды оправдан. Преследование после этого на некоторое время ослабло, но в 1819 году были приняты те строгие меры, которые известны как Шесть актов. Один из них дал судьям право, после повторного осуждения любого лица за публикацию подстрекательской клеветы, наказывать его штрафом, тюремным заключением, изгнанием или ссылкой. Но такие чудовищные постановления не остались без вызова, и результатом нескольких оживленных дебатов стало то, что ненавистные слова «изгнание» — новинка в английской юриспруденции — и «ссылка» были отозваны, но остальные положения Шести актов были проведены во всей своей строгости. Но среди большого вреда, несомненно, было достигнуто и некоторое добро, ибо в акт были внесены определенные положения, которые объявляли определенные второстепенные газеты, которые до сих пор уклонялись от гербового сбора, называя себя памфлетами, а не газетами, потому что они только комментировали новости дня, отныне подлежащими гербовым сборам. Это действительно сослужило добрую службу лучшим классам журналов, сметая рой газет, которые благодаря вышеупомянутой уловке могли продавать себя дешевле.

John Bull был основан в 1820 году с заявленной целью поддерживать сторону короля и покрывать королеву и ее друзей позором. Теодор Хук был редактором, но очень немногие были посвящены в эту тайну. Каждый мужчина или женщина, которые были заметны как друзья королевы, были должным образом выставлены к позорному столбу, и любые сплетни или скандалы, которые можно было выведать против них, смело печатались в самых недвусмысленных выражениях. Суд за клевету не смог обнаружить настоящих владельцев, редактора и авторов, а люди, которые предстали перед судом как печатник, издатель, владелец и т. д., были явно просто подставными лицами, людьми, которые поклялись бы в чем угодно и перенесли бы любое количество тюремного заключения за вознаграждение в виде самой мелкой монеты королевства. Скандальные подробности в John Bull сразу привлекли публику, и к тому времени, когда он достиг своего шестого номера, тираж поднялся до десяти тысяч, в то время как первые пять номеров перепечатывались снова и снова, а первый и второй были фактически стереотипированы. Но начали ходить слухи, что Хук был редактором, после чего он напечатал и подписал письмо, отрицающее этот слух в самых возмущенных выражениях. Это письмо было дополнено редакционной статьей, из которой приводится следующий отрывок:

«Самодовольство некоторых людей забавно, и нередко отмечалось, что самодовольство в изобилии там, где талант наиболее дефицитен. Наши читатели увидят, что мы получили письмо от мистера Хука, отрекающегося и отказывающегося от всякой связи с этой газетой... Мы готовы признаться, что две вещи удивляют нас в этом деле. Первая, что что-либо, что мы сочли достойным представить публике, могло быть принято за работу мистера Хука; и вторая, что такой человек, как мистер Хук, должен считать себя опозоренным связью с John Bull».

После смерти королевы Хук посвятил себя разрушению вигов и радикалов. Джозеф Хьюм был его особой мишенью и подавался неделю за неделей с определенно оригинальным латинским гарниром: «Ex humili potens — От хирурга до члена парламента»; «Humili modo loqui — Говорить по-шотландски, как Хьюм»; «Nequis humasse velit — Пусть никто не называет Хьюма ослом» и т. д. John Bull выдержал множество обвинительных приговоров за клевету, и его подставные лица часто подвергались тюремному заключению, но они никогда не предавали Хука, который сохранял пост редактора до своей смерти в 1841 году. Где-то около этого времени The Britannia, консервативный журнал, существующий несколько лет, был включен в него. Тем временем он значительно смягчил свой тон и в настоящее время пользуется хорошим тиражом среди уравновешенных людей — в основном сельских джентльменов, пожилых дам и священников, — которые упорно придерживаются торийских принципов.

John Bull был не единственной газетой, которая была плодовита на клевету, и, возможно, ни в какое другое время скандальные нападки на публичных и частных лиц не были более обычными. Мистер Фримантл, писавший маркизу Бекингему в 1820 году, говорит:

«Пресса полностью открыта для измены, подстрекательства, богохульства и лжи, с безнаказанностью... Я не знаю, видите ли вы Independent Whig Коббета и многие другие газеты, которые сейчас распространяются наиболее широко и которые опасны гораздо больше, чем я могу описать».

Это всеобъемлющее осуждение, но, если сделать скидку на небольшое личное раздражение, вполне естественное при данных обстоятельствах — его самого высмеяли, — оно верно для значительной части прессы. Предложение регулировалось спросом, и характер предлагаемых товаров зависел от потребностей рынка. Редакторы обнаружили, что скандалы жадно поглощаются их подписчиками, и поэтому они не колебались и не стеснялись удовлетворять преобладающие вкусы дня. Но лучшие классы газет не могли оставаться в стороне от закона о клевете, даже если они не снисходили до того, чтобы потакать порочным вкусам толпы. Многим из них приходилось выдерживать иски за простое сообщение о разбирательствах перед полицейскими магистратами и в судах, и многие негодяи утешали себя за неприятности, связанные с предварительным допросом в полицейском суде за уголовное преступление, вердиктом в свою пользу в гражданском иске против любой газеты, которая была достаточно смелой, чтобы напечатать отчет о разбирательстве. Этот вид иска возник из постановления лорда Элленборо, что «клеветнически публиковать предварительное дознание перед магистратом до предания человека суду или взятия его под залог за любое преступление, в котором он обвиняется, поскольку тенденция такой публикации заключается в том, чтобы предубедить умы присяжных против обвиняемого и лишить его справедливого суда». Эта чудовищная и в то же время абсурдная доктрина оставалась в силе много лет, но теперь, к счастью, больше не является законом страны.

The Times достигла теперь вершины процветания, и ее претензии считаться передовым из журналов больше не оспаривались. Тираж The Morning Chronicle сократился в последние годы жизни Перри, и после его смерти не сильно оживился при Блэке, его преемнике. Брум, Талфорд и Алдерсон были среди авторов The Times, а капитан Стерлинг, чьи энергичные, хлесткие статьи впервые принесли The Times титул «Громовержца», был регулярно нанят в штат с жалованьем 2000 фунтов стерлингов в год и небольшой долей в прибыли. Но правительство все еще упорно выступало против нее, и в 1821 году мистер Хьюм громко поносил министерство в Палате общин за то, что оно не посылает правительственные объявления в The Times, вместо других журналов, которые не пользовались и десятой долей ее тиража. Организация почтового отделения была большим препятствием для распространения газет, поскольку плата за перевозку ежедневного журнала составляла 12 фунтов 14 шиллингов, а еженедельного — 2 фунта 4 шиллинга в год. Число, которое отправлялось за границу по этому каналу, либо на континент, либо в наши собственные колонии, было поэтому очень малым. В 1810 году общее число таким образом отправленных было всего триста восемьдесят три, а в 1817 году оно упало до двухсот семидесяти одного из-за увеличения сборов, требуемых почтовыми властями, которым фактически было позволено класть деньги в свои собственные карманы; и в 1821 году оно составляло только двести шесть. Распространение по самому королевству Великобритания не было полностью свободным, поскольку каждая газета, отправляемая через почтовое отделение, оплачивалась по весу по непомерной ставке, если только она не была франкирована членом парламента. Это правило оставалось в силе до 1825 года, когда был принят акт, который предусматривал, что газеты должны отправляться по почте бесплатно при условии, что они открыты с обоих концов и не имеют на обложке никакой другой надписи, кроме необходимого адреса. В то же время были отменены нелепые акты, ограничивавшие размер газет, и каждому печатнику отныне было разрешено печатать свой журнал на листе любого размера, какой он пожелает. Две важные уступки были также сделаны прессе в эту дату, одна в Палате общин, а другая в Палате лордов. В первой часть галереи для посторонних была отведена для исключительного использования репортеров; а во второй репортерам было разрешено присутствовать впервые. До этого, если кто-либо был достаточно безрассуден, чтобы попытаться сделать какие-либо заметки, чиновник набрасывался на него и с видом оскорбленного достоинства, вполне подобающим этому августейшему собранию, выбивал оскорбительный карандаш из его рук!

В 1825 году Джозеф Хьюм попытался добиться снижения гербового сбора на газеты до двух пенсов, а налога на объявления — до одного шиллинга; и в 1827 году он пытался добиться освобождения от гербового акта для политических памфлетов; но он был побежден в каждом случае. В 1827 году The Standard был основан как торийский орган под эгидой группы способных авторов, главными из которых были доктор Гиффард, редактор, Аларик Аттила Уоттс и доктор Магинн. Он всегда имел хорошие связи среди консервативной партии, но никогда не был очень прибыльным предприятием. После отмены гербового сбора его цена была снижена до двух пенсов, а в 1858 году — до одного пенни, и это был первый из ежедневных журналов, предложивший двойной лист по этой цене. В недавнее время письма «Манхэттена» дали импульс его тиражу благодаря новизне их стиля — импульс, которому, вероятно, еще больше способствовало нелепое, но широко распространенное утверждение, что эти письма никогда не пересекали Атлантику, а были написаны в тени собора Святого Павла.

Следующая статистика газет в главных странах Европы в 1827 году, вероятно, покажется интересной: Франция с населением — в круглых цифрах — тридцать два миллиона, обладала 490 журналами; Германский союз с населением тринадцать миллионов — 305; Пруссия с населением двенадцать миллионов — 288; Бавария с населением четыре миллиона — 48; Нидерланды с населением шесть миллионов — 150; Швеция и Норвегия с населением четыре миллиона — 82; и Дания с населением два миллиона — 80. Великобритания с населением двадцать три миллиона далеко обогнала их всех, ибо она могла похвастаться 483 газетами; но все же была вынуждена уступить пальму первенства своим трансатлантическим сородичам, ибо Соединенные Штаты в ту же дату с населением двенадцать миллионов распространяли беспрецедентное число 800. Глядя на эти цифры, нельзя не поразиться огромной диспропорции между журналами римско-католических и протестантских стран — диспропорции, которая настолько значительна, что комментарии к ней излишни. Но разница еще более наглядно видна, если мы возьмем две столицы. Рим с населением сто пятьдесят четыре тысячи человек обладал только 3 газетами, в то время как Копенгаген с населением сто девять тысяч человек пользовался преимуществом иметь 53. Лондонских газет было 100, английских провинциальных газет 225, ирландских газет 85, шотландских 63 и валлийских 10. Количество выпущенных марок было более двадцати семи миллионов, из которых один Лондон потребил более пятнадцати миллионов; количество объявлений было семьсот семьдесят тысяч, из которых Лондон поставил почти половину; а сумма налога на объявления составляла 56 000 фунтов стерлингов, из которых Лондон внес 22 000 фунтов стерлингов.

1829 год примечателен первым появлением The Times с двойным листом, состоящим из восьми страниц, или сорока восьми колонок. Этот большой шаг вперед должен был вполне оправдать ожидания его энергичного владельца, ибо в 1830 году The Times выплатила правительству за марки и налог на объявления не менее 70 000 фунтов стерлингов. День полной свободы начинал брезжить над прессой, хотя потребовалась четверть века, чтобы снять последние оковы, марку, и еще дольше, если принять во внимание налог на бумагу, который был отменен в 1862 году. Сначала пришла отмена наиболее репрессивной части Шести актов лорда Каслри, затем налоги на объявления и, наконец, марка. Высокая цена марки, четыре пенса, удерживала лучшие журналы на уровне семи пенсов, но многочисленный класс немаркированных журналов по два пенса возник вопреки закону, и им было позволено некоторое время продолжать работу без помех. Они имели большой тираж, один из них, The London Dispatch, достигал двадцати пяти тысяч в неделю. Становясь все более смелыми благодаря своей безнаказанности, они предавались самому отвратительному мусору и самому неистовому подстрекательству и измене. Их, конечно, преследовали и наказывали, но они никогда не были окончательно уничтожены до снижения гербового сбора. Они принесли пользу косвенно, ибо они сформировали один из самых сильных аргументов в пользу отмены этого ненавистного налога.

В 1833 году королевская битва разгорелась между Дэниелом О'Коннеллом и прессой; но, как и следовало ожидать, Дэн не был ровней многоголовому антагонисту, которого он имел неосторожность спровоцировать. Ссора возникла из жалобы, поданной Освободителем на искажение его речи, и он сделал это в такой несдержанной манере, что репортеры опубликовали письмо в The Times, в котором выразили свою решимость никогда больше не сообщать о речи О'Коннелла, пока он не извинится за оскорбления, которые он нанес им. О'Коннелл тщетно пытался привести в действие механизм Палаты общин против них, но после неоднократных усилий был вынужден уступить. Его нападки были в основном направлены на The Times — которая тогда насчитывала среди своих авторов блестящие имена Маколея, Теккерея и Дизраэли — ибо он и Джон Уолтер были заклятыми врагами. Но он вызвал нескольких могущественных защитников прессы, первым и главным среди которых был сэр Роберт Пиль.

В 1834 году система сокращения речей в парламенте и размещения резюме перед передовыми статьями была впервые введена в The Times Горацием Твиссом. В эту дату произошел великий раскол между владельцами и авторами The Sun, некоторые из которых отделились и выпустили The True Sun в противовес той эксцентричной планете, которая всегда восходит вечером, несмотря на всеобщее убеждение человечества, что солнце является светилом дня. Дуглас Джерролд, Ламан Блэнчард и, величайший из всех, Чарльз Диккенс, начали свое ученичество в литературе в этом журнале, который, однако, пользовался лишь мимолетным существованием. Джерролд впоследствии основал свою собственную газету, которая провалилась, а затем стал редактором Lloyd's Weekly London Newspaper, пост, который он сохранял до своей смерти и который с тех пор успешно заполняется его сыном Блэнчардом Джерролдом. Ламан Блэнчард стал редактором The Courier, но ушел с него, когда он стал торийским органом, и был одним из первоначальных авторов и владельцев Punch. Диккенс перевел свои услуги в The Morning Chronicle, в колонках которой впервые появились «Очерки Боза». В этот период был принят ряд актов парламента, касающихся газет. В 1833 году налог на объявления был снижен с трех шиллингов и шести пенсов до одного шиллинга и шести пенсов в Англии и одного шиллинга в Ирландии. В 1834 году был принят акт, согласно которому газеты тех иностранных стран, в которых английские журналы допускались бесплатно по почте, могли ввозиться в Великобританию на тех же условиях. В 1835 году был принят законопроект, чтобы освободить прессу от действий обычных доносчиков, и поставил их под юрисдикцию только генерального прокурора; и другой, который запрещал газетам публиковать лекции, прочитанные в литературных и научных учреждениях, без разрешения лектора.

Время теперь быстро приближалось к снижению гербового сбора. Правительство уставало от войны с многоголовым немаркированным монстром и, наконец, приняло единственное средство, которое могло быть успешным в его подавлении, а именно — поставить журналы высшего класса в положение, позволяющее соперничать с ними. С 1831 по 1835 год было не менее семисот двадцати восьми судебных преследований, из которых один только 1835 год дал двести девятнадцать. Этот факт, в сочетании с влиятельной агитацией, которая теперь велась за отмену, заставил правительство принять решение о внесении меры облегчения. Потребовалось шесть месяцев и огромное количество речей, чтобы довести эту меру до зрелости; но, наконец, в 1836 году гербовый сбор был снижен с четырех пенсов до одного пенни, что на полпенни меньше, чем было первоначально установлено в 1760 году. Тори были большими друзьями этого снижения, и лорд Линдхерст, который сыграл важную роль в отмене многих наиболее репрессивных постановлений, которыми была обременена мера, хотел вообще отменить налог. Конечно, сначала была потеря для дохода. В первом полугодии действия нового налога количество выпущенных марок составило 21 362 148, принеся 88 502 фунта стерлингов. В соответствующем предыдущем полугодии, по старой шкале, количество марок составляло 14 874 652, а выплаченная сумма — 196 909 фунтов стерлингов, так что за шесть месяцев количество маркированных газет увеличилось примерно наполовину.

В 1837 году The Economist был основан Джоном Уилсоном и привлек большое внимание своими статистическими и политико-экономическими статьями. Уилсон впоследствии стал секретарем казначейства и, будучи отправленным в Индию, умер там, добавив еще одну жертву к многим прославленным жертвам, которые потребовала наша Индийская империя. В 1838 году был совершен весьма забавный розыгрыш над The Morning Post и Morning Chronicle, которые объявили о смерти лорда Брума и опубликовали его самую подробную биографию. Но на следующий день пришло письмо от лорда Брума, объявляющее, что он все еще жив и здоров. Шутка, однако, на этом не закончилась — ибо люди были достаточно злобны, чтобы утверждать, что он сам был автором слуха, чтобы узнать, что мир скажет о нем; и этот второй слух стал настолько широко распространенным, что лорд Брум был вынужден написать еще одно письмо, опровергающее его.

Следующее великое событие в истории журналистики — коммерческое дело о клевете, Бойл против Лоусона, печатника The Times. Барнс умер, и его сменил Джон Т. Делейн, племянник мистера Уолтера, в качестве редактора, который до сих пор продолжает занимать этот ответственный пост. Дело возникло так: в мае 1841 года The Times опубликовала письмо от парижского корреспондента, содержащее подробности организованной системы подделок в гигантском масштабе, о которой договорились определенные лица, чьи имена были опубликованы полностью. План состоял в том, чтобы одновременно представить в главных городах континента аккредитивы, якобы исходящие от Glynn & Co., лондонских банкиров. Конфедераты установили сумму, которую они намеревались реализовать, в один миллион и фактически обеспечили более 10 000 фунтов стерлингов до того, как заговор был раскрыт. Одним из них был Бойл, банкир, занимавший хорошее положение во Флоренции, и он подал иск о клевете и диффамации. Он настаивал на суде, но The Times удержала свои позиции и с огромными затратами разослала агентов по всему континенту для сбора доказательств. The Times триумфально удалось доказать правдивость того, что она — о The Times всегда говорят и пишут как о личности — напечатала; но поскольку старый закон — чем больше правда, тем больше клевета — все еще существовал, присяжные были вынуждены вынести вердикт в пользу истца, что они и сделали, с возмещением ущерба в один фартинг, а судья решил дело, отказав истцу в судебных издержках. Всеобщая радость была выражена по поводу результата суда, и публичные собрания были созваны в Лондоне и главных городах континента с целью сделать подписку для покрытия расходов The Times на защиту в иске. Владельцы, однако, отклонили это, но сказали, что в то же время они были бы очень рады, если бы сумма денег была собрана для какой-либо общественной цели в ознаменование этого события. Соответственно, было решено основать две стипендии на постоянной основе для Christ's Hospital и City of London School в университетах Оксфорда и Кембриджа, которые будут называться стипендиями Times, а назначение на них будет передано в руки владельцев The Times на постоянной основе. Две мраморные таблички были также проголосованы, стоимостью сто пятьдесят гиней каждая, с памятными надписями, одна для размещения в офисе The Times, а другая в Королевской бирже. Две несколько похожие таблички были также помещены в Christ's Hospital и City of London School. Для этих целей сумма в 2700 фунтов стерлингов была очень быстро собрана, лорд-мэр возглавил список с десятью гинеями. Если бы чего-то не хватало, чтобы поставить The Times на вершину превосходства среди журналов, этот знаменитый суд прочно утвердил ее там, и с тех пор на нее смотрят как на оракул коммерческого мира. Но The Times не была довольна тем, чтобы спокойно почивать на лаврах. Она была амбициозна и смотрела дальше. В 1845 году ее энергия, предприимчивость и пренебрежение расходами проявились замечательным образом. The Times имела обыкновение посылать специального курьера в Марсель, чтобы привезти свои индийские депеши и таким образом опередить обычный ход почты. Французское правительство чинило все возможные препятствия на пути курьера, и The Times взяла лейтенанта Уэгхорна, создателя сухопутного маршрута, на свое содержание. В октябре 1845 года специальный посланник встретил почту по ее прибытии в Суэц 19-го числа. Верхом на дромадере он проделал путь без остановок до Александрии, где Уэгхорн ждал его с пароходом. Уэгхорн прибыл через Триест — специальные почтовые лошади, пароходы и поезда были готовы для него в различных точках маршрута — и он достиг Лондона утром 31-го числа, как раз вовремя, чтобы его депеши появились в утреннем выпуске газеты. Результатом этого стало то, что The Times достигла Парижа с индийскими новостями из Лондона до того, как обычная почта достигла этого города из Марселя. Следующим заметным предприятием The Times была отправка комиссаров для расследования условий жизни бедного и рабочего населения Лондона в 1847 году, предприятие, которое увенчалось самыми удовлетворительными результатами. The Times всегда была верным другом бедных, и ее колонки всегда открыты для рассказов о бедствиях. Ни одно дело не поддерживается, пока оно не будет тщательно расследовано; но как только оно упоминается в The Times, подписки льются со всех сторон. В начале каждого года, особенно, The Times публикует бесплатно призывы от общественных благотворительных организаций, и в течение прошлого января суммы, полученные через эти призывы, достигли большой суммы в 12 000 фунтов стерлингов. Последним великим подвигом The Times была отправка специального корреспондента с английской армией в Крым, прецедент, которому она следовала с тех пор в Китае, Индии, Италии, Америке и Шлезвиг-Гольштейне. Но это был не первый случай, когда репортеры сопровождали наши армии, ибо Каннинг посылал репортеров с войсками, отправленными в Португалию в 1826 году. Тактика The Times очень часто неправильно понимается и искажается. Какие бы возражения ни выдвигали придиры и противники, и притом с правдой — ибо курс, взятый The Times, не всегда заслуживает похвалы — нельзя отрицать, что The Times — первый журнал в мире, позиция, которой она достигла благодаря своей предприимчивости, энергии и способностям. Она часто доказывала свою бескорыстность, и во время великой железнодорожной мании 1845 года, когда она получала не менее 6000 фунтов стерлингов еженедельно за объявления, постоянно предостерегала своих читателей против преобладающего безумия и настойчиво предсказывала крах, который неизбежно должен был последовать. The Times, хотя кажется, что она ведет, в действительности ждет общественного мнения, отсюда и обвинения в непоследовательности и перевертывании, так свободно расточаемые на нее. The Times — это печатное дыхание общественного мнения. Она выбрасывает щуп, возможно, хотя и не совсем сразу, сопровождаемый некоторым решительным выражением мнения, и тщательно наблюдает за эффектом на общественный ум. Если этот эффект отличается от того, что ожидалось, The Times знает, как повернуться с popularis aura. Это не всегда, однако, делается так искусно, чтобы акт не был очевиден. Это не самый достойный курс, который должен проводить журнал, стремящийся быть — и являющийся — ведущим журналом Европы; но The Times знает человеческую природу и знает также, что если бы она приняла любой другой курс, она упала бы со своего высокого положения и стала бы просто партийным органом. Более того, The Times обладает огромным престижем — заслуженно завоеванным, как эта статья пыталась показать — и это в такой консервативной стране, как Англия, значительно больше, чем полдела.

В 1842 году появилась первая иллюстрированная газета, The Illustrated London News. Она была основана Гербертом Ингрэмом, который начал жизнь как провинциальный разносчик газет и умер в расцвете сил, будучи членом парламента от своего родного города. Это был успех с самого начала, настолько большой, что многочисленные конкуренты возникли и пытались продавать дешевле ее. Но все они были значительно хуже, и один за другим увядали, самый настойчивый из них в конце концов перешел в руки The Illustrated London News, которая сейчас пользуется большим тиражом, чем любая другая еженедельная газета, составляющим около шести миллионов в год!

В то время была сатирическая газета под названием The Age, которая, будучи сильно клеветнического характера, постоянно ощущала тяжесть закона. Она не улучшилась в характере по мере того, как становилась старше, и ее редактор, Томми Холт, был уличен на суде в получении взяток за подавление клеветы, которую он угрожал напечатать в своей газете. Этот же Томми Холт был очень успешен в изобретении «сенсационных» заголовков для своих колонок и отнюдь не был ни деликатным, ни щепетильным в этом. Была еще одна негодяйская газета того же описания под названием The Satirist, которая была наконец окончательно раздавлена герцогом Брауншвейгским, результатом нескольких исков за клевету. Среди других новых литературных странностей в то время можно упомянуть The Fonetic Nūz, орган тех восторженных реформаторов, которые пытались совершить революцию в нашей орфографии. Она просуществовала, однако, очень короткое время.

1850 год увидел начало последней кампании, направленной против единственных оставшихся бремени прессы. Мистер Юарт и мистер Милнер Гибсон внесли предложение об отмене налога на объявления, но были побеждены двумястами восемью голосами против тридцати девяти. Но они не были подавлены своим отсутствием успеха, а мужественно вернулись к атаке. В 1851 году они добились назначения комитета для расследования вопроса, и в 1852 году, набираясь сил, подобно Вильгельму Оранскому, от каждого последующего поражения, они внесли тройной набор резолюций: одну за отмену налога на объявления, другую, направленную на марку, и третью за отмену налогов на бумагу. Они провели первую, но потеряли остальные. В 1854 году мистер Гибсон сделал новое предложение относительно законов, затрагивающих прессу, и получил обещание, что предмет получит скорое внимание Палаты; и в 1855 году сэр Г. К. Льюис, тогдашний канцлер казначейства, который до сих пор выступал против отмены налога, внес законопроект о его отмене. После борьбы в обеих Палатах мера была принята и получила королевское одобрение 15 июня.

Следя за этой последней борьбой, мы пропустили один важный период, железнодорожную манию в 1845 году, которая породила не менее двадцати девяти газет, полностью занятых железнодорожными новостями, в Лондоне, помимо многих других в провинциях. Только две из них выжили, ибо другие две железнодорожные газеты, которые все еще существуют, были основаны до того, как это памятное безумие охватило нацию. Из них Herapath's Journal является старейшим и лучшим и является оракулом фондовой биржи по железнодорожным вопросам. Есть некоторые слабые симптомы возвращения безумия в текущем году, по крайней мере, что касается метрополии, и в результате только что был запущен один новый железнодорожный журнал. Существует много забавных анекдотов, рассказываемых о газетах в эту эпоху, из которых мы процитируем один. Один из этих железнодорожных органов публиковал и оплачивал время от времени длинные и подробные отчеты о собраниях определенной компании, поставляемые одним из штатных репортеров. Наконец, редактор сказал репортеру, что он считает, что пришло время компании дать газете объявление, после всех благоприятных отзывов, которые были даны предприятию, о котором идет речь. Репортер согласился и пообещал получить заказ на объявление, но откладывая это время от времени, редактор был вынужден навести справки сам; после чего он получил крайнее удовлетворение, узнав, что никакой такой компании никогда не существовало, и что подробные отчеты о собраниях, речах и т. д. были полностью сфабрикованы его изобретательным сотрудником! В прошлом году была предпринята попытка реанимировать один из этих несуществующих ежедневных журналов, The Iron Times, и Томми Холт был редактором. Он продержался несколько недель, а затем полностью развалился. Редактор собрал авторов и сказал им, что платить им нечем — фактически ничего не осталось, кроме офисной мебели. «Забирайте это, мои мальчики», — сказал он, — «и разделите между собой». Это было соответственно сделано, и один человек ушел со столом, другой со стулом, третий с письменным столом, четвертый с чернильницей и так далее!

Когда гербовый сбор был отменен как налог, для издателей оставалось необязательным иметь любое количество своего выпуска маркированным, какое они пожелают, для передачи по почте. Количество марок, таким образом выпущенных в первые шесть месяцев после отмены, составило 21 646 688, тогда как количество в соответствующий период 1854 года, когда налог все еще существовал, составляло 55 732 499. Количество марок, выпущенных в 1854 году для основных газет, было следующим: Times, 15 975 739; Morning Advertiser, 2 392 780; Daily News, 1 485 099; Morning Herald, 1 158 000; Morning Chronicle, 873 500; The Globe, 850 000; и The Morning Post, 832 500. Из еженедельников The Illustrated London News была тогда второй, 5 627 866; The News of the World, либеральная, неиллюстрированная газета, основанная в 1843 году, стояла первой, с 5 673 525 (цена этой газеты сейчас снижена до двух пенсов, и это превосходно ведомый журнал); Lloyd's Weekly Newspaper, 5 572 897; The Weekly Times, цена один пенни, 3 902 169; Reynolds's Weekly Newspaper, также пенни-журнал, который лучше всего описывается эпитетом «бешеный», 2 496 256; The Weekly Dispatch, цена пять пенсов, передовой либеральный журнал, который является решительно газетой рабочего человека, и первоначально основанный в 1801 году, 1 982 933; Bell's Life in London, 1 161 000. Из провинциальных газет The Manchester Guardian возглавляет список с 1 066 575, за ней следует The Liverpool Mercury с 912 000 и The Leeds Mercury с 735 000. Впереди среди шотландских газет стоит The North British Advertiser с 808 002; а ирландской газетой с самым большим тиражом была The Telegraph с 959 000. Из лондонских литературных газет главной была The Examiner с 248 560. За одним или двумя исключениями, тираж этих журналов можно считать чрезвычайно возросшим. Сейчас в Великобритании издается 1350 различных газет, из которых 240 — лондонские газеты, 20 из них ежедневные, 776 английских провинциальных газет, 143 ирландских, 140 шотландских, 37 валлийских и 14 издаются на Британских островах. Многие из них пользуются лишь ограниченным тиражом, как это естественно следует из узкого предела, который они себе отводят. Так, многие профессии имеют свои специальные органы, как, например, бакалейщики, пекари и даже парикмахеры, среди прочих.

Прежде чем завершить эту статью, будет уместно упомянуть несколько ведущих изданий, которые еще не были названы. The Daily Telegraph была основана в 1855 году полковником Слеем по цене два пенса, но, задолжав своим печатникам 1000 фунтов стерлингов, он продал им газету за еще одну тысячу, и с тех пор она остается в их руках. Цена была снижена до пенни, и под новым руководством тираж быстро вырос. The Standard нанесла ей тяжелый удар в 1858 году, внезапно выйдя однажды утром без всякого предупреждения в виде двойного листа. Первый номер в огромном количестве раздавался на улицах, бросался в омнибусы и кэбы, подбрасывался в лавки, трактиры и так далее. Продажи The Telegraph настолько упали, что пришлось увеличить ее до размера The Standard, после чего тираж немедленно снова вырос. Сейчас она имеет самый большой тираж в мире — более 100 000 экземпляров ежедневно, что значительно превышает тираж The Times в Лондоне, хотя и уступает ей по продажам в провинции и за рубежом; ее чистая прибыль, по разным оценкам хорошо осведомленных лиц, составляет разные суммы, наименьшая из которых — 20 000 фунтов стерлингов в год. Главные причины ее успеха — независимый и бескомпромиссный тон, огромные усилия, прилагаемые для получения оперативной информации — она часто опережала саму The Times в иностранных новостях, — а также энергичные и талантливые социальные статьи мистера Джорджа Огастеса Салы. The Daily News была основана как либеральная и реформистская газета в 1846 году. На ее создание была затрачена огромная сумма денег, поскольку поначалу она не имела успеха. Первым редактором был Чарльз Диккенс, но политика была не совсем по душе добродушному и непревзойденному романисту, и вскоре его сменили Джон Форстер и Чарльз Вентворт Дилк, чья связь с Южно-Кенсингтонским музеем и Великой выставкой принесла ему рыцарское звание, орден Бани и сделала его весьма важной персоной. The Daily News сейчас является одной из самых способных и успешных лондонских газет, которая пользовалась и до сих пор пользуется поддержкой лучших писателей своего времени во всех отделах. Линия, которую эта газета всегда поддерживала в отношении Америки, навсегда обеспечит ей восхищение и благодарность Соединенных Штатов. Еще один верный друг великой республики — The Morning Star, орган мистера Брайта и манчестерской школы, основанный в 1856 году. Помимо своих политических претензий, она пользуется большим авторитетом у публики как семейная газета благодаря тщательному подходу к исключению из своих колонок всего предосудительного. Ее сестра-близнец, родившаяся в то же время, называется The Evening Star. Еженедельник Bell's Life in London был впервые выпущен в 1820 году, и, хотя ему приходится бороться не с одним успешным соперником, он по-прежнему сохраняет свое превосходство как первая английская спортивная газета. Она очень тщательно редактируется, каждый отдел находится под началом отдельного редактора, и является великим оракулом во всех вопросах, касающихся спорта и игр. История одного из самых способных авторов этой газеты, который писал очаровательные статьи о нахлыстовой рыбалке и других смежных темах под псевдонимом «Эфемера» — хотя говорили, что он за всю жизнь ни разу не забросил мушку, — весьма печальна. Его звали Фицджеральд, человек из хорошей семьи и с хорошими связями, женатый на даме с доходом 1200 фунтов в год, живший в хорошем доме в Вест-Энде. Но демон алкоголя овладел им. Он исчезал на несколько дней, а затем внезапно появлялся в редакции газеты, будучи одетым только в рубашку и брюки. Он садился и писал статью, получал гонорар, уходил, покупал приличную одежду, возвращался домой и жил спокойно, быть может, месяц, после чего — выражаясь тюремным языком — снова срывался, как прежде. В последний раз его видели на улицах Лондона в состоянии полного опьянения, когда двое полицейских несли его на носилках в камеру, где он скончался в ту же ночь.

Во главе воскресных газет стоит The Observer, основанная в 1792 году. Подобно The Globe, она чрезвычайно хорошо осведомлена обо всех политических вопросах, и на то есть веские причины. Она не жалеет средств на получение оперативных новостей и является особым фаворитом клубов. The Era — главный орган театрального мира, но к этой специализации она добавляет общие атрибуты обычной еженедельной газеты. Она была основана в 1837 году. The Field, называющая себя газетой сельского джентльмена, является именно тем, чем себя называет, — весьма достойным изданием, освещающим игры, спорт, естественную историю и сельские дела в целом. Она была основана мистером Бенджамином Уэбстером, талантливым актером и антрепренером, в 1853 году. Но перечисление основных газет, даже в кратком отдельном обзоре из нескольких строк, далеко вышло бы за рамки отведенного нам места. Все профессии хорошо обеспечены журналами, посвященными их интересам, и здесь невозможно подробно остановиться на них или на тех, что представляют литературу и изящные искусства. Что касается религиозных газет, то им нет числа, и для их справедливого и честного рассмотрения потребовалась бы отдельная статья. Punch и его соперники, мертвые и живые, также относятся к этой категории, и их приходится, как бы неохотно, обойти вниманием. Однако следует упомянуть две курьезные газеты. Public Opinion была основана около двух с половиной лет назад. Она состояла из еженедельных выдержек из передовых статей английских и иностранных газет, обрывков новостей и прочей всячины. Она преуспела главным образом благодаря низкой стоимости производства, обусловленной ее характером «ножниц и клея», а также потому, что она свободно открывает свои колонки для корреспондентов de rebus omnibus, желающих купить любое количество экземпляров ради удовольствия увидеть себя в печати. The Literary Times, помимо рецензий на книги, претендовала на критику передовых статей в различных газетах, но после шести месяцев существования, в одну из суббот, The Literary Times оказалась non est inventus.

Завершая эту серию статей, которая растянулась гораздо длиннее, чем он изначально предполагал, автор осознает множество недостатков и упущений, которые, как он надеется, будут прощены и оставлены без внимания, если помнить о его главной цели. Эта цель заключалась в том, чтобы дать общий очерк истории прессы, и особенно ее борьбы против «властей предержащих»; и хотя его время от времени — он боится, что слишком часто для терпения читателей — искушало уклониться в частности, он всегда стремился держать эту цель в поле зрения. Прежде всего, он надеется, что ему удалось показать истинность того чувства, которое было впервые публично выражено в качестве тоста на обеде вигов в таверне «Корона и якорь» в 1795 году: «Свобода прессы — она подобна воздуху, которым мы дышим; если у нас ее нет, мы умираем!»

НАШИ МУЧЕНИКИ.

Легко бежит река меж скал, / Где луг зеленый засиял. / Тюрьма чернеет, глядя вниз, / На тень свою, чей хмурый лик повис. / В расцвете лет, лишен житья, / Солдат припал, в оковах бытия. / В темнице мрачной, голодом томим, / День с ночью слились в горести для ним; / Лишь воздух сумерек, дрожа едва, / В душе отчаянье вскрывает вновь слова. / И каждый день, как дразнящий зефир, / Несет ему цветов апельсиновых эфир, / Он видит в мыслях, в далях луговых, / Ряды душистых трав, покосов золотых; / И видит, как коса в руках жнецов / Сверкает в солнце, не жалея сил и слов. / И каждую ночь, когда луна в зенит / Спешит, и взгляд его за ней бежит, / Лучи, что сквозь решетку упадут, / На стену тюремную узором лягут тут, / Как нити серебра, что вьются меж холмов, / Вдали от северных, родных его краев. / Когда, склоняясь в западный закат, / На окна солнце бросит свой наряд, / И пыль, что в золоте кружится в тишине, / Плывет в сиянье, словно в сладком сне: / Он голову на руки опустит, / И Север плодородный в мыслях пустит. / Меж пальцев истощенных, как ручей, / Слеза за слезой блестит в лучах огней, / И он бредет, как в забытьи, в мечтах, / По клеверу, что зреет на полях; / Иль видит море желтого зерна, / Что на ветру волнуется сполна; / Иль сад, где в тени трав, в густой тени, / Розовым цветом светятся они. / Сквозь марево теней, в закатный час, / Холмы краснеют, радуя наш глаз. / Волы стоят в упряжках, груз неся, / Сидр пенится, в потоках янтаря; / И детский смех, и девичий напев / Плывут с жнецами, песню их воспев. / Он шевельнет рукой, и цепь, как злой тиран, / Вернет его в реальность горьких ран — / В гниенье язв, в тюремный смрад и тлен, / В мученья голода, в тиски холодных стен. / Виденье гаснет, тает, как туман, / И он сидит в плену, где тьма — обман: / Один лишь с ним, с тюремщиком седым, / Голод и Боль, что тянутся за ним; / И, цепи затянув, звено к звену, / Влекут его к зияющему дну; / Где в черноте, что под ногами ждет, / Скелет Смерти походкой мертвою идет. / Измучен, голоден, в борьбе истощен, / Надежд лишен, в расцвете лет пленен; — / Неужто крик его, мучительный и злой, / Не долетит до Бога над землей?

ЭНОНА:

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ РАБА В РИМЕ.

ГЛАВА X.

Но хотя план Эноны, столь оптимистично задуманный ради счастья Клеотоса, так жестоко провалился, ее сердце не могло уступить его страстному, необдуманному требованию и отослать его от себя, даже в более добрый дом, чем тот, который он нашел бы у капитана Полидора. Это лишь увеличило бы его несчастье, принудив к еще большей изоляции от любого источника человеческого сочувствия. Хотя привязанность коварной Леты была отнята у него, ее собственная тайная дружба все еще оставалась и могла служить ему защитой, пока он был рядом с ней; и она могла еще во многом проявлять свою заботу и благосклонность к нему до тех пор, пока не найдется судно, отправляющееся в путь, на котором можно было бы вернуть его на родину.

Было ли в глубине ее сердца какое-то предчувствие, подсказывавшее ей, что в случае грядущих испытаний его дружба может оказаться столь же полезной для нее, и что даже в простом, отдаленном общении раба со своей госпожой она может ощущать некое защитное влияние, она не стала спрашивать себя. Не стала она и выяснять, желает ли она удержать его только ради его собственного блага, не думая о счастье или утешении, которые она сама могла бы получить от его присутствия. Если бы она привыкла пристально анализировать свои чувства, она, возможно, заметила бы, что в ее растущем одиночестве было совсем не неприятно смотреть на черты лица и слушать звуки голоса, которые возвращали ее память к ранним дням бедности, когда, за исключением короткого промежутка, ее жизнь была самой счастливой. Но если бы она знала и признала все это, ее бы это не испугало, ибо она почувствовала бы, что в ее сердце нет ни малейшей тени неверности. Ее натура не была склонна к внезапной смене привязанностей. Скорее, это была натура, в которой настоящая любовь остается навсегда. Когда первая романтическая симпатия к Клеотосу исчерпала себя, из пепла не возникло новой страсти к нему, а лишь цветы искренней, чистосердечной дружбы. И, возможно, ее несчастьем было то, что настоящая любовь к другому, пришедшая на смену, в свою очередь не исчерпала себя, а продолжала цвести вечнозеленой и многолетней, хотя теперь, казалось, ей было суждено больше не греться в лучах добрых слов и поступков, а лишь съеживаться под холодом сурового и беспричинного пренебрежения.

Поэтому Клеотос остался — поначалу проводя изнурительные дни в горьком, душераздирающем унынии. Свою утраченную свободу он переносил без особых жалоб, ибо это была лишь воля войны, и сотни его соотечественников разделяли с ним ту же участь. Но потерять ту любовь, от которой, как он верил, зависело все счастье его жизни, было ударом, с которым некоторое время никакая философия не могла его примирить — тем более что то, как эта потеря была навязана ему, казалось его чувствительной натуре отмеченным особой суровостью. Быть лишенным ее каким-либо обычным способом — расстаться в ссоре, в которой каждая сторона могла быть отчасти права, и с тех пор никогда больше не видеться — или быть вынужденным уступить ее превосходству открытого, великодушного соперничества — все это само по себе было бы достаточным горем. Но было гораздо хуже, чем все это, быть вынужденным встречать ее на каждом шагу, протягивающую ему руку в приятном приветствии и произносящую слова приветливого значения; и все это с бесстыдным видом дружеского интереса, как будто его отношения с ней никогда не были иными, кроме как братскими, и как будто, будучи удостоенным лишь ее дружбы, он не имел права ни на что жаловаться.

Поначалу, в агонии своего сердца, у него не было сил подняться над тяжестью, которая его раздавила, и последовать советам своей гордости настолько, чтобы играть перед ней роль столь же показного безразличия. На ее улыбающиеся приветствия он мог отвечать лишь взглядами горького отчаяния или страстной мольбы — тщетно надеясь, что сможет тем самым пробудить ее лучшую натуру и вернуть ее к себе в раскаянии. И на первый взгляд казалось, что такое вполне может произойти; ибо, посреди всей перемены в ее поведении и намеренного избегания упоминаний о прошлом, она не чувствовала к нему неприязни. Она лишь подавила свою любовь к нему, и на ее месте по-прежнему оставалось теплое расположение. Если бы он мог довольствоваться одной лишь ее дружбой, она даровала бы ее всю и радовалась бы, ради былых времен, использовать свое влияние на других, чтобы помочь его продвижению. Возможно, бывали даже моменты, когда, глядя на его страдания и вспоминая дни, не так уж давно минувшие, в которые он был для нее всем, ее сердце, возможно, смягчалось, возвращаясь к прежней привязанности. Но если так, то лишь на мгновение, и она никогда не позволяла этой слабости стать заметной. Ее путь был выбран, и ничто теперь не могло заставить ее свернуть с него. Перед ее восторженным воображением мерцало положение и ранг жены патриция; и по мере того, как она плела свои сети со всеми ресурсами своей хитрости, приз казался ей все ближе и ближе. Теперь, продвинувшись так далеко, она не должна позволить минутной слабости поставить все под угрозу. И поэтому она неизменно ежедневно встречала своего бывшего возлюбленного открытой улыбкой дружеского приветствия, приглашающей к доверию, смешанной с тем же невыразимым взглядом, запрещающим любое возобновление любви.

И так проходили дни, и Клеотос, пробуждаясь от своего апатичного отчаяния, все сильнее чувствовал, что если превращение любви в простую дружбу — это несчастье, то предложение дружбы в качестве замены обещанной любви — это насмешка и оскорбление: его душа восставала против того, чтобы быть пассивной стороной в такой сделке; и он сам начал играть ту ответную роль, которую оскорбленная натура естественно подсказывает сама себе. Подобно Лете, он научился протягивать безвольную руку в небрежном приветствии или бормотать бессмысленные и холодные комплименты и в любом общении с ней принимать весь вид безразличного знакомства. Поначалу, конечно, это было с ноющим сердцем, борющимся в его груди, и агонией уязвленного духа, искушавшего его отбросить все эти напускные притворства, броситься к ее милости и подло молить хотя бы о малейшем возвращении ее прежней привязанности. Но постепенно, по мере того как он осознавал, насколько тщетным было бы такое самоуничижение и как его проявление скорее способствовало бы добавлению презрения к ее безразличию, гордость пришла ему на помощь, чтобы спасти его от такого пути; и он начал все больше настраивать свой ум на свои действия и чувствовать нечто похожее на ту же холодность, которую он выказывал внешне.

Не то чтобы некоторое время такое расположение не было вынужденным и неестественным; и как бы твердо и спокойно он себя ни чувствовал, как бы сильно ни был укреплен в своей упрямой гордости, взгляд или слово от нее снова сделали бы его покорным рабом у ее ног. Но этого взгляда или слова не было. Возможно, в своей жадной борьбе за блестящий приз, который она держала перед собой, она презирала любовь, которая когда-то радовала ее; возможно, движимая более чистым и менее эгоистичным мотивом, ее дружба к Клеотосу запрещала ей из простого беспричинного тщеславия бередить рану, которую она нанесла. Какова бы ни была причина, отстранение от очарования, которое когда-то привлекало его, дало его уму досуг и возможность рассуждать с самим собой в большем спокойствии и самообладании, чем можно было ожидать. И по мере того, как он все больше начинал осознавать, насколько она была поглощена своим честолюбием, исключающим любое более нежное чувство, и как под стимулом своих безумных надежд она позволяла себе с каждым днем действовать с меньшей осторожностью, бывали моменты, когда он ловил себя на вопросе, действительно ли она изменилась по сравнению с тем, какой была, или же, напротив, она всегда в глубине души была такой же, как сейчас, а его представление о ее истинном характере было ошибочным.

Но по мере того, как завеса заблуждения, казалось, спадала с его души, позволяя спокойному довольству снова озарить его, так, с другой стороны, ночь отчаяния медленно опускалась на Энону. Никакими рассуждениями она больше не могла убедить себя в том, что пренебрежение, с которым ее господин относился к ней, можно объяснить какой-либо безобидной причиной. Дела двора — срочность военных обязанностей — требования бизнеса могли легко объяснить мимолетные пренебрежения, но не длительные периоды безразличия, не прерываемые ни единым словом доброты. И по мере того, как проходили дни и это безразличие продолжалось, временами казалось, что оно готово уступить место открыто выраженной неприязни, и ее уши все больше привыкали к словам поспешной раздражительности, а Сергий все глубже погружался в овладевшее им безумие и все менее заботился о том, чтобы скрыть его влияние от нее, а греческая девушка скользила туда-сюда, все менее беспокоясь, поскольку верила, что ее триумф почти обеспечен, о поддержании смиренного вида, который она приняла поначалу, Энона чувствовала, что на нее действительно обрушилось горе, от которого не было спасения. В ее взволнованном уме ежечасно возникала сотня способов облегчения, но один за другим они откладывались в сторону, так как она чувствовала, что это лишь усугубит зло, или же не было возможности их применить. Открыто пожаловаться на свои обиды и попытаться выгнать Лету из дома — унизиться перед ней и тем самым попытаться вызвать ее жалость — упрекнуть Сергия за его пренебрежение и потребовать, чтобы, раз он больше не любит ее, он отправил ее обратно на родину, подальше от пустого мира Рима — принять по отношению к нему, сильным усилием воли, такое же безразличие — наблюдать, пока не найдется время, когда его лучшая натура покажется более восприимчивой, а затем броситься к нему, как она уже однажды делала, и молить о возвращении его любви — эти и подобные уловки бесплодно проходили перед ее мысленным взором. Все они по очереди не сулили облегчения; и временами казалось, что единственный путь, оставшийся ей, — это лечь в своем горе и умереть.

Тогда, как и сейчас, было не редкостью, чтобы муж пренебрегал своей женой. Весь Рим гудел от частых историй о супружеской неверности. Но это были дни, когда матрона обычно не принимала свое оставление со смирением. Воспитанная в лихорадочном, беспринципном обществе, она имела свои ответные ресурсы; и если никакие усилия не были достаточны, чтобы вернуть блуждающую привязанность, она могла вознаградить себя в другом месте за ее потерю, будучи уверенной, что ее обиды будут сочтены оправданием и что ее соратницы, столь же оскорбленные и отомщенные, одобрят ее поступок. Но для Эноны, воспитанной в провинциальном городе под защитой своей родной чистоты и невинности, такая идея не могла найти поддержки. Даже мысль, которая иногда смутно возникала, что с помощью какого-нибудь безобидного кокетства она могла бы, возможно, возбудить ревность мужа и тем самым получить шанс вернуть его любовь, была той, которую она всегда подавляла в самом начале как слабую и недостойную.

Но вознаграждения дружбы все еще оставались у нее, и, конечно, не было никакого греха в том, чтобы принять их. Поэтому, чем больше она осознавала, что источник ее настоящего счастья отдаляется от нее, тем больше она чувствовала, что ее естественно тянет к обществу Клеотоса. Для нее, конечно, он был не просто рабом, а скорее человеком равного с ней происхождения, который был сломлен той же судьбой, что возвысила ее. И в разговоре с ним было легко перенести свой ум к родному дому и на короткое время забыть о своем нынешнем несчастье. А он, в свою очередь, будучи отвергнутым там, где возлагал свои самые высокие надежды на счастье, и ожесточившись от разочарования, был совсем не прочь перенести, со всей невинностью, свою преданность той, кто проявляла такую добрую снисходительность к нему. Поэтому случилось так, что эти двое естественно потянулись друг к другу и на время не привлекали к себе недоброжелательного внимания. Это были дни, когда связь между господином и рабом часто носила интимный характер. Для низшего класса рабов, конечно, не могло быть близкого общения. Им было достаточно того, что иногда они могли видеть лица своих владельцев издалека. Но выше них были сходящиеся круги, каждый из которых повышался в ранге и ответственности, пока не появлялись те, кто стоял по правую руку от своих владельцев, скорее в положении друзей и доверенных лиц, чем слуг. Из них был Клеотос, чье привлекательное лицо и грациозные манеры, в сочетании с его природными способностями и ценными навыками, обеспечили бы ему более высокое положение, чем у большинства пленников, даже если бы ему не помогало расположение его госпожи.

В его обязанности входило объявлять ее гостей, поправлять лампы, при которых она читала, читать ей, когда она чувствовала себя не в силах делать это сама; писать ее корреспонденцию — и в целом руководить всеми теми маленькими элегантностями и требованиями общественной жизни, которые требуют грации или умственных способностей при их исполнении. Эти обязанности естественно держали его рядом с ней в течение большей части каждого дня — и когда Энона и он оставались одни, и перед ним не было задачи, требующей немедленного завершения, следовало ожидать, что смесь любопытства и дружеского интереса побудит ее расспрашивать его о его прошлой жизни, его доме, его соратниках, даже его мыслях. И часто так же естественно случалось, что, пока он говорил, музыка его голоса убаюкивала ее, заставляя забыть обо всем, кроме прошлого, и она обнаруживала, что бессознательно расслабляется от той несколько холодной важности, которую, как она чувствовала, она была призвана принять, пока ее черты лица не начинали светиться выражением ее прежней привычной доброты. Ибо она внезапно пугалась, возвращаясь к своей вынужденной благопристойности, из-за странного и встревоженного взгляда озадаченной мысли, промелькнувшего на его лице — взгляда, который она могла прочитать и проанализировать лучше, чем он сам; ибо он говорил ей, что, не имея реального подозрения в истине, он удивляется сходству того сияющего лица, которое склонилось над ним, с чем-то, что он видел где-то в прошлом.