«Континентальный ежемесячник, т. 1, № 5, май 1862»

Континентальный ежемесячник

Посвящается литературе и национальной политике.

ТОМ I. — Май, 1862 г. — № V.

Contents

Contents

Что нам с ним делать?

Философствующий банкрот.

Записки Молли О'Молли.

№ III.

№ IV.

Все вместе.

Правдивая история.

Макароны и холст.

В Кампанье.

Вакх в Риме.

Кейпер «устраивает» зверинец.

Феи.

Джон Брайт.

Донорвежские первооткрыватели Америки.

Китайцы в Мексике в V веке.

Права штатов.

Остров Роанок.

История из мексиканской жизни.

Перемены.

Гамлет — толстяк.

Рыцари Золотого Круга.

Безопасность Колумбии.

Большая Медведица.

Бегльцы на Западе.

Грядущее образование.

Награда.

Литературные заметки

Мнение редактора

Проспект «Континентального ежемесячника».

«Континентальный ежемесячник» — Уведомление издателя.

Примечания

Что нам с ним делать?

Первая кровь в нашей борьбе за независимость пролилась в Бостоне в марте 1770 года. Следующая — в Лексингтоне в июне 1775 года.

Этот промежуток был заполнен актами принуждения и угнетения с одной стороны и жалобами с протестами — с другой. Но мысль о независимости посещала очень немногих наших сограждан даже некоторое время спустя после событий в Лексингтоне. Преданность метрополии декларировали — и вполне искренне — даже те, кто громче всех выражал недовольство. Подавляющее большинство полагало, что исправление ущемлений можно получить и без разрыва с Великобританией.

Однако события подгоняли народ, и то, о чем едва заикались в начале борьбы, вскоре стало ее главной целью.

Не так ли обстоит дело и в нашей нынешней борьбе с Югом? Мы взяли в руки оружие, чтобы защитить Конституцию, поддержать наше правительство, сохранить Союз; и в ходе выполнения этой задачи может показаться, будто эмансипация была навязана нам силой и словно ей еще только предстоит стать главной преследуемой целью.

Посмотрите же, как много уже сделано для этой цели, пусть даже изначально это и не предполагалось! По мере того как наши армии продвигаются вглубь вражеской территории, тысячи рабов фактически получают свободу благодаря бегству и дезертирству их хозяев-мятежников. Конгресс изменил правила и артикулы войны так, чтобы запретить нашим вооруженным силам возвращать в рабство тех, кто бежит от него. Президент предложил, а Конгресс рассмотрел предложение об оказании помощи штатам в деле эмансипации. Фримонт, считающийся выразителем настроений в пользу эмансипации, был возвращен к активному командованию. И множество наших сограждан, доселе считавших себя связанными Конституцией и не имеющими права вмешиваться в этот вопрос, открыто заявляют: поскольку рабство стало причиной зла, оно теперь должно быть стерто с лица земли навсегда.

Поэтому кажется неизбежным, что вопрос об эмансипации будет нам навязан и мы должны быть готовы к нему. Именно с этой точки зрения — независимо от вопроса о том, правы или неправы рабовладельцы, — возникают соображения, которые невозможно игнорировать.

Расовые различия между белыми и неграми всегда будут разделять их и препятствовать их слиянию. В конце концов кому-то одному придется сдаться, и нам стоит посмотреть, что делает время с вопросом: «Кому именно в этой стране?»

Поэтому важно проследить за успехами обеих рас у нас.

За семьдесят лет, то есть от переписи 1790 года до переписи 1860 года, численность рабского населения увеличилась с 697 897 до 4 002 996 человек. Таким образом, наше цветное население сейчас в шесть раз больше, чем во времена образования нашего правительства.

За тот же период свободное население увеличилось с 3 231 975 до 27 280 070 человек, то есть выросло почти в девять раз по сравнению с 1790 годом. Из этого прироста около 3 000 000 являются результатом иммиграции; таким образом, коренное население увеличилось примерно до 24 000 000 человек, то есть примерно в восемь раз по сравнению с началом существования нашего правительства. Если сделать должную скидку на тех, кто родился у родителей-эмигрантов, то окажется, что обе расы идут примерно вровень по своему естественному приросту.

Однако более детальное исследование покажет, что естественный прирост цветной расы шел более высокими темпами, чем прирост коренных уроженцев этой земли — белых.

Следующие таблицы покажут, как обстоят дела как для цветного, так и для белого населения.

Прирост рабского населения.

Years.No. of Slaves.Increase.Per ct. of Increase.

1790697,897

1800893,041195,14428

18101,191,364298,32332

18201,538,064346,70029

18302,009,031470,96729

18402,487,855478,32424

18503,204,313716,95829

18604,002,996798,68325

Средний прирост за каждые десять лет на протяжении этих семидесяти лет составлял около 28 процентов.

Прирост всего населения, включая рабов и эмигрантов.

YearsPopulationIncreasePer ct. of Increase.

17903,929,8721,376,080

18005,305,9521,376,08037

18107,239,8141,933,86236

18209,688,1312,398,81733

183012,866,9203,228,78934

184017,063,3534,196,43333

185023,191,8766,128,52336

186031,676,2178,484,34136

Средний прирост за каждые десять лет составил бы около 35 процентов.

Если вычесть из этой последней таблицы рабов, эмигрантов и детей эмигрантов, которые в нее сейчас входят, то коэффициент прироста составит менее 27 процентов за каждые десять лет. Так что если произойдет что-то, способное остановить приток эмигрантов, чернокожие в этой стране будут прирастать быстрее, чем белые.

Мы можем составить некоторое представление об опасности такой остановки, если обратим внимание на тот факт, что эмиграция, составлявшая в 1854 году 427 833 человека, в 1858 году упала до 144 652.

Чтобы завершить картину, которую рисуют нам эти цифры, заглянем на десятилетие или два вперед. При среднем темпе прироста чернокожих, а именно 28 процентов, мы получим одно лишь рабское население (исключая свободных чернокожих) в количестве 5 060 585 человек в 1870 году и 6 577 584 человек в 1880 году. И к тому времени они будут увеличиваться на 150 000–200 000 человек в год.

Карл Шурц в своей речи в Купер-институте в Нью-Йорке задал аудитории уместный вопрос: «Вы спрашиваете меня: что нам делать с нашими неграми, которых сейчас 4 000 000? А я спрашиваю вас: что вы будете с ними делать, когда их станет 8 000 000 — или лучше сказать, что они сделают с вами?»

Поистине, поистине этот вопрос затрагивает величайшую проблему века.

Если бы наши отцы столкнулись с этим вопросом семьдесят лет назад, мы бы сейчас не лицезрели зрелище восстания 6 000 000 наших сограждан и 400-тысячной армии, ополчившейся против целостности Союза. И мы вполне можем извлечь пользу из этого примера настолько, чтобы задать себе вопрос: каково будет состояние нашей страны и нашего потомства через пятьдесят лет, если мы тоже станем уклоняться от этого вопроса как от тягостного и трудного для разрешения?

Будет ли окончательная и всеобщая эмансипация одним из неизбежных способов решения этой проблемы, покажет время. Между тем перед нами во весь рост встал насущный вопрос. День за днем наши армии продвигаются среди них, и каждая новость о бое приносит нам сообщения о толпах «контрабанд (беглых рабов)», которые стекаются к нам за защитой. В одном лишь месте, Порт-Ройале, Южная Каролина, правительственный агент сообщает о по меньшей мере пятнадцати тысячах рабов, брошенных своими хозяевами и таким образом фактически освобожденных. Необразованные и не привыкшие заботиться о себе сами — наши армии пожирают плоды земли и не находят работы для этих «национальных вольноотпущенников», — существует великая опасность того, что нужда, искушение и отсутствие привычного для них управления могут все же толкнуть их на путь превращения в беззаконные орды, грабящие всех подряд.

Такое же положение дел неизбежно должно возникать везде, где рабовладелец бежит от приближения наших армий; и перед нами встает альтернатива: либо позволить их положению ухудшиться из-за эмансипации, либо улучшить его — в зависимости от того, как мудрые и гуманные из нас подойдут к этому вопросу.

Как нам стало известно, для борьбы с этой чрезвычайной ситуацией уже предприняты некоторые меры. «Образовательная комиссия» Бостона, во главе которой стоит губернатор Эндрюс; «Ассоциация помощи вольноотпущенникам» в Нью-Йорке под председательством судьи Эдмондса и аналогичное общество в Филадельфии, председателем которого является Стефен Колвелл, — это общества великодушных мужчин и женщин, объединившихся, как они выражаются, чтобы «обучить вольноотпущенников цветной расы цивилизации и христианству; привить им понятия о порядке, трудолюбии, бережливости и самостоятельности и поднять их на более высокую ступень человечности, пробудив в них самоуважение».

Задача эта, безусловно, возвышенная, священная и чрезвычайно необходимая. В какой мере она будет поддержана правительством или народом и в какой мере эту цель удастся осуществить в отношении расы, которую намеренно держали в глубочайшем невежестве, — это часть великой проблемы, которую нам предстоит решить. Но отнюдь не вся она. Просвещенному патриотизму и мудрой гуманности предстоит сделать еще очень многое, прежде чем задача будет выполнена, а дело, начатое революцией, завершено; и все это ради того, чтобы предотвратить расовый конфликт, который может закончиться лишь истреблением одной из сторон.

16 000 000 коренных жителей, которые когда-то были хозяевами всего этого континента, теперь сократились до нескольких ничтожных племен «где-то в горах». Такова ли участь и негра? Или же дух божественного милосердия продвинулся среди нас настолько, что мы, в отличие от наших отцов, способны скорее искупить вину, чем уничтожить, скорее освободить, чем поработить?

Каким бы ни был ответ на эти вопросы, существуют и другие соображения, непосредственно затрагивающие нас как нацию и как расу.

Рабство, судя по всему, тормозит наше продвижение вперед в обоих отношениях.

За десять лет с 1850 по 1860 год общая численность населения нашей страны увеличилась примерно на 37 процентов.

В 1790 году в Союзе было семнадцать штатов, и из этих семнадцати восемь теперь являются рабовладельческими; приводимая ниже таблица по этим штатам покажет, как рост рабства задерживает прирост белого населения:

Free Whites.Ratio of Increase.Slaves.Ratio of Increase.

1850.1860.1850.1860.

Delaware71,169110,548562,2901,805*

Georgia521,572615,33618381,682467,46123

Kentucky761,417933,70722210,981225,9027

Maryland417,943646,1835590,36885,382*

N. Carolina552,028679,96523288,548328,37714

S. Carolina274,567308,1869384,984407,1857

Tennessee756,753859,52814239,460287,11220

Virginia894,8001097,37323472,628495,8265

* Убыль.

Исходя из этих фактов, можно сделать вывод, что в двух штатах, где рабство сократилось, прирост белого населения составил 55 и 56 процентов, превысив средний показатель прироста по всей стране. В то же время во всех остальных штатах, где рабство увеличилось, ни один из них не достиг среднего национального показателя прироста, а в одном из них (в Южной Каролине) прирост составляет менее четверти от национального среднего.

Что касается Южной Каролины, поразителен тот факт, что при наличии у нее сейчас почти в четыре раза большего числа рабов, чем в 1790 году, все ее население (включая рабов и всех остальных) не составляет и трех третей от того, что было тогда, а свободное население превышает показатели 1790 года лишь немногим более чем в два раза. Другими словами, в то время как за семьдесят лет ее рабовладельческое население увеличилось вчетверо, свободное население увеличилось лишь немногим более чем вдвое.

Эти факты преподают свой собственный урок; но они заставляют всех, кто дорожит Союзом и миром в стране, задуматься о том, насколько они связаны с бедами нуллификации и сецессии, которые терзают нас уже тридцать лет и вылились теперь в ужасное восстание!

Философствующий банкрот.

Великий финансовый шторм, прокатившийся по нашей стране и Европе «осенью 1857 года» и потопивший столь многие крупные и с виду надежные судна, не побрезговал перевернуть и пустить ко дну немало суденышек поменьше; в том числе и мое собственное. Она была не столь тяжело гружена (если продолжить на минуту морскую метафору), как некоторые из тех, что затонули вокруг нее; но поскольку на ней было все мое достояние, поначалу это выглядело делом жизни и смерти, особенно последней. Какое-то время царили ужас и путаница; но по мере того как обломки рассеивались, я вскоре обнаружил, что у меня по крайней мере останется утешение: другие не пострадают из-за моих несчастий; это бедствие, если таковым оно являлось, не затронет никого, кроме меня самого. Мой собственный опыт и наблюдения за окружающими вполне естественно привели меня к размышлениям о превратностях судьбы, и поскольку ни одна страница подлинного опыта не может считаться совершенно бесполезной, описать свой собственный будет не во вред. Хотя через превратности судьбы прошли многие, писать о них, судя по всему, доводилось немногим — за исключением пасторов, то есть слоя людей, которые, каковы бы ни были их прочие беды, в нынешнюю эпоху бронхитов и разборчивых приходов обычно избавлены от испытаний подобного рода.

Епископ Батлер в одной из своих проповедей о человеческой природе упоминает некое философское течения, представляющее, полагаю, «систему эгоизма», одна из идей которого заключается в том, что людям свойственно испытывать удовольствие при известии о чужих несчастных случаях. Ларошфуко выражает ту же мысль как собственную. Выражаясь прямо, это учение выглядит мрачным и бездушным; но, вероятно, под этим подразумевается лишь нечто более утонченное, чем общая поговорка «Беда не приходит одна», а именно то, что добрые и благожелательные люди, сами оказавшись во власти несчастья, не могут не чувствовать некоторого облегчения своим скорбям при мысли о том, что у других испытания столь же велики и что все они лишь разделяют общую, хотя и горькую участь. Если в подобных размышлениях действительно есть утешение, история предоставляет нам множество ярких примеров, и, что касается крутых перемен в мирском положении, князь и плебей, император и изгнанник часто оказывались на время на одной ступени.

Колесо фортуны в своем вращении обычно производит перемены двух родов: либо возвышает ничтожных, либо низвергает великих. В более редких случаях, не удовлетворяясь тем, что подвергает человека лишь одному повороту, оно дарует ему пользу более разнообразного опыта. Оно возносит деревенского паренька к богатству и власти, а затем возвращает его к родным полям, чистый воздух которых оказывается не менее целебным, чем знойная атмосфера бального зала или предвыборного собрания; либо же оно может пронести волну революции над целым королевством, изгнав принца скитаться странником, а то и школьным учителем в далеких краях, где ему приходится бороться с нищетой или кредиторами, а затем на отступающей волне снова благополучно высадить его на трон. Впрочем, частые революции научили принцев уму-разуму в этом отношении. Большинство из них теперь, похоже, неплохо устроились в чужих странах, вне досягаемости случайностей в своих собственных, и если им дают время спасти свои жизни, обычно оказывается, что они «сокровища» там, где по крайней мере воры новой династии не смогут «подкопаться и украсть». Совсем недавний пример являет нам его величество Фаустин I, который, несмотря на всю свою уверенность в любви подданных, предпочел, судя по всему, взять Банк Англии в качестве залога.

Первая французская революция, пожалуй, дает столь же яркие примеры перемен в мирском положении, как и любая другая эпоха, и среди тех, кого она затронула на время, немногие были столь примечательны, как два человека, которых она забросила к нашим берегам: Талейран и Шатобриан. Во время пребывания первого в Филадельфии он, судя по всему, в какой-то момент находился в крайней нищете. Мы читаем о том, как он закладывал часы и мелочи, чтобы обеспечить себя и своего спутника едой; о какой-либо заботе об одежде, помимо выцветших нарядов, которые они в то время носили, по-видимому, не было и речи. Если бы кто-то, встретивший тогда нуждающегося иностранца, шествовавшего по широким улицам этого почтенного города, предсказал, что через несколько лет на этого потрепанного француза будут смотреть как на лидера европейской дипломатии, его с полным правом сочли бы подходящим пациентом для одного из прекрасных приютов этого города. Но прошло всего несколько лет — и это изменение действительно произошло, сделав его могущественным и обладателем миллионов; к несчастью для репутации аббата, большая часть этих миллионов была платой за коррупцию.

Шатобриан с чувством рассказывает о тех страданиях, которые они с компаньоном испытали в Лондоне примерно в тот же период. Поселившись на мрачном чердаке, они одно время были вынуждены экономить еду почти так же строго, как жители осажденного города. Он рассказывает, как часами бродил по улицам, совершенно не зная, что делать, проходя мимо величественных особняков и групп цветущих английских детей, а затем возвращаясь поздно ночью на свою мансарду, где его компаньон, «дрожа от холода», поднимался с бедно убранной постели, чтобы отворить ему дверь. Он поразительно контрастирует свое тогдашнее положение с тем, как он въезжал в Лондон двадцать лет спустя в качестве посла Франции в карете-четверке через города, власти которых выходили приветствовать его с привычной помпой; и как он, находясь в Лондоне, давал пышные балы в одном из величественных особняков, возможно, причисляя к своим гостям кого-то из тех цветущих детей, мимо которых он некогда проходил, а ныне превратившихся в пышные и великолепные цветы аристократии. Это, конечно, редкие примеры; но они учат тому, что за самым блестящим настоящим может скрываться мрачнейшее прошлое; что всегда есть основания для надежды и что капризы фортуны, если не смотреть на них свысока, достаточно загадочны.

Человеку, постигнутому превратностями судьбы, не нужно далеко ходить, чтобы увидеть: в этой жизни система компенсаций применяется довольно повсеместно. Бросьте его на произвол судьбы почти без доллара в кармане; пусть он пройдет, почти нищим, по тем же улицам, по которым некогда ступал богачом, — и было бы праздным утверждать, что его едва не сокрушит сила горьких воспоминаний. В какой степени прежние дни были счастливыми, в такой эти окажутся несчастными. Как верно заметил Данте, память о прежних радостях не только не приносит облегчения несчастным, но лишь отравляет настоящее, поскольку они чувствуют, что эти радости ушли навсегда. Но если его участь не являет собой необычайное бедствие, то по мере того, как время притупляет самое острое жало скорби, он должен быть лишен как философии, так и религии, если не чувствует, что у жизни при наличии лишь самого необходимого все же остается много радостей. Несомненно верно то, что стиль жизни человека не имеет большого значения для суммы его счастья, хотя это сказано без всякого желания принизить даже жизненные излишества. Вопреки мнению о том, что самые лучшие городские дома излучают наибольший уют, я думаю, что все обстоит как раз наоборот. Никакие жилища не выглядят уютнее многих простых двухэтажных домов во всех наших городах; никакие дети не резвятся веселее тех, что играют у их дверей; никакие отцы не проявляют больше мужества, чем те, что отважно борются за их содержание. Можно было бы предположить, что Стаффорд-хаус с его богатством картин и мебели, а также прекрасными видами на Гайд-парк должен содержать многое, что добавляет радости его владельцам, однако сумма счастья, испытываемая этой знатной семьей, вероятно, увеличилась от всего этого весьма незначительно. Я полагаю, что дворцам «со стороны» завидуют больше, чем ими наслаждаются сами владельцы. Пропорционально числу тех и других, в этих роскошных домах случается, пожалуй, куда больше страшных трагедий, набрасывающих неизгладимую тень на целые семьи, чем в домах попроще. Наша Пятая авеню при всей своей грандиозности — одна из самых мрачных на вид улиц в мире, как обычно отмечают приезжие. Но поскольку любые проповеди тщетны против любого одолевающего греха, точно так же все разговоры на свете мало помогут убедить людей в том, что счастье кроется не во внешних атрибутах. Одно поколение мало чему учится в этом отношении у своих предшественников; судя по всему, задумывалось так, чтобы каждый приобретал собственный опыт. Заблаговременные нравоучения — дело неблагодарное; но утешает мысль о том, что когда у нас отбирают многое из того, что считалось незаменимым, у нас все же остается то, что способно приносить нам счастье.

Легко вспомнить случаи, когда казалось, будто невзгоды поистине необходимы, чтобы выявить в человеке благороднейшие качества и позволить ему подать пример, способный утешить и воодушевить тех, кто бредет по порой нелегкой тропе долга. Отрывки из дневника Скотта, написанные в последние и самые трудные годы его жизни, для многих представляют куда более глубокий интерес, чем самые блестящие страницы его романов. В наши дни «компромисса», который слишком часто кажется излюбленным термином для вечного прощания со всеми прежними обязательствами — сколь бы справедливыми они ни были и какую бы удачу ни готовило будущее должнику, — освежающе читать это свидетельство безупречной честности и долгой жертвенности. Хотя в его случае это было доведено до точки, выходящей за рамки строжайших требований чести, поскольку подорвало его здоровье, пример этот благороден и укрепляет дух. С другой стороны, можно сказать, что Скотт обладал «волшебной палочкой» и поступил правильно, попытавшись совершить то, что для других людей было бы невозможным. Карлейль, если я правильно помню его статью, отчасти объясняет поведение Скотта мирской гордостью и считает, что тому следовало сразу признать свою крупную ошибку, ввергшую других в его разорение, и отказаться от чудовищной борьбы за то, чтобы продолжать нести столь тяжкий груз. Это своеобразный взгляд на вещи, и человек с понятием о чести, как у Скотта, никогда бы не счел его удовлетворительным. Жизни Скотта и Шарлотты Бронте стоят больше, чем их романы, в конце концов.

Одна из второстепенных бед от потери состояния, как мне кажется, преувеличена: речь идет о мнении, будто светские знакомые часто пренебрегают потерпевшими крах людьми, а порой и вовсе перестают с ними здороваться; с этим связана и другая идея о том, что так называемое «модное общество» по определению более бездушно, чем любое другое. К чести человеческой природы, я рад верить, что первое не соответствует действительности, да и второе не слишком разумно. В каждом городе есть прослойка людей — богатых или нет, как придется, — которые, живя ради одного лишь эгоистичного удовольствия, увиваются за теми, кто может его предоставить, и порой бывают достаточно грубы, чтобы пренебрегать теми, кто не может. Каждый должен сам для себя решить, столь ли уж желанно общество подобных лиц и стоит ли сильно горевать об их утрате. Люди, которые, будучи сами богатыми, вели себя надменно с другими, пожалуй, сильнее прочих замечают разницу, когда их постигают несчастья. То, что называют модным обществом, обычно включает в себя изрядную долю образованности и изысканности того или иного города; наряду с долей фальши и никчемности в нем немало прочного и истинного. Разумеется, более тонкие и нежные движения нашей души, побуждающие нас сочувствовать несчастным, отчасти являются результатом воспитания, и мы вполне естественно ожидали бы встретить их скорее в высших слоях общества, чем в низших. В простой жизни кроется огромное количество неподдельной милосердия, и бедняки любого города получают значительную часть поддержки от тех, кто и сам лишь умеренно обласкан мирскими благами; однако иной благонамеренный человек невольно отпустит реплику, которая ранит ваши чувства и заставит чувствовать себя неуютно еще много часов спустя, тогда как человек с более тонко воспитанным восприятием и сочувствием избавил бы вас от этого удара. Некоторое состояние абсолютно необходимо тем, кто желает вращаться в кругу любителей светской жизни, и те, у кого нет этого достатка, не могут позволить себе предаваться столь дорогому образу жизни; но если о них забывают, то не потому, что люди хотят ими пренебречь, а потому, что люди естественным образом забывают тех, с кем не имеют привычки часто встречаться. Разве старики — даже будь они богаты — не могли бы сказать, что о них забыли все, за исключением самых близких родственников? О них забывают потому, что в суете и буре жизни все быстро забывается. Умерших, которых любили и почитали при жизни, сравнительно быстро забывают за пределами их семей и узкого круга близких. Это объясняется не столько бездушием людей, сколько тем фактом, что их умы заняты людьми и вещами, которые они видят каждый день вокруг себя, и это, вероятно, в равной степени свойственно как беднякам, так и богачам; однако вошло в некий обычай говорить о бессердечности общества. Скорее это проистекает из несовершенства нашей природы. Потеря состояния делает нас более чувствительными, и мы склонны воображать пренебрежение там, где его никто не замышлял; однако мы можем быть вполне уверены, что лучшие мужчины и женщины из высшего общества не делают деньги мерилом своего отношения к окружающим.

Люди порой легкомысленно и поспешно говорят о постигших других невзгодах как о сущих пустяках по сравнению с потерей друзей. Я считаю таких людей неправыми и полагаю, что для многих — причем вовсе не обязательно людей сугубо эгоистичных и ограниченных — утрата состояния может обернуться большей и более долгой скорбью, чем утрата дорогих друзей; более того, крупное потрясение, такое как падение из процветания в абсолютную нищету (а подобных примеров можно привести немало), пожалуй, является тяжелейшим испытанием, коему может подвергнуться человек. Пусть каждый вспомнит известные ему случаи разрыва самых нежных уязвленных связей — и за исключением тех редких случаев, с которыми нам порой доводится сталкиваться, когда люди чахнут и идут за любимым существом в могилу, разве мы не видим, как сокрушительное горе постепенно перетихает в более кроткую печаль и, как и было задумано милосердным провидением, другие заботы заполняют пустоту, и пусть не до конца исцеляя ее, все же открывают иные источники счастья? Так случается с самыми лучшими и нежными существами на земле. Ушедший не забыт, и оставшиеся в живых не перестали о нем скорбеть; но их чувства теперь привязываются к оставшимся членам круга с большей нежностью, чем прежде. Иначе обстоит дело при таком потрясении, какое вообразил я и какое многие из нас видели. Когда вследствие краха какого-нибудь крупного банка или «Трастово-страхового общества», считавшегося абсолютно незыблемым, состояние утонченных дам, издавна привыкших к роскоши, оказывается смытым дотла; когда нет родственников, способных или желающих оказать существенную помощь, и дочерям приходится искать работу, которая дала бы им самим и стареющей матери скудный прожиточный минимум — при всей моей склонности переносить трудности стойко и философски, я утверждаю, что человеческую природу вряд ли можно подвергнуть более тяжкому испытанию. Мужчинам приходится сравнительно легко; но в каждом крупном городе находятся примеры того, как некогда богатые дамы оказываются низведены до некоторого рода благородного нищенства, от коего мужчина отшатнулся бы, но избежать которого женщины не всегда в силах. Вообразите горечь такой жизни: постоянную память о счастливых днях в контрасте с нынешним положением, не сулящим никаких перспектив на улучшение; остроту нынешней скорби, усиленную воспитанием и изысканностью; необходимость не просто экономии (ведь большинство из нас переносит ее изрядную долю довольно бодро), но трудность добывания при помощи строгой экономии приличных условий для жизни — и скажите мне, как сказали бы мне те, кто никогда не подвергался подобным испытаниям: эгоистично ли и меркантильно сравнивать эту длящуюся скорбь с великим предписанием смерти и разлуки, долю каковой разделяют со всеми? Увы, такие люди обычно не попадают в поле зрения благотворительных обществ; но они не менее заслуживают участия и подвергаются испытаниям, ничуть не менее суровым, чем те, чья участь всегда состояла в нищете.

Признав, что при определенных обстоятельствах потеря имущества может вызывать столь глубокую и долгую скорбь, что ее можно сравнить даже с утратой дорогих друзей, я замечу с другой стороны, что часто случаются обстоятельства, когда между этими двумя золами вовсе невозможно проводить параллели. Мы порой слышим о жутких катастрофах на море, когда гибнут целые семьи; когда, как на судне «Австрия», единственным выбором остается способ смерти: на горящем корабле или под холодными темными волнами. Какой опыт в жизни любого человека может быть ужаснее того, который заставил этого отца бросать ребенка за ребенком в море вовсе не в надежде на спасение, а лишь для того, чтобы продлить на несколько мгновений жизнь, которую уже невозможно было вынести на пылающей палубе? Иной, но едва ли менее мучительный случай — крушение надежд в отцовской груди, как при гибели сыновей Галлама. Промышленность способна восстановить обломки состояния, но надежды и привязанности, сосредоточенные здесь, приходится отложить в сторону навсегда.

Много ли среди нас найдется тех, кто в конце концов пожелал бы для себя непрерывной полосы процветания? Талантливые и достойные люди бывали сокрушены и сведены в могилу железной рукой нищеты; но на одного такого, вероятно, приходятся десятки тех, кто прошел по жизни с так и не раскрывшимися до конца силами и талантами — просто потому, что легкие жизненные обстоятельства никогда не требовали от них великих напряжений. Здесь остается в стороне прослойка людей, коих в нашей стране, пожалуй, больше, чем в любой другой: чад фортуны, стремглав бросившихся навстречу гибели и нашедших раннюю и бесславную смерть, хотя, будучи вынуждены трудиться, они по крайней мере проявили бы себя в жизни вполне прилично. Некоторые из самых страшных сцен смерти в истории принадлежат людям, у которых было мало земных испытаний: богачам, сотворившим себе погибель собственными руками и проведшим половину жизни в попытках погубить молодых и невинных представителей противоположного пола. Если Чаттертон и Отвей — печальные примеры гения, сломленного и сокрушенного невзгодами, то Бекфорд и многие другие показывают, как чересчур щедрые дары фортуны извращают талант и делают его обладателя много хуже просто бесполезного члена общества.

Всемирное чествование Бернса, вероятно, заставило многих скромных людей задуматься о том, скольким великим умам пришлось пройти через это горнило нищеты. До чего же безупречно в некоторых случаях душа и интеллект человека словно отделялись от самого этого человека! И впрямь кажется чудом, что семьдесят лет назад этот человек нуждался и терзался страхами за семью, которую оставлял после себя, тогда как ныне так много сотен тысяч людей готовы чуть ли не молиться на него. Как многие завидуют славе! И как гордятся поколения спустя те люди, которые могут проследить свое происхождение от того, кто при жизни, возможно, сносил все тяготы и неудобства бедности! Поэт, казалось, знал, что после ухода из мира его станут ценить выше, чем при жизни; но действительно ли эта мысль приносила ему большое утешение, или он предпочел бы — если бы это было возможно — пожертвовать более процветающим настоящим ради великой посмертной славы? Сколько великих людей годами томились в темницах — как томится в них кое-кто и поныне. Сколько людей перенесли годы телесных недугов. Сколько умерло как раз тогда, когда они казались готовыми вкусить плоды многолетних трудов и приготовлений. Эти размышления настраивают нас на примирение со сравнительно скромной участью, ибо любые великие испытания уменьшают нашу излишнюю привязанность к жизни.

Наконец, мне приходит на ум, что очень немногие люди теряют состояния, не растрачивая слишком много времени на бесплодные сожаления о том, что они лишились их именно таким образом. Стоило им только избежать этой или вон той конкретной инвестиции, и все было бы прекрасно. Это чепуха. Несомненно, огромное количество денег проматывается глупейшим образом, однако, не будучи фаталистом, я не верю, что вся забота и предусмотрительность на свете существенно изменят великий библейский закон, согласно которому земные богатства часто отращивают крылья и улетают прочь. В сфере бизнеса наблюдается слишком много безрассудства, слишком много того, что именуют «экспансией»; но в нашей стране никогда не наступит время, когда из поколения в поколение одна и та же семья будет продолжать двигаться по пути успеха. Великие состояния по-прежнему будут таять, и самые хитроумные максимы тех, кто их сколотил, порой будут давать сбой. В отношении мирского добра нельзя считать ничто достоверным, кроме того факта, что трудолюбие, хорошие принципы и средние способности в конечном итоге всегда обеспечат достаток; однако богатство по-прежнему останется призом, на который могут рассчитывать лишь немногие.

Я попытался припомнить несколько размышлений, способных утешить человека в беде, памятуя о том, что увядающее состояние может возродиться, что многие благороднейшие люди страдали от тех же лишений и помня о том, насколько легче эта форма страданий обычно переносится по сравнению с некоторыми другими, которые Провидение порой считает нужным ниспослать на нас. Сколь бы избитым это ни казалось, я не могу не поддержать мысль о том, насколько неизмеримо возросла бы сумма человеческого счастья, если бы люди научились выше ценить имеющиеся у них блага. Тем из нас, кто живет в умеренных условиях, куда проще завидовать богатым соседям, чем с благодарностью думать о собственной счастливой доле на фоне многих тысяч более нуждающихся братьев. Мы наслаждаемся столькими благами, что перестаем их замечать. Мы редко задумываемся о своем здоровье до тех пор, пока несколько дней болезни не напомнят нам о благе, которым мы пользовались столь неосознанно. В самые мрачные дни великого кризиса из Индии каждую неделю приходили сообщения о том, что утонченных и изнеженных английских мужчин и женщин зверски режут или обрекают на омерзительные ужасы затяжной осады. Каким раем показалась бы этим беднягам самая скромная отечественная хижина, хотя кое-кто из них привык к «величественным особням».

Как прекрасно выразил это чувство благодарности за обычные жизненные блага Эмиль Сувестр — один из чистейших и благороднейших писателей нашего времени, чья ранняя история являет пример того, как великие препятствия и испытания были благородно встречены и преодолены!

«Если все, что у нас осталось — это горсть сухой земли, разве мы не можем заставить ее цвести теми маленькими радостями, которые мы сейчас топчем ногами? Ах, если на то воля Божья, пусть мой труд станет еще тяжелее, дом — менее уютным, стол — более скудным; пусть я даже надену рабочую блузу — я стерплю все это охотно и бодро, лишь бы видеть счастливыми любимые лица вокруг, лишь бы упиваться их улыбками и укрепляться их радостью. О священное довольство бедностью! Твое присутствие я призываю. Даруй мне радостную беззаботность моей жены, свободный, безудержный смех моих детей и забери взамен, если потребуется, все, что у меня еще осталось».

Записки Молли О'Молли.

№ III.

Когда Догберри привел Конрада к Леонато, единственным оскорблением, в отношении которого у него, судя по всему, было ясное представление, оказалось оскорбление, направленное лично против него: «Кроме того, сэр, вот этот истец, нарушитель порядка, назвал меня ослом. Умоляю вас, учтите это при вынесении ему наказания». Шекспир этим «одним штрихом человечности» сделал Догберри родным для всего мира. Пройти сквозь строй компании, каждого из членов которой вы назвали ослом, было бы ужаснейшим из наказаний; каким бы ни было изначальное преступление, именно это окажется тем, что запомнится в вашем наказании сильнее всего. Не думаю, что можно было бы поверить хоть чему-то доброму в человеке, наградившем вас этим эпитетом; наоборот, по слухам, длинные уши оказались бы хуже знаменитой «дьявольской трубы» для сбора и искажения малейших шепотков зла против того, кто их вырастил или обнаружил торчащими из-под наброшенной львиной шкуры. Музыка Аполлона после получения «чудесного уха» вряд ли казалась Мидасу слаще.

Но целью введения в повествование Догберри было для меня не чтение диссертации об этом величайшем из оскорблений, а иллюстрация нашего эгоизма. Наше терпение способно вынести великие преступления против других, но как же оно рушится при малейшем оскорблении нас самих! Теперь я не собираюсь клеймить эгоизм; с тем же успехом я мог бы взяться клеймить гравитацию. В лучших из нас кроется подводное течение эгоизма; в самом деле, эгоизм и альтруизм — понятия взаимообратимые; последнее есть высшая форма первого, подобно тому как верхнее течения океана — это всего лишь поднявшееся к поверхности нижнее течение.

Святой Иаков говорит: «Любовь к деньгам есть корень всех зол». Я не совсем готов с ним согласиться; это крупный сук, едва ли не ствол; но корнем, по-моему, является эгоизм. Вы же знаете, Ганеман считал все болезни лишь разновидностью одной-единственной болезни — псоры. Каковы бы ни были изъяны его теории, единая нравственная болезнь — вовсе не зуд в руках. Это лишь модификация эгоизма, который отнюдь не ограничивается кожными покровами.

Однако ту форму, которую он якобы принимает в организме янки, мы уже назвали плебейской. Это предположение может оказаться верным. Разве мы не острее всего чувствуем наши национальные беды, толчки великого национального землетрясения, когда оно вызывает сдвиг в глубине кармана? Если чувства Дяди Сэма, как принято считать, представляют собой лишь концентрат мыслей большинства, то разве его стенания по поводу сбежавшего Юга, сменившего имя без его согласия, не уподобляются плачу Шейлока: «Дочь моя! О, мои дукаты!»? Хотя это не совсем связано с данной ветвью эгоизма, говоря о наших национальных трудностях, я могу упомянуть то, что меня сильно поразило: говорят, будто на возвышенности, откуда столь стремительно бежали зрители битвы при Булл-Ране, были обнаружены бутерброды и бутылки с вином; и что эти закуски буквально устилали дорогу на Вашингтон. Отсюда можно сделать вывод, что «сегодняшний обед» не только «охватывает больший угол зрения, чем вчерашняя революция», но и превосходит таковой угол для революции сегодняшней. Если бы кто-то вообще смог когда-нибудь забыть личные радости и комфорт, то сделать это, пожалуй, стоило бы при виде поля битвы нашей нации — поля битвы нашей собственной нации. Но простому рядовому члену общества, чье дело — практиковать, а не проповедовать, не пристало критиковать. Разве достопочтенные члены не являются представителями народа; и когда они получают ободрение и подкрепление, разве не получают их через них «дорогие соотечественники»? Кроме того, они могли так неохотно бросить вино и бутерброды потому, что им претило оставлять их «на помощь и утешение врагу». Всегда найдутся завистливые люди, поносящие тех, кто выше их; пешки на мировой шахматной доске, они гордятся собственным прямым ходом; но стоит им прорваться к самому дальнему ряду, как быстро они меняют этот путь на «хитроумную тактику коня» или перепрыгивают через принципы ферзем, ладьей или слоном! Горе бедной пешке на их пути.

Как же я перепрыгиваю с темы на тему! Какая связь может существовать между членами Конгресса и коварной политикой или перепрыгиванием через принципы? Тем не менее должна была существовать цепочка ассоциаций, сбивших меня с толку; несомненно, она носила чисто случайный характер. Что ж, оставим это; будь я даже жалкой пешкой, я всего лишь отступил в сторону, чтобы сцапать идею.

Но вернемся к янки. Форма, принимаемая эгоизмом в его системе, отнюдь не сводится к изоляционизму в самой жесткой степени. Вы помните историю о гробнице Розенкрейцера с ее вечно горевшей лампадой, которую охраняла статуя в доспехах и с дубинкой в руке; эта статуя при входе человека, случайно обнаружившего усыпальницу, поднялась, при его приближении занесла дубинку и разнесла лампаду вдребезги, оставив чужака в темноте. При осмотре под полом обнаружились пружины, соединенные с механизмами внутри статуи. Розенкрейцер хотел таким образом дать понять миру, что он заново изобрел вечно горевшие лампады древних, но позаботился о том, чтобы мир не извлек пользы из этой информации. Если бы те лампады изобрел заново янки, он бы оформил патент, а какой-нибудь другой янки усовершенствовал бы его изобретение и запатентовал вариант с гарантией горения «вечно и еще один день». Вероятно, они сгребли бы таким образом уйму «злато» — возможно, это и было бы их главной целью; но мир при этом извлек бы пользу. Все это, конечно, эгоизм, но эгоизм эксклюзивный приносит миру пользу.

[К слову о злате, мне начинает понятно, почему тех, кто лишился всего до нитки, называют «очищенными» (cleaned out). Но это лишь к слову (par parenthèse).]

Однако эксклюзивность свойственна не одним лишь розенкрейцерам; ее с избытком хватает даже в религиозных сектах этой просвещенной эпохи; чересчур часто слышится: «Господи, благослови меня и мою секту»; «Господи, благослови нас, и больше никого». Существуют самозваные горные вершины, которые выжали бы все милосердие и благодать, приносимые ветрами из великого океана Любви, так что дальше они несли бы лишь раскаленные, сухие ветры гнева. Но я рад, что это невозможно; что в моральном мире нет никаких Анд, никаких безводных пустынь.

Боюсь, я не слишком тесно придерживался текста, предоставленного мне тупоголовым, косноязычным Догберри.

Позвольте мне сжать в заключительные фразы несколько общих замечаний.... Те озера, что не имеют стока, становятся солоными и горькими; всем нам известны тоска и горечь тех душ, которые принимают много благодеяний, не излучая ни одного; лучше истощить свою душу ради других, чем превратиться в Мертвое море.... Черный цвет, поглощающий все лучи и не отражающий ни одного, — аномалия в природе; это верно, но лишь один земной характер отразил все лучи доброты, не поглощая ни одного, делая обычный свет «богатым, как цветущая лилия»; тем не менее каждый человек может отразить по меньшей мере один луч, чтобы радовать землю.... Не обязательно, даже в холодной атмосфере этого мира, становиться ограниченно эгоистичным; холод расширяет благородные натуры так же, как и воду.... Наконец...

Ваша МОЛЛИ О'МОЛЛИ.

№ IV.

Старая форель достаточно умна, чтобы держаться подальше от рыбацкого крючка; белка никогда не раскалывает пустой орех; ворона быстро усваивает безвредность пугала. Но человека, хотя он мог двадцать раз сорваться с крючка, терпеливый рыболов в конце концов ловит. Он вечно раскалывает пустую скорлупу, а затем восклицает: «Суета сует, всё суета». От этого крика его могли бы избавить, если бы он усвоил урок белки, которая взвешивает свои орехи и выбрасывает легкую, полупустую скорлупу.... И существуют пугала, безвредность которых человеческое двуногое не усваивает за всю жизнь. Долго ли прошло времени с тех пор, как то рогатое, раздвоенное чудовище, которое монахи сделали из пана-теоса и назвали Дьяволом, было предметом страха? Как «настоящий, подлинный, без ошибки» (с позволения сказать) должно быть смеялся над собственным изваянием! Затем есть еще Мрачная Смерть, порождение Темных веков, ибо ни в какую просвещенную эпоху этот ужас не мог бы даже зародиться. В отличие от прочих, против него не помогает никакое изгнание нечистой силы.... Словно душа, готовящаяся отправиться в туманное море Вечности, после того как все огни и очертания любимого берега стали неразличимы, должна быть отвязана от своих швартовов этим призраком. Мысль о том, что «Смерть приходит, чтобы освободить нас», вряд ли заставила бы нас «встретить ее бодро, как нашего истинного друга», будь это ее истинным обличьем. Но будь я склонна перечислять наши пугала, список был бы неполным; так как их, несомненно, немало, распознать которые в качестве таковых у меня не хватает проницательности.

Обманщики — это не только те, кто играет на наших страхах. Существуют обманщики, которые играют на наших надеждах. Их уподобляли пузырям, которые танцуют на волне, лопаются и исчезают. Слишком часто они подобны бомбам, которые при взрыве сеют разрушение вокруг. Их также называли воздушными замками, chateaux en Espagne, «пустыми созданиями из снов». Пустое создание из снов строится из «воздушного ничто»; но люди строят на основе желания сооружения, возносящиеся до небес, вкладывают в них реальный, прочный материал, и когда они рушатся, а рухнуть они должны — я не стану пытаться передать всю полноту опустошения, что они оставляют после себя, то выжженное место, в которое они превращают сердце, дабы вы не подумали, что я сама себя так обманула; ибо это поистине самообман; и это самое глубоко человеческое свойство. Ни рыба, ни рептилия, ни птица, ни зверь; ни одно создание — ползающее, плавающее, летающее или ходящее, кроме человека, не обманывает себя самого. Выражение «Человек был создан, чтобы горевать» я бы изменила на: человек был создан, чтобы быть обманутым. Лучше быть доверчивым в высшей степени, чем «хитрым плутом», ибо обманутыми мы все равно будем. Лучше попасться сразу, чем разрывать жабры, двадцать раз срываясь с крючка, чтобы в конце концов все равно быть пойманным. Лучше шагать прямо в сеть, чем утомлять себя приближением к ней окольным путем. Один житель Новой Шотландии как-то поддразнил жителя Новой Англии по поводу знаменитых деревянных окороков. «Даа, — последовал ответ, — и говорят, что один из вас на самом деле съел один и не заметил разницы». Что ж, лучше проглотить наши обманы, как житель Новой Шотландии — окорок коннектикутского посола, не заметив ничего особенного в их вкусе, чем обнаружить свою ошибку при первом же разрезе или распиле. Кстати, селитра сейчас так необходима для других целей, что, вероятно, окорока вирджинского посола будут иметь уже не столь изысканный вкус, как прежде.

Но, к слову: вы не согласны с некоторыми из этих замечаний? У вас уже зубы прорезались, не так ли? Возможно, вы забыли ту поездку в вагоне поезда, когда вы «ловко» прошли мимо денди в кричащем жилете и с позолоченными безделушками и заняли место рядом с «простым прямолинейным человеком» в табачном костюме; и после того, как он вышел на первой станции, а кондуктор подошел к вам и потребовал: «Ваш билет, сэр!», вы, вероятно, забыли, как, шаря по карманам в его поисках, вы нашли его, но не портмоне. Вы, пожалуй, занесли в свою мысленную записную книжку под рубрикой «Внешность» правило не поддаваться на обман простой прямолинейности и табачного цвета. Тут вы ошиблись; ваш хваленый разум бессилен в обнаружении обманов; классифицировать их невозможно. К тому же мы подвергаемся еще большей опасности быть обманутыми другим родом внешности.

В материальных вещах мы вынуждены признать, что самое надежное — это то, что меньше всего претендует на эффектность. Звезда, по которой мореплаватель вел суда веками, — это вовсе не «яркая особенная звезда»; игла его компаса изготовлена из неблагородного металла (хотя в переносном смысле золото весьма магнитно). Внутреннее находится в таком отношении к внешнему, что внутренние чувства названы по внешним; мы медленно осознаем, что и все объекты внешних чувств — лишь прообразы внутренних. Вы видите, как мне пришлось позаимствовать терминологию из внешнего лексикона. Я излагаю эту мысль в туманности, уповая на то, что вы ее кристаллизуете. Если бы мы в переносном смысле выбирали путеводную звезду, это была бы комета, до того мы падки на блеск и показуху. Великую истину — даже если бы ее рождение возвестили ангелы и звезда сошла со своей орбиты, чтобы остановиться над колыбелью, — мы бы отвергли, будь эта колыбель яслями; если бы она не облеклась в «помпу и церемониал» королевской власти, даже твори она чудеса, мы бы закричали: Прочь ее. Прошло восемь сотен лет, но они не полностью преобразили или пресуществили мир; мы все еще готовы отвергнуть истинное и поддаться обману ложного. Может пройти еще более восемнадцати сотен шестьдесят второго года, прежде чем колокола, которые «провожают старое и встречают новое», «вызвонят ложное и призовут истинное». Тогда прощай, обман.

Да, весьма вероятно, что задолго до того, как обман канет в лету, мы с вами — я хотела сказать: окажемся в узком доме, но предпочитаю выражение Карлайла — «растворимся в бесконечном пространстве». Я предпочитаю его по той же причине, по которой один из персонажей Туда радовался тому, что «Небеса беспредельны». Это была та самая дама, которую врач объявил «умирающей по дюймам». «Только подумайте, — воскликнул ошеломленный муж, — как долго она будет умирать!» Полагаю, бедняге казалось, что Мрачная Смерть держит в своих скелетоподобных пальцах вместо песочных часов часы на двадцать лет.

Чтобы песок его часов ни для вас, женатых или холостых, не бежал слишком быстро и не слишком медленно, искренне желает

Ваш доброжелатель,

МОЛЛИ О'МОЛЛИ.

Все вместе.

Друзья былые и родные! Печален стих бы был сейчас,

Коль стал бы я вас вопрошать, ввергая в сомненья:

Забыли ль время прежних дней, прекрасных и живых,

Тот добрый старый час, когда мы вместе все резвились.

Крепки тела у нас бывали, и возвышен был наш дух;

Мы не страшились стужи зимней и непогоды грозовой,

Ни зноя, ни путей далёких в тот радостный период,

В ту славную пору, когда мы вместе все резвились.

Отрадно было нам ступать по горному чабрецу,

Сладок был чистый горный воздух, напоенный хвоей,

И всё манило нас; но то было в пору,

В ту добрую пору, когда мы вместе все резвились.

С тех пор блуждал я меж изменчивых климатов,

(Бросаем ветром фортуны, словно перышко),

И доводилось мне встречать редких добрых молодцов;

Но никогда — то время, что знали мы вместе:

Но нет равных тем храбрым сердцам (ибо ныне я взбираюсь

На серые холмы в одиночку или бреду по пустынному вереску),

Что шагали со мной рядом в давнюю пору,

В ту добрую пору, когда мы вместе все резвились.

Давно уж мы расстались в нашу беззаботную юность,

Словно летние птицы, к которым никакой июнь не прилетит; —

Больше не встретиться нам так, как в ту веселую пору,

В ту милую весну, что сияла для всех вместе.

Кто-то — к трудам и грязи лихорадочного города,

А кто-то за дальние моря, а кто-то — о, куда же?

О нет, нам никогда не встретиться так, как в пору,

В ту дорогую старину, когда мы вместе все резвились.

А над чьими-то головами, на ветру и в изморози,

Год за годом травы волнуются и увядают;

Да, мы встретимся! Пройдет совсем немного времени,

И все мы ляжем вместе со сложенными руками.

И если за сферой сомнений и преступлений

Лежат более чистые края — о, направим туда наши шаги;

Дабы, покончив с земными переменами и земным временем,

В благое Божье время мы могли быть все вместе.

Правдивая история.

Один в мире! Один в великом городе Париже, являющемся целым миром! Один, и с едва ли одним ливром в кошельке!

Таковы были мои мысли, когда я отвернулась от ныне опустевшего дома, в котором двадцать два года прожила со своим бедным, расточительным, не умеющим считать деньги отцом. Мой отец обладал поразительными познаниями, особенно в восточной литературе, но в том, что касалось обычных жизненных дел, он был абсолютным ребенком. Поглощенный своими штудиями, он пустил материальные дела на самотек. В результате, когда смерть внезапно скосила его и лишила меня единственного друга и покровителя, выяснилось, что его дела находятся в состоянии нераспутываемой путаницы. Его имущество, включая благородную библиотеку восточной мудрости, на собирание которой ушла вся его жизнь, было описано и распродано за долги, но денег не хватило.

Моя мать умерла, когда я была ребенком, и отец воспитывал меня сам, вливая в мой молодой и жадный ум сокровища знаний, которыми владел. Я была — говорю это без хвастовства — чудом эрудиции; но во всем, что касалось домоводства, а также обычных женских навыков, я была так же невежественна, как и сам мой отец.

Я задерживалась в доме, пока не закончилась распродажа и не была вывезена последняя телега с вещами. Затем я отправилась на жалкий чердак на улице Тампль, где нашла убежище и где намеревалась оставаться до тех пор, пока смогу применением своих талантов пополнить кошелек и раздобыть жилье получше. Здесь я уселась, спокойно оценила свое положение и задалась вопросом, к какой же работе я пригодна.

Никакими традиционными женскими талантами я не обладала. Я не умела ни чертить, ни рисовать; не могла сыграть ни ноты ни на каком инструменте; правда, я умела петь, но ничего не смыслила в науке вокальной музыки; я не знала ни слова по-спаньи, ни по-итальянски, ни по-немецки, ни по-английски; даже с литературой Франции была знакома лишь поверхностно; зато я читала клинописные знаки Вавилона и Персеполиса так же бегло, как вы читаете эту страницу, в то время как санскрит, иврит, арабский, сирийский и халдейский лились с моего языка так же свободно, как детский стишок. Поэтому наставить юных девиц на путь истинный я не надеялась, но в качестве помощницы какого-нибудь ученого мужа или ученого сообщества мои познания, я знала, окажутся бесценными.

Поэтому, полная надежд и с радостным сердцем, я принялась за поиски места.

Услышав, что в восточном отделе Королевской библиотеки собираются проводить какие-то переделки и что требуется помощник библиотекаря для упорядочения и составления нового каталога книг, я сразу же подала заявление о приеме на работу. Меня тщательно проверили на предмет квалификации и высказали крайнее удивление тем уровнем, которого я достигла в этих непривычных для женщин штудиях; но в прошении мне отказали, потому что я — женщина.

Затем я ответила письмом на объявление выдающегося ученого мужа, который собирался приступить к переводу священных вед и нуждался в переписчике. На это я получила следующий ответ:

«МАДМУАЗЕЛЬ: Если ваши познания в санскрите таковы, как вы их описываете, я убежден, что вы мне идеально подошли бы, будь вы молодым человеком. Но я холостяк; в моем доме нет ни одной женщины; следовательно, ваш пол делает невозможным для меня нанять вас в качестве моего переписчика».

Мой пол снова! Обескураженная, но не сломленная, я последовательно обратилась в Азиатское общество, к библиотекарю Института и к трем-четырем частным лицам большей или меньшей известности. От всех я получила один и тот же ответ: вакансия для женщин закрыта.

Между тем те несколько франков, что оставались у меня после смерти отца, таяли один за другим. Женщина, у которой я снимала комнату, стала требовать квартплату. У меня оставалось несколько ненужных предметов одежды. Я сбыла их в ломбард, и это позволило отгонять голод от дверей еще какое-то время. Когда же они все исчезли, что мне было делать?

Я упорствовала в поисках работы. Все было напрасно. Многие люди добавляли оскорбления к суровому отказу на мое прошение, обвиняя меня в самозванстве; ибо кто же слыхал, говорили они, чтобы молодая девушка, подобная мне, была знакома с этими заумными науками! День за днем, неделя за неделей я брела сквозь слякоть и грязь, ибо стояла зима, плаксивая парижская зима, и глухие, узкие улицы (с вонючей канавой посередине и лишенные тротуаров), по которым пролегали мои поиски, находились в ужасном состоянии. И снова и снова во мне возникал вопрос: что же мне делать?

С каждым новым днем, когда по-прежнему не появлялось никаких возможностей, я думала о реке, темно катящей свои воды через сердце города, в чьем молчаливом течении столько бедняг искало убежища от нынешних страданий. Однажды, проходя во время своих скитаний мимо Морга, я увидела тело молодой женщины, извлеченное тем утром из реки и выставленное на всеобщее обозрение для опознания знакомыми. Когда я глядела на ее липовое, отечное лицо, на ее промокшие и рваные одежды, на длинные темные волосы, висевшие сырыми спутанными прядями и свисавшие с края стола, на котором она лежала, сердце мое исполнилось жалости. И все же я напоминали ей завидовала и могла бы последовать ее примеру, если бы не вера в загробную жизнь. Ее тело было свободно от любых земных недугов, но ее бедная душа — где она была?

Но кроме того, если взглянуть на это с чисто человеческой точки зрения, в моей природе живет некая суровая и непреклонная решимость, вроде чувства «никогда не сдавайся», которая побуждает меня надеяться и бороться дальше и заставляет думать, вслед за великим Наполеоном, что самоубийство есть поступок труса, поскольку это попытка бежать от тех бед, которые Бог возложил на нас, вместо того чтобы переносить их с храбрым и стойким упованием на Провидение.

И все же, проходя мимо реки, перекинутой благородными мостами и усеянной бесчисленными баржами, на которых прачки Парижа ведут свой непрерывный труд, постоянно питаясь, спя и обитая в своих плавучих жилищах, я с содроганием думала о том, что, если вскоре не придет помощь, мне придется выбирать между ее безмолвными водами и долгой мучительной смертью от голода.

Правда, в Париже есть много профессий, открытых для женщин, но что мне с того? Разве могла я стоять за прилавком и с беглым языком расписывать достоинства лент и кружев; или склониться над расшитым нарядом модной дамы; или даже, подобно тем бедным прачкам, зарабатывать скудный пропитание тяжким физическим трудом? Я ничего не смыслила в торговле; я ничего не знала о вышивании; и у меня не было ни сил, ни капитала, необходимых для того, чтобы основать заведение blanchicheuse.

Я возвратилась домой в один из вечеров после очередной утомительной ходьбы. Глядя из своего высокого мансардного окна на сверкающий миллионами огней Париж, я сказала себе: «Неужели я должна погибнуть от голода на этих улицах? Неужели я должна умирать с голоду посреди того изобилия, которое могло бы стать моим, если бы не тот факт, что я — женщина? Нет! Я отрекаюсь от своего пола и в подобии самих мужчин добуду у них пропитание, в котором они отказывают женщине».