«Собрание сочинений Уильяма Хэзлитта, том 2: Мемуары Томаса Холкрофта»

19-е. Барри, художник, член Королевской академии, провел с нами вечер. Его разговор, как обычно, был полон восторженных похвал искусству. Он говорит — и, полагаю, думает — очень хорошо о попытках Фанни рисовать; не о ее знаниях или технике, а о ее чувстве характера и красоты. Видел мистера Уилера, направлявшегося в Фулхэм; он был изумлен и обрадован, так как считал меня умершим. Пригласил меня обедать к себе в деревню.

20-е. Получил письмо с просьбой о помощи от человека, подписавшегося Дж. К——, главными чертами которого являются невежество и раболепие. Счел своим долгом отказать в его просьбе. Узнал, что —— намерен читать лекции по праву, в которых будет затронуто политическое управление и будут всячески восхваляться установленные системы этой страны. Выразил боль, которую испытал от того, что человек с такими выдающимися способностями должен играть столь фальшивую роль, столь противоречащую его убеждениям, о которых я, по всей вероятности, могу составить довольно точное мнение из многих бесед, что у меня с ним были. Его суждения были (и, несомненно, остаются, ибо его способности в полном расцвете) столь ясными, его восприятие столь проницательным, а мнения столь решительными, что я не могу представить возможности их столь полного изменения. Читал вслух перевод Драйдена, ода 29, кн. 1 Горация; часть «Макфлекно» и его стихи о молодых государственных деятелях 1680 года.

21-е. У Дебретта говорят, что Пол Бенфилд разорен. Рассказывали, что он отправился в Индию плотником, получил работу строителя, научился искусству заставлять деньги приносить доход и вернулся домой с состоянием в 300 000 фунтов.

22-е. Союз с Ирландией теперь является главной темой политических дискуссий. Правительство, кажется, настроено решительно, а их противники надеются, хотя и слабо, что это положит конец их власти.

23-е. Встретил сэра Ф. Б—— на Бонд-стрит, который напомнил мне о моем обещании; затем Х——, который не захотел меня видеть (это манера таких людей по отношению к тем, кого они считают ниже себя), а после — Ч. Грея, члена парламента, который был менее аристократичен и кивнул мне. Обращение лорда С—— в «Кроникл» и «Пост». Т—— называет его сумасшедшим. Я выразил иное мнение Велду, который согласился и сказал, что в его безумии есть система.

24-е. Снова встретил генерала Х——. Он заговорил со мной, ибо это было не на Бонд-стрит, и его гордость не была встревожена. Такая гордость жалка и вызывает негодование, но негодовать было бы столь же слабо.

25-е. У Дебретта. Генерал Х—— описывал чернокожего вождя Сан-Доминго, Туссена, со слов генерала Мейтленда. Это маленький человек, лет пятидесяти, беззубый, живого нрава и честолюбивый.

26-е. Заходил Уоттс; еще один визит от Тобина, который одолжил мне «Колдуна» в переводе Вейл Вебера. Он и его брат превозносили его как лучшее произведение в мире. Я сказал ему, что считаю автора человеком гениальным, но его книга написана в дурном вкусе, не менее отталкивающем, чем безнравственном, к тому же ей недостает нескольких существенных элементов композиции, таких как выбор темы, развитие фабулы, правдоподобие и т. д. Приходил Этвуд и сказал мне, что исполнители встретили бурными аплодисментами чтение «Старьевщика». Встретил Найта, который должен играть Флорида и который хотел сообщить мне это по секрету, что я отказался слушать. Дибдин, комедиант и автор «Еврея и доктора», был с ним. Он мне нравится, потому что так искренне говорил в похвалу добродетельных принципов своего брата. Они незаконнорожденные сыновья Дибдина, музыкального композитора, чье поведение по отношению к ним весьма предосудительно. Молодой человек сказал, что видел отца так редко, что, имея слабое зрение, не узнал бы его, если бы встретил на улице. Я пригласил его к себе. Новостью у Дебретта был провал попытки союза в ирландском парламенте; и не только там, но и на улицах это было предметом всеобщих разговоров. Все, кого я слышал, радовались. Неаполь, говорят, занят французами. Король бежал с восемью тысячами солдат на Сицилию после того, как двадцать тысяч других сложили оружие перед восемью тысячами французов. Полагаю, суть этого верна.

28-е. Закончил изменения в своей комедии. У Дебретта полно народу. Поведение ирландского парламента в отношении союза — главная тема политических разговоров. Читал критическую статью в «La Decade Philosophique», № 8, год 7-й, о французском переводе «Хью Тревора», содержащую большую похвалу и несколько острых замечаний. Главные пункты последних: что предложенный план не полон [правда], что некоторые диалоги слишком длинны [правда], что моя сатира на профессии необоснованна [ложь], что я недостаточно воплотил свою мораль в действии [опять ложь, за исключением юридической части], что правдоподобию уделено недостаточно внимания [возможно], и что сделать Тревора столь внезапно богатым человеком — это совершенно в стиле романов [правда; заслуживает порицания]. Ниже приведены заключительные замечания: «Несмотря на эти недостатки, в которых можно упрекнуть, как мы видели, многие романы, даже весьма уважаемые, этот, безусловно, заслуживает того, чтобы быть отмеченным за точность наблюдений, правдивость картин и характеров, естественность диалога, точное изображение нравов и нелепостей. Одним словом, это работа мыслителя, человека талантливого, искусного и опытного наблюдателя, друга нравов и добродетели; скажем также, писателя-патриота, смелого защитника священных прав народа, и такие произведения всегда обречены на хороший прием».

29-е. Заходил к Опи; видел портрет дамы в полный рост, превосходный. Известие о втором поражении правительства в Ирландии, 109 против 104 голосов против союза. Питт, отвечая Шеридану во время дебатов по этому вопросу, сказал, что Шеридан, по-видимому, полон решимости оставить последнее слово за собой; на что Шеридан ответил, что он удовлетворен тем, что оставил за собой последний аргумент. Когда Дандас принес опечатанный мешок, содержащий доказательства, которые должны быть изучены, чтобы показать необходимость союза, Шеридан, видя, что в нем мало что есть, в шутку сказал Дандасу: «Признайтесь, есть ли в этом мешке что-нибудь, кроме отчета, который должен представить комитет?». Х——, член парламента, пересказывал это как выдающиеся остроты. Одно было быстрым ответом; другое — саркастическим вопросом, естественно вытекающим из его знания практики людей, находящихся у власти: ничего более. Отправил свою комедию Харрису с письмом. Заходил к Норткоту.

30-е. Позировал мистеру Опи, первый сеанс для моего портрета, предназначенного для полковника Барри. У мистера Г—— есть мой портрет, написанный Опи, который выставлялся в прошлом году, — восхитительная картина и поразительное сходство. Получил письмо от Харриса. Очень хороший сонет в сегодняшнем «Геральде» о зиме. Генерал Х—— сказал мне, что Бернс, написавший памфлет о союзе, цитирует выражение, ставшее пословицей в Ирландии: «Посади ирландца на вертел, и найдется другой ирландец, который будет его крутить».

31-е. Второй сеанс у Опи. Он рассказал анекдот об одном человеке в Корнуолле, который, будучи полупьяным и находясь у страшной пропасти, внезапно упал, но успел ухватиться руками; после чего начал молиться в смятении и ужасе, пока не выбился из сил настолько, что больше не мог держаться, и в конце концов разжал руки; но пролетел едва ли ярд, не долетев до дна пропасти; если бы он упал с нее, то, вероятно, разбился бы вдребезги. Разочарование, должно быть, было странным ощущением. Опи знал этого человека. — С——, художник, рассказал нам о своем путешествии через перевал Мон-Сени, когда дули зимние ветры, характерно называемые итальянцами «Торменто», которые не дают снегу лежать, пока он не скапливается в углублениях, заполняя их и создавая ровную поверхность, опасную для жизни самых опытных проводников. С—— был в Индии, где работал художником у Великого Могола; и был удостоен персидского титула, назначающего его генералом и называющего Королевским соколом войны, хотя он не состоял ни в какой иной должности, кроме как художника; но такие кровожадные титулы там, по его словам, являются единственными почетными знаками отличия, которые жалуются.

Февраль 1-е. Доктор Б—— и —— громко хвалят памфлет доктора Дреннана против Питта. Третий сеанс у Опи. Заходил к Берчу, который считает, что Филлипс получает за картины лучшие цены, чем Кристи. Мистер и миссис Опи, мистер и миссис Перри, Мэриан, мисс Баркли, дочь сэра Роберта, Норткот и сэр Ф—— Б—— вечером. В целом приятная компания.

2-е. Четвертый сеанс у Опи, короткий, только для пальто. Сообщение у Дебретта о резне неаполитанской знати лаццарони. Беседовал с лордом Уикомом о врожденной свирепости ирландцев. Ходят упорные слухи, что Питт спровоцирует серьезную гражданскую войну в этой стране. Читал три акта своей комедии С——. Она все еще способна, и, по правде говоря, нуждается в больших улучшениях.

4-е. Мистер Харрис пришел по договоренности, и мы сошлись во мнении, что дальнейшие изменения значительно улучшат комедию. Продажа картин художника Стюарта в залах Филлипса.

5-е. Эст, доктор Тауэрс, Парри-младший у Дебретта. Тауэрс — персонаж, достойный того, чтобы его описать. Пил чай с П——, который хотел, чтобы я упомянул Робинсону о рукописных путешествиях, написанных Брауном.

6-е. Пешеходная дорожка в Гайд-парке — сплошной лед, на котором, не заметив, я сильно упал. У Дебретта новостей нет. Письмо от Найта к Этвуду с отказом петь «Радости еды и т. д.» в «Старьевщике». Русская кожа. Мистер Бретон сказал, что, по слухам, недавняя смерть герцога Л—— была вызвана добровольно принятым ядом. Это, вероятно, так же необоснованно, как и другой слух, оказавшийся ложным, о том, что лорд С—— проиграл семьдесят тысяч фунтов герцогу Б—— и после этого покончил с собой. Лорд Каупер жив, и герцог говорит, что никогда в жизни с ним не разговаривал. Правда, однако, что герцог Л—— разорил себя азартными играми и пытался запить воспоминания об этом.

7-е. Писал мистеру Харрису по поводу песни Найта и т. д. У Дебретта ничего.

8-е. Питта в настоящее время считают неискренним за то, что он притворяется, будто настаивает на мере союза. Список присяжных Уэйкфилда от мистера Фулкса.

9-е. Закончил вторую редакцию «Адвоката». Лорд Д—— у Дебретта; придерживается мнения, что союз — опасное дело для Питта. Смерть мистера Ранса из Мурхолла, с которым я был слегка знаком, объявлена в газетах. Купил «Распятие» работы Карраччи, высокохудожественное, у Филлипса; собственность Пью, хирурга, который отдал за него восемьдесят фунтов или гиней. Метсю продан за девяносто шесть гиней. Сюжет: человек верхом на лошади с хозяином и хозяйкой у дверей трактира; куплено молодым человеком, родственником лорда Фицуильяма.

11-е. Отправил свою комедию и письмо мистеру Харрису, указав цену, которую я требовал. Он отказался и немедленно вернул комедию. Одолжил и вернул 18 фунтов 16 шиллингов мистеру Робинсону и 60 фунтов на месяц у мистера С——.

12-е. Позировал Опи. Писал мистеру П——, сообщая ему, что, увидев мистера Робинсона, если мистер Браун пришлет свою рукопись и цену, мистер Робинсон даст ответ. Читал рукопись мистера Тобина-младшего.

13-е. Договорился с мистером Филлипсом, аукционистом, о продаже всего моего имущества за пять процентов, включая все расходы, за исключением того, что я должен доставить книги, гравюры и картины в его аукционный зал за свой счет. Второй раз упал на нерастаявшем снегу, из-за чего позвоночник так болит, что я едва могу ходить. Филлипс, говоря о графе Келли, охарактеризовал его как необычайно щедрого и большого любителя искусств. Филлипс продавал его библиотеку и попросил разрешения включить несколько весьма посредственных книг из своего собрания, которые он оценил в сорок фунтов. Графу это не понравилось, он взял книги по этой оценке, отправил их в Стокгольм, напечатал их каталог и продал с аукциона. Это было совершенно новым делом для страны и привлекло массу людей, некоторые из которых приехали издалека. Книги были проданы за 120 фунтов, и граф переслал деньги Филлипсу.

14-е. Написал финал и новую песню для Инкледона в «Старьевщике». Бесчестные действия Бойда и Бенфилда — тема дня. Оправдание Бойда — хромая, или, скорее, изобличающая история. Видел П——; сообщил ему о том, что произошло с Харрисом.

15-е. Позировал Опи.

17-е. Мистеры Г——, Клементи, мастер Филд, мистер и миссис Опи, мистер и миссис Ф—— на обеде. Филд играл концерт и другие вещи собственного сочинения. Это юноша гениальный, за что Клементи любит, восхищается и обучает его; что делает ему самому большую честь.

18-е. Мнение о том, что Питт снова упустил благоприятную возможность для переговоров с Францией, довольно распространено.

20-е. Позировал Опи. Заходил к Шарпу и заплатил ему за его гравюру ——; он сказал, что если я ее сохраню, она станет очень ценной, ибо это последняя на такую тему, имея в виду разрушительность войны, которая когда-либо будет опубликована. Догадываясь о причине этого причудливого утверждения, я упомянул Бразерса, о котором он говорил в своем обычном стиле. Мудрость человека, сказал он, противодействуя мудрости Творца, стала причиной всех наших бед: но язык мудрости теперь подавлен, имея в виду Египет, который был не только полоской земли, напоминающей язык, но и местом, где зародилось учение мира. Таким образом, с помощью каламбура и метафоры он получил двойное доказательство, которое принимает как несомненное. Сирия, Палестина и все эти страны скоро будут революционизированы; и те, кто не возьмет в руки оружие против своих ближних, встретятся на Великом Тысячелетии. Землетрясение все еще должно произойти, и мирные люди, даже если они не вдохновлены свыше, все будут спасены. Так что я, будучи одним из них, если бы храмы рухнули мне на голову, нашел бы какой-нибудь чудесный гвоздь или стропило, или что-то еще, столь же удивительное, чтобы спастись от того, чтобы быть раздавленным. Я спросил его, как делал это раньше, почему землетрясение не произошло в назначенное Бразерсом время; и он сказал, что если я не один из вдохновленных, то это вещь, которую он не может объяснить. Прошлым летом он удалился в уединенное место около или в Килберне; и там он сам был абсолютно удостоен откровения, сообщившего ему лично, вне всяких сомнений, о революциях, которые должны произойти немедленно. Он достойный и превосходный человек и, несмотря на это безумие, обладает острым, сильным и пытливым умом. Несмотря на мои перекрестные допросы, у него есть сильное желание сделать меня своим последователем; и, зная принципы мирного благожелательства, которых я придерживаюсь, он питает немалые надежды на успех. Он был счастлив при мысли о том, что можно еще поговорить на эту тему, хотя я, беседуя с ним, как прямо, так и иронично относился к этому так, как оно того заслуживает, за исключением того, что я воздерживаюсь, насколько могу, чтобы не ранить его. Он сказал, что был очень доволен тем, что, хотя я спорил против Бразерса, я никогда не называл его подлым самозванцем и другими оскорбительными эпитетами, обычными в устах его противников. Смеялся с —— у Дебретта над рассказом Т—— некоторое время назад о чудовищном камне, или обломке скалы, который выпал дождем в его имении. —— сказал, что Т—— только наполовину сумасшедший, и что тщеславие — это вселившийся в него демон.

21-е. Позировал Опи. Лорд Уиком принес у Дебретта сообщение о гибели фрегата «Прозерпина» вместе с мистером Гренвиллем, его свитой и всем экипажем. Послал миссис —— банкноту в один фунт в качестве подарка для облегчения положения.

22-е. Спорил у Дебретта против безнравственности инвектив, за что считаю мистера Уэйкфилда весьма предосудительным. Получил записку от мистера —— с просьбой от имени друга допустить некоторые картины на мою распродажу, в чем я отказал как в публичном обмане, а также по другим причинам.

25-е. Встретил Р. А——, который прошелся со мной по Бонд-стрит. Не верит в гибель Гренвилля. Фокс по-прежнему полон решимости уйти в отставку. Тобин заходил и интересовался моими мыслями о рукописи его брата, которые я ему высказал.

26-е. Отправил следующее уведомление Комиссарам по подоходному налогу: «У меня нет дохода; то есть у меня нет ни земельной, ни личной собственности, которая приносила бы мне ренту или проценты. Мой доход всегда был продуктом моего труда; и этот продукт был настолько сокращен враждебностью партийного духа, что я вынужден продать свое имущество для уплаты долгов, чтобы покинуть королевство, пока партийный дух не утихнет».

27-е. Позировал мистеру Опи.

28-е. Позировал Опи. Сэр Л—— С—— у Дебретта, рад был меня видеть; человек с непринужденными манерами, без гордости, или, возможно, с такой малой ее долей, какая только может быть у человека с богатством и титулом, и с патриотическими и благожелательными намерениями. Лорд Уиком прошелся со мной по Пикадилли, чтобы узнать о моей картине «Анжелика и Медоро».

Март 1-е. Позировал Опи. Там был Норткот, который тепло хвалил его портрет миссис Прайс в полный рост, а также его «Старого солдата» и «Девушку с пивом». Пришел Филлипс, прочитал каталог и одобрил мою разбивку картин на лоты. Заходил и видел его «Соколиную охоту» Воувермана. Парри-младший склонен надеяться на вердикт в свою пользу благодаря Эрскину.

2-е. Позировал мистеру Опи. Помогал составлять каталог немецких книг.

3-е. Луиза и Тереза на завтраке. Спиринг на чае. Сообщил полковнику Барри о завтрашнем деле, а именно о моей свадьбе с Луизой, и получил его сердечные поздравления. Он видел мой портрет, был очень доволен и дал Опи чек на своего банкира.

5-е. Пошел после завтрака в десять и позировал мистеру Драммонду, Карлайл-стрит, Сохо, по просьбе владельцев «Мансли Миррор». Рисовали мелками, в натуральную величину. Заходил П——; он сказал мне, что они (имея в виду своего друга, мистера Брауна, и себя) договорились с Каделлом на тысячу гиней, то есть продали авторские права на путешествия Брауна в Египет, Дарфур и т. д. за эту сумму.

6-е. Пошел во второй раз и позировал Драммонду.

8-е. Заходил к Опи; но утро было таким пасмурным после снегопада, что было слишком темно для него, чтобы писать, в нынешнем почти законченном состоянии моего портрета.

9-е. Позировал Опи. Снежный и очень плохой день для продажи картин. Трудности, созданные ——, аукционистом, по поводу цен, отмеченных мной, хотя он сам требовал, чтобы я их отметил. Тридцать семь лотов моих картин были выкуплены обратно.

10-е. Миссис Холкрофт посетили миссис и мисс Б——, мистер и миссис П——, а также мистер и миссис Опи вечером. Заходил путешественник мистер Браун.

12-е. Гулял с Луизой в поисках жилья. Мистер Б—— на обеде, сопровождал меня, Софию и Луизу в театр Друри-Лейн. «Секрет» и «Феодальные времена», обе пьесы очень скучные и посредственные.

END OF DIARY

ГЛАВА VIII

Вскоре после этого мистер Холкрофт отправился за границу. По прибытии в Гамбург он поселился в доме своей дочери и ее мужа, мистера Коула, который обосновался там, занимаясь торговлей. Впоследствии он переехал в дом ——, где платил пять фунтов в неделю; и поскольку его денежные переводы из Англии часто прерывались, он был бы доведен до большой нужды, если бы не щедрые усилия незнакомца, мистера Шукмахера. Этот джентльмен, который был купцом, ссудил мистеру Холкрофту 250 фунтов под его долговую расписку. Первая литературная попытка, которую мистер Холкрофт предпринял после того, как обосновался на континенте, потерпела неудачу. Это было создание журнала («Европейский репозиторий»), содержащего отчет о состоянии иностранной литературы и анекдоты о знаменитых личностях. Он дошел только до второго номера.

Несомненно, что рекомендации мистера Холкрофта и его связи с литераторами за границей дали бы все возможности для успешного выполнения такой работы, если бы она встретила поддержку. Находясь в Гамбурге, он посещал Клопштока, Фосса, Зандера и др. При первом знакомстве с Клопштоком последний старался показать превосходство немецкого языка над любым другим в лаконичности; и вызвал мистера Холкрофта перевести с равной лаконичностью на английский. На что тот ответил, что Клопштоку легко предположить, что он превзойдет Холкрофта, но английский язык не должен от этого страдать. Он рассказал мистеру Холкрофту историю о Фоссе, знаменитом классике; что в то время, когда он был слишком болен, чтобы даже слушать, как ученый читает и разбирает несколько строк классиков, какими бы знакомыми они ему ни были, он все еще был способен и стремился продолжать свой перевод Овидия гекзаметрами и находил облегчение в этой трудоемкой задаче. Когда барон Штольберг (директор академии) пришел навестить его, он спрятал свои бумаги, чтобы его не обвинили в небрежном исполнении обязанностей или не упрекнули в пренебрежении здоровьем. Зандер, датчанин по рождению, сообщил мистеру Холкрофту, что «Дорога к краху» и «Оставленная дочь» были переведены на датский язык и что последняя была самой популярной из пьес, поставленных предыдущей зимой в Копенгагене.

Восхищение немцев английской литературой и их презрение к французской хорошо известны. Мольер — единственный человек среди последних, кому они приписывают большой гений. Их представления о совершенстве, по правде говоря, скорее гиперкритичны, чем банальны. Они, кажется, в целом отводят высшие места величайшим людям, но их список великих людей короток. Есть только четверо, которых они считают поэтами, то есть изобретателями нового стиля, а именно: Гомер, Данте, Шекспир и Гёте. Почему последнему отведен этот высокий ранг, я не знаю. Немцы сами ставят его гораздо выше Шиллера. Мистер Холкрофт, находясь за границей, перевел его поэму «Герман и Доротея». Записка от автора переводчику по этому поводу будет найдена среди писем в конце тома. Мистер Холкрофт также, находясь в Гамбурге, закончил и отправил комедию «Выслушайте обе стороны» и свой перевод «Глухонемого», которые впоследствии с успехом шли в Друри-Лейн.

По отъезде из Англии он отказался от всякой мысли о торговле картинами и знаточестве. Однако он посещал несколько аукционов картин, но не пытаясь делать ставки. Однажды, прогуливаясь по улице, он обратил внимание на небольшую картину, которая лежала среди какого-то хлама в лавке старьевщика. Он вошел, спросил цену, и ему ответили: три гинеи. Мистер Холкрофт не стал торговаться, но решил пойти домой и привести миссис Холкрофт, чтобы она посмотрела на нее, чтобы увидеть, не поразит ли она кого-то еще так же, как его. При повторном осмотре картины его уверенность в том, что она подлинная, возросла, и он заплатил за нее деньги. Возвращаясь домой с триумфом с картиной под мышкой, он встретил Мерсье (отца миссис Холкрофт), который сам был любителем картин и, смеясь, воскликнул: «A ce trait je connois mon sang».

Первый шаг был сделан, и они посоветовались, как обратить эту случайность в свою пользу; с тех пор они стали посещать аукционные залы и обыскивать лавки старьевщиков, чтобы делать взаимные открытия подлинных картин, которые можно было получить за бесценок. Мистер Холкрофт таким образом потратил от четырех до пятисот фунтов, рассчитывая выручить по меньшей мере вдвое больше.

В этом ожидании он снова был ужасно разочарован. Не то чтобы картины были плохими сами по себе, многие из них были превосходными и в целом принадлежали мастерам, которым их приписывали; но это были не лучшие образцы этих мастеров, а что касается картин второго сорта, то требуется либо знакомство с конкретным мастером, который в моде в данное время, либо постоянные связи с другими торговцами картинами, чтобы обезопасить покупателя от убытков. Картины, которые мистер Холкрофт отправил в Англию, были в количестве пятидесяти семи штук. Они были доверены заботам мистера Годвина. Он убедил некоторых профессиональных друзей пойти и посмотреть их, и те подумали, что они вряд ли продадутся даже за сумму таможенных пошлин, которые составляли сто пятьдесят фунтов. Несколько из них, однако, были забраны и оставлены на попечение мистера Опи. Следующее дружеское письмо мистеру Холкрофту было написано по этому поводу.

‘December 5, 1799.

«Мне очень стыдно, что ваше письмо осталось так долго без внимания; но, будучи в Норидже, когда оно прибыло, я решил подождать, пока приеду в город и увижу упомянутые в нем картины, чтобы одновременно с ответом дать вам о них отчет.

Картины, благодаря заботам мистера Гиллиса, я нашел благополучно доставленными в мой дом по возвращении в город, что было всего три дня назад. Эскизом Рубенса я просто очарован; это действительно самая изысканная вещь. Портрет — хороший, но это не портрет лорда Страффорда и написан не Ван Дейком. Две другие на первый взгляд не так пришлись мне по вкусу, и я не убежден, что они написаны мастером, которому вы их приписываете; но я не могу говорить решительно, пока не изучу их с большим вниманием. Обо всех будет проявлена забота, но Рубенса я установил в своей мастерской, так как в нем много того, что стоит изучать.

Вы поступите крайне несправедливо по отношению к чувствам уважения и дружбы, которые и миссис Опи, и я питаем к вам, если не будете уверены, что известия о вашем здоровье и благополучии всегда будут доставлять нам удовольствие; и нам остается только просить, чтобы в своем следующем письме вы не использовали свою узду иначе, как чтобы отпустить поводья на шею своей привязанности, в полной уверенности, что все, что исходит от вас, будет встречено с самым сердечным радушием.

‘I am, with the highest esteem,

‘Yours most sincerely,

J. OPIE.’

Все эти картины были впоследствии выкуплены с таможни; и вместе с теми, которые мистер Холкрофт выкупил на своей первой распродаже, и другими покупками, сделанными им на континенте, были проданы почти за 700 фунтов.

Находясь в Гамбурге, мистер Холкрофт столкнулся с одним из тех тревожных несчастных случаев, которых в течение его жизни на его долю выпало больше, чем обычно. Ему порекомендовали парить ноги в горячей воде, добавив в ванну определенное количество азотной кислоты. Когда он наливал кислоту в таз, пар от воды заставил бутылку, которая была из очень тонкого стекла, лопнуть; кислота брызнула ему на лицо, обожгла запястья до костей; но, к счастью, очки спасли глаза. Состояние, в котором он оказался, было ужасным, но ни одной жалобы не сорвалось с его уст. «Слава Богу», — воскликнул он своей перепуганной жене, которая незадолго до несчастного случая хотела сама налить кислоту, но была остановлена, — «Ты и ребенок (которого она держала на руках) в безопасности!» Его дочери, которые раздевались в соседней комнате, встревоженные криками миссис Холкрофт, вбежали в комнату, наполненную паром; и смятение младшей при виде состояния отца лишило ее всякого присутствия духа. «Ради всего святого, Фанни», — сказал отец, — «успокойся; а ты, Софи, слушай, что я говорю. Пусть немедленно позовут доктора Маклина: он живет на такой-то улице. Ваше бурное горе, мои дорогие девочки, вместо пользы приносит вред. Будьте собраны и действуйте как разумные существа». Прошло более двух часов, прежде чем его осмотрел его друг, доктор Маклин. Пока он не прибыл, мистер Холкрофт полагал, что лишился зрения; и радость, которую вызвало заверение, что он не ослеп, легко представить. Во время долгого и мучительного заточения он был совершенно бодр, а его ум всегда занят и активен.

За два года до этого случая мистер Холкрофт был настолько опасно болен, что врачи отказались от него: и в то время его стойкость и присутствие духа спасли ему жизнь. Однажды ночью спазмы, которым он был подвержен, были настолько сильными, что он чувствовал: если они продолжатся, он не выживет. Доктор Питкэрн советовал ему принимать очень небольшое количество лауданума, начиная с пяти капель, которые он мог увеличить до пятнадцати или двадцати в крайнем случае, если боль станет сильнее. Обнаружив, что боль становится все сильнее и сильнее, он попросил своего секретаря, который ухаживал за ним, давать ему по пятнадцать, затем по двадцать капель за раз. Это он принимал в количестве 140 капель в течение ночи. Мистер Ральф возражал и говорил, что боится давать их; но мистер Холкрофт настаивал: «Если эти боли продолжатся, — сказал он, — невозможно, чтобы я выжил, а умереть я всегда успею». Этот смелый, но опасный эксперимент увенчался успехом.

Пребывание мистера Холкрофта в Гамбурге длилось более года. У него были некоторые трудности с получением паспорта в Париж от французского министра в Гааге (поскольку мы тогда были в состоянии войны с Францией), но со второй попытки он преуспел. Он также столкнулся с некоторыми препятствиями в получении паспорта от мистера Фрера, прежде чем отправился за границу. Пока он был в Гамбурге, в одной из наших утренних газет появилась заметка, прямо обвиняющая его в том, что он шпион французского правительства. На эту заметку он снизошел дать публичный ответ.

Мистер Холкрофт оставался более двух лет в Париже. Находясь здесь, он, по-видимому, был в основном занят сбором материалов для большой работы о нравах и т. д. этой столицы, которую он опубликовал после своего возвращения в 1804 году. Об этой работе («Путешествия по Франции и т. д.») справедливо будет сказать, что это одна из самых интересных и поучительных книг о путешествиях на этом языке. Ее недостаток, возможно, в том, что она слишком сильно бьет по слабостям французов, на которые мистер Холкрофт, кажется, смотрел слишком сильно глазами англичанина. Их собственное самомнение, правда, достаточно, чтобы спровоцировать и оправдать значительную суровость критики. Что касается самого вопроса о различии между двумя нациями, все, что можно сказать по этому поводу, я думаю, сводится лишь к тому, что у одной слишком много серьезности, а у другой — слишком много легкомыслия. Наша серьезность часто вырождается в флегматичность, холодность, сдержанность, гордость, упрямство и угрюмость; так же как их врожденное легкомыслие порождает легкомыслие, дерзость, бессмысленную болтливость, самодовольство, непостоянство и безразличие к добру или злу. Чувства французов более быстрые и живые; чувства англичан — более глубокие и постоянные: опять же, их восприятие обладает большей легкостью и тонкостью наблюдения; наши соотечественники проявили большую силу и широту ума. Франция, я убежден, произвела больше умных людей, чем Англия; но утверждать, что она произвела больше великих людей, чем Англия, нельзя. Ум француза в целом легче приводится в движение и по более незначительным причинам; чувства англичанина, именно по той причине, что им требуется больший импульс, чтобы проявиться, более устойчивы и сильны. Я здесь не исследую превосходство французского или английского характера. Я только констатирую то, что считаю различием, с точки зрения тех среди французов, которые, выдвигая исключительные претензии на определенные качества, не признают за другими превосходства в вещах, которые совершенно различны, и которые готовы присвоить себе все совершенства, какими бы несовместимыми они ни были. Те, кто желает получить факты, иллюстрирующие своеобразные нравы и характер французов, найдут богатый материал для этой цели, сопровождаемый утонченными и проницательными размышлениями, в «Путешествиях» нашего автора.

Я вставлю только два примера, которые могут показать острую удачность, с которой мистер Холкрофт отобрал свои черты национального характера. «Моя жена, — говорит мистер Холкрофт, — однажды покупала рыбу; и пока она была в нерешительности, девушка сказала ей: «Prenez cela, car votre mari est un brave homme». Моя жена ответила: «Oui, cela se peut bien; mais comment savez-vous qu’il est un brave homme?» «C’est égal», — ответила девушка, — «cela fait plaisir à entendre». Эта максима девушки — здравая мораль, где бы я ни был во Франции». Различие между словами и вещами, безусловно, менее выражено во Франции, чем в Англии: насколько это преимущество или недостаток, я, со своей стороны, не берусь решать.

Другая история весьма почетна для французов, а также характерна для них. Их человечность, что бы мы о ней ни думали, обходится им дешевле, чем англичанам.

«Бедный музыкант, который обычно приносил днем небольшое пианино на Елисейские поля и играл, чтобы те, кому это нравилось, могли вознаградить его пустяком, однажды вечером, сыграв впустую, печально удалялся домой. Его увидел Эллевиу (знаменитый актер), заметил и расспросил. Бедность и неудачи странствующего музыканта тронули жалость актера, который пожелал, чтобы инструмент снова поставили; и, отойдя в сторону, он сказал, что вернется немедленно. Его жена и друг прошли мимо, и он привел их обратно. Было почти темно. Прадер, его друг, сел за пианино и аккомпанировал Эллевиу, который начал петь, к изумлению множества людей, которые вскоре собрались. Мужчины натянули шляпы на брови: мадам Эллевиу опустила вуаль и пошла собирать деньги; приятность ее манер, маленькие благодарные реверансы, которые она делала всем, кто давал, белизна ее руки и необыкновенная музыка, которую они слышали, сделали аудиторию настолько щедрой, что она совершила несколько обходов, и ни один не был безрезультатным. Эллевиу, однако, не мог долго оставаться неизвестным; и, обнаружив, что их узнали, мадам Эллевиу отдала все, и, как предполагалось, больше, чем все, что она собрала с толпы, бедному музыканту: сумма составила тридцать шиллингов; и среди пенсов и полпенсов были кроны, которые, без сомнения, дали актеры. Чувства сцены, когда аудитория расходилась, нелегко описать. Неожиданное облегчение, оказанное человеку, который уходил так безутешно, было действительно огромным: но оно было забыто из-за очаровательного поведения тех, кто помог ему, из-за их почти божественной музыки и из-за странности приключения. Окружающие люди были тронуты не меньше; такой добрый поступок человека, пользующегося столь высоким общественным уважением, вызвал нечто большее, чем восхищение; и слезы благодарности, пролитые музыкантом, вызвали сочувственные капли у многих зрителей. Это событие породило две новые музыкальные пьесы, которые обе имели успех».

Это был, безусловно, поступок, на который англичанин неспособен, но которому каждый англичанин отдаст свою самую теплую дань аплодисментов. Когда люди спорят и придираются к действиям друг друга, это только потому, что есть что-то неправильное или абсурдное с обеих сторон.

«Путешествия по Франции и т. д.» были опубликованы Филлипсом, и мистер Холкрофт получил 1500 фунтов за авторское право.

После возвращения мистера Холкрофта с континента, летом 1803 года, едва ли не первым делом, за которое он взялся, было создание типографии в связи со своим зятем Мерсье. Мистер Холкрофт столкнулся с неожиданными трудностями в этом бизнесе из-за нехватки достаточного капитала для его ведения. Встретив также много тяжелых убытков в публикациях, которые он брался печатать за свой счет, он оказался вынужден, чтобы удовлетворить настойчивые требования своих кредиторов, продать типографию, предварительно получив на это согласие своего партнера.

Мистер Холкрофт выпустил шесть драматических произведений, пока находился за границей или после своего возвращения в Англию: «Глухонемой», «Побеги», «Выслушайте обе стороны», «Сказка о тайне», «Леди со скалы» и, наконец, «Мстительный человек». Все они, за исключением последнего, имели успех.

Наибольшими любимцами публики стали «Глухонемой» и мелодрама «Сказка о тайне». Оба эти произведения, безусловно, изысканны в своем роде, но о первом из них не будет преувеличением сказать, что это одна из самых прекрасных и трогательных историй, когда-либо представленных на сцене. Она взята из французской пьесы господина Буйи, которая сама была основана на эпизоде из жизни знаменитого аббата де л’Эпе, учителя глухонемых.

Хулио, наследник лорда Аранкура, родившийся глухонемым, остается сиротой в возрасте восьми лет; и, поскольку беспомощность его положения наводит на мысль о возможности избавиться от него, опекун и дядя по материнской линии при содействии семейного слуги увозят его из Тулузы в Париж, где ночью бросают на улице. Дюпре, сообщник его дяди Дарлемона, клянется, что мальчик умер; и по возвращении домой Дарлемон вступает во владение поместьями и титулами дома Аранкур. Тем временем бедного Хулио находят на улицах Парижа в грубой одежде, которая не выдает в нем никого, кроме нищего; а поскольку обнаруживается, что он глухонемой, его отводят в приют аббата де л’Эпе для детей, родившихся с этим недугом. Меланхолия, заметная в его лице и манерах, нежность его кожи и другие обстоятельства вскоре приводят к подозрению, что он ребенок богатых родителей и был намеренно потерян кем-то, кто хотел узурпировать его права. Его обучают пользоваться искусственными знаками, и он учится читать и писать. Однажды, находясь с де л’Эпе, когда мимо проходит судья в полном облачении, Хулио приходит в сильное волнение и знаками показывает своему учителю, что его отец обычно одевался так же. В другой раз, проходя через Барьер-д’Анфер, он внезапно вспоминает, что именно через эти ворота он въехал в Париж. Это убеждает де л’Эпе в том, что мальчик прибыл из какого-то города на юге Франции, где, по всей вероятности, его отец был главным магистратом. Но как действовать от его имени? Юноша никогда не слышал имени своего отца, он не знал своей семьи или места своего рождения. После нескольких безрезультатных поисков де л’Эпе решает наконец взять своего ученика с собой и лично, пешком, пересечь весь юг Франции. Они обнимают друг друга, призывают на помощь небеса и отправляются в путь. После долгого, утомительного, безнадежного путешествия они наконец прибывают к воротам Тулузы. Хулио узнает это место, хватает своего благодетеля за руку и, издавая дикие крики радости, быстро ведет его из стороны в сторону, через различные кварталы города. Наконец они выходят на площадь, где стоял дворец Аранкур; он останавливается, указывает на особняк, вскрикивает и падает без чувств в объятия де л’Эпе. Это основа сюжета, остальное читатель легко угадает. «Мстительный человек» был последним и, безусловно, не лучшим из драматических произведений мистера Холкрофта. Он был осужден в Друри-Лейн. Учитывая обстоятельства того времени, автор воспринял этот провал как тяжелый удар. С какими чувствами он его перенес, можно узнать из короткого, но прекрасного посвящения пьесы мисс Холкрофт.

‘TO MY DAUGHTER FANNY.

«Тебе, дорогая моя, я посвящаю эту комедию, потому что ты одобряла, более того, была достаточно пристрастна, чтобы восхищаться сценами по мере их написания, а затем и пьесой, когда она стала единым целым. Я посвящаю ее тебе, потому что ты посвятила свои таланты, своими литературными трудами, делу морали и нуждаешься в том терпеливом смирении, на которое обречен каждый писатель. Я посвящаю ее тебе, а в этом смысле и всей моей семье, с сочувственной нежностью, как единственное свидетельство истинной и пылкой привязанности: я твердо убежден, что вы все примете ее как таковую, хотя она была публично осуждена. Ты будешь помнить дарителя; и дар, пусть и скудный, будет принят с радостью».

Помимо перечисленных пьес, мистер Холкрофт после своего возвращения в Англию опубликовал «Театральный регистратор» в двух томах, небольшой сборник стихотворений под названием «Сказки в стихах» и роман «Брайан Пердью».

Во время провала своей последней пьесы мистер Холкрофт имел на руках несколько драматических и других рукописей, которые, если бы ему позволили их закончить, легко избавили бы его от временных затруднений. Однако у него была молодая и растущая семья, которую нужно было содержать; а слабое здоровье, с которым он долго боролся, теперь быстро ухудшалось и делало все его усилия тщетными.

Мистер Холкрофт почти год страдал от астмы, из-за чего ему было трудно ходить. Однако он не был прикован к дому до тех пор, пока не оставалось около полугода до его смерти. Его болезнь сопровождалась сильными спазмами, кровохарканьем и увеличением сердца, вызванным, как предполагалось, постоянной тревогой. Именно в течение двух последних месяцев болезни, когда он уже не мог вставать с постели и когда каждая попытка заговорить была почти конвульсивной, он продиктовал жизнеописание, которое было включено в начало этих томов. Пусть оно останется доказательством энергии его характера и того превосходства разума над телом, которое было одним из его самых сильных убеждений. На протяжении всего времени он проявлял стойкость в страданиях, с которой мало что может сравниться: и до самого конца он не оставлял надежды на выздоровление. Если что-то и могло превзойти терпеливое мужество, с которым он прошел через эту тяжелую сцену, так это та нежная, неустанная забота, с которой миссис Холкрофт ухаживала за ним день и ночь напролет. Последние шесть недель она почти ни на четверть часа не отходила от его постели. Это была задача, с которой могли справиться только долг и привязанность. В любых других обстоятельствах ее силы иссякли бы от таких нагрузок: но мистер Холкрофт не был доволен, если ее не было рядом, и это соображение перевешивало все остальные. Полковник Харвуд, его зять, был с ним с вечера воскресенья перед его смертью; в тот день его врачи, доктор Бьюкен и доктор Хупер, уже отказались от надежды. Многие из следующих подробностей взяты из рассказа полковника Харвуда.

Не было ни малейшего промежутка времени, когда он не владел бы собой полностью. Единственным слабым признаком обратного было то, что однажды он сказал полковнику: «Мне иногда очень трудно сосредоточиться; поэтому, если я когда-нибудь остановлюсь, разговаривая с вами, запомните мое последнее слово и присоедините его к следующему, которое я потом скажу». Это, однако, скорее подразумевало его сильные усилия сохранить рассудок, чем его ослабление. Его остановки в середине предложения всегда казались связанными с трудностями артикуляции, а не с потерей памяти. Когда он был настолько слаб, что его было трудно понять, он просил тех, кто был с ним, повторять его слова, чтобы убедиться, что они услышаны, а затем кивал в знак согласия.

В воскресенье он выразил желание увидеть мистера Годвина, но когда тот пришел, чувства переполнили его. Он не мог разговаривать, а только прижал его руку к своей груди и сказал: «Мой дорогой, дорогой друг!». В понедельник он снова пожелал увидеть Годвина и всех своих друзей, которых можно было позвать: но у него не хватило сил на разговор: он мог только нежно попрощаться, а затем сказал, что ему больше нечего делать в этом мире. Впоследствии он часто говорил или шевелил губами, как будто прощаясь самым нежным образом. Незадолго до смерти он попросил вина и отказывался принимать его из рук любого, кто подносил его, пока его старшая дочь не взяла его в свои руки; тогда он склонил голову перед ней и выпил; таким образом, тем или иным способом, он проявлял знаки внимания ко всем, пока не приблизились его последние минуты. Услышав шум детей на лестнице, он сказал жене: «Это твои дети, Луиза?», как будто он уже был свободен от земных уз. В четверг вечером, около половины двенадцатого, он, по-видимому, испытывал сильную боль и сказал миссис Холкрофт: «Как утомительно. Мои привязанности сильны». Подумали, что для него будет облегчением, если они удалятся: все они перешли в соседнюю комнату, полковник Харвуд продолжал наблюдать за ним; но, видя, что его мучения усиливаются, и желая избавить жену и дочь от зрелища, которое они не смогли бы вынести, он вернулся в спальню и постепенно закрыл и запер двери, что мистер Холкрофт, заметив, встретил явными признаками удовлетворения. И, казавшись тогда спокойнее, он улыбнулся и, устремив глаза на своего друга, больше не отводил их от него, пока они не закрылись навсегда. Так умер великий и добрый человек, который в последней и самой тяжелой сцене проявил ту же твердость духа и теплоту привязанности, которые отличали его всю жизнь.

Мистер Холкрофт скончался в четверг, 23 марта 1809 года, в возрасте 63 лет.

Ниже приводится отчет, который доктор А. П. Бьюкен и мистер А. Карлайл предоставили полковнику Харвуду, также присутствовавшему при осмотре.

‘London, March 24th, 1809.

‘Statement of the Anatomical Inspection of Mr Thomas Holcroft, aged 63.

«Осмотр состоялся через двадцать четыре часа после смерти. Тело было значительно истощено и слегка отечно. Обширный рубец в верхней части грудины и в месте соединения шеи с грудью указывал на давние хронические абсцессы. Полость брюшины содержала около пинты водянистой жидкости. Желудок, кишечник, брыжеечные железы, почки и мочевой пузырь были свободны от болезненных изменений. Печень была примерно в два раза больше естественного размера, твердая и бугристая на поверхности. Брюшинный покров этого органа был отмечен многочисленными непрозрачными пятнами, где мембрана была собрана в складки, и этот вид, по-видимому, характеризовал серию воспалений. Внутренняя текстура печени была бугристой. Желчный пузырь был сильно растянут. Внешняя поверхность селезенки имела вид, схожий с печенью. Полости грудной клетки содержали около двух кварт водянистой жидкости. Легкие были мягкими, а их воздушные ячейки свободными. Сердце было большим и имело расслабленный характер, который часто встречается после длительного затрудненного кровообращения. Коронарные артерии начали окостеневать. Дуга аорты была расширена, приближаясь к аневризме, а текстура ее стенок стала твердой и неэластичной. Нисходящая аорта и первичные подвздошные артерии полностью окостенели в нескольких местах и были чрезмерно расширены. Исходя из приведенных фактов, можно считать, что болезненное состояние печени, сердца и его основных артерий привело к водянке грудной клетки, которая могла быть непосредственной причиной смерти, хотя в столь дезорганизованном организме жизнь не могла продлиться намного дольше. Предшествовало ли заболевание печени заболеванию сердца и его сосудов, или наоборот, были ли это отдельные заболевания и какое из них наиболее определенно привело к фатальному исходу — это темы для неопределенных предположений».

ПИСЬМА АВТОРА И ПИСЬМА К АВТОРУ

ПИСЬМО I

To a Friend. 1799

Вы и многие другие мои друзья были осведомлены о моих мотивах покинуть родную страну и прожить несколько лет за границей, пока более мирные времена снова не сделают эту страну для меня тем, чем она была когда-то: достойной восхищения за свое всеобщее трудолюбие, нравы и мораль; и не потревоженной подозрениями и преследованиями, которыми были и, к сожалению, слишком часто продолжают быть охвачены другие страны. Ничто, кроме странного ужаса, охватившего общественное сознание, не могло породить тот дух личной злобы, столь чуждый английскому характеру, который внезапно распространился по всей нации; и ничто, кроме оцепенения ума под таким воздействием, не могло сделать меня подозреваемым в качестве одной из голов отвратительной Гидры, на искоренение которой был призван каждый англичанин. Сам страх был смехотворен, но по своим последствиям такие страхи стали фатальными для многих достойных людей.

Я не могу вспоминать об этом без волнения, как и не могу слышать различные ложные слухи о том, что я был вынужден покинуть Англию и что мне не разрешают вернуться, не желая, чтобы те, кто им верит, были разуверены. Мой отъезд из Англии был добровольным, как и мое отсутствие. Я не могу жить в опасности от законов, которые я не нарушал, или власти, с которой я не борюсь. Я тщательно избегаю остроты политических споров и кругов, в которых они поощряются. Насколько позволяют мои скромные способности, я стремлюсь просвещать, надеясь принести пользу человечеству; а этой цели нельзя достичь, вызывая у людей гнев. В своих действиях, сердце и принципах я являюсь или хотел бы стать другом человека. Единственный враг, с которым я сталкиваюсь, — это заблуждение, и борюсь я с ним только словами: мой постоянный девиз: «пусть учат, а не секут».

Письма, которые я намерен адресовать вам, предназначены для публики, и я хочу, чтобы публика была информирована об этих фактах и помнила о них. Поэтому вы не должны удивляться, что я говорю о них здесь. Что бы ни выдумала басня или ни поверила доверчивость, я даю слово миру, что все вышесказанное мною — сущая правда: и пусть мир отнесется к моей памяти с тем позором, которого заслужила бы столь торжественная и необоснованная ложь, если бы я кривил душой.

Избегая продолжения этой болезненной темы, беспокойная память возвращается к другой, столь же неприятной: я покинул круг друзей, в общении с которыми находил столько пользы и получал столько удовольствия, не без горечи сожаления. Я не мог сидеть в апатии и видеть, как немногие вещи, которые я собрал, становятся добычей брокеров и торговцев; и особенно моя библиотека, на которую было потрачено столько моих денег и времени, была разбазарена, по двадцать и более книг в лоте: многие из них по отдельности стоили больше, чем цена, уплаченная за все. Это казалось распадом моей социальной жизни и чем-то вроде вступления в дикое и варварское состояние. Сколько таких мыслей перенесло мое страдающее сердце, не высказывая их! Это лишь передало бы и усилило страдание.

Я не хочу останавливаться на этих темных сторонах картины. Кто покидает страну своих отцов без вздоха? И все же, кто отправляется в неизведанные земли без надежд на странные и неожиданные удовольствия? Это время, полное тревожных эмоций, трепета сердца, надежд и страхов, слишком многочисленных, чтобы их определить. По крайней мере, так бывает с теми, для кого путешествия еще не стали привычкой.

Некоторые люди спрашивают, почему книги о путешествиях так много читают? Потому что они часто занимательны. Обычаи, когда они лишь немного отличаются от наших собственных, редко не вызывают нашего удивления, смеха или презрения. Не пересекая морей, человек, обладающий способностью замечать примечательное, причудливое и абсурдное в своих ежедневных прогулках дома, никогда не упустит возможности развлечь, если сочтет нужным рассказать и прокомментировать; а путешественник, лишенный этой способности наблюдения, путешествует почти впустую, и его слушают с малым удовольствием. Он иногда даже пытается опровергнуть правдивые отчеты своих предшественников и выдать скудость своей проницательности за доказательство своей беспристрастности. Столько в качестве введения.

ПИСЬМО II

Давайте начнем наше путешествие; и навострите свое воображение, чтобы дополнить повествование.

Нас было достаточно, чтобы занять небольшую каюту; и различные причины заставили нас плыть вниз по реке, вместо того чтобы ехать по суше в Ярмут. Не говоря уже о ветре и погоде, тот, кто зависит от слова капитана относительно дня, когда его судно будет готово к отплытию, будет обманут девяносто девять раз из ста: неделя дополнительного ожидания часто бывает слишком мала. Не вполне осознавая это, мы покинули вежливый приход Мэрилебон и перебрались в окрестности Лондонского моста. Сколько благодарности мы должны нашему достойному и щедрому другу Г., за многочисленные приглашения к его столу и приятную обходительность, с которой нас там принимали. Но это, как вы хорошо знаете, не единственные акты доброты, которыми мы обязаны этому чистосердечному, достойному человеку.

Примерно за два дня до того, как мы поднялись на борт, возникла внезапная трудность. Нам сказали, что нас остановят в Грейвсенде, если у нас не будет паспорта. Это казалось невероятным: мы навели справки, и одни подтверждали, а другие отрицали необходимость такого документа. Мог ли англичанину понадобиться паспорт, чтобы отправиться куда угодно, куда его зовут дела или удовольствия, в пределах британских владений или в нейтральное государство? Многими эта идея была высмеяна, и, как оказалось, справедливо. И все же другие были настолько категоричны в утверждении обратного, что я счел благоразумным для полной безопасности отправиться в Грейвсенд и навести справки.

Случилось так, что это был час прилива, и обычные пассажирские лодки были готовы к отплытию; а поскольку это был дешевый, быстрый и для меня новый вид транспорта, он был во всех отношениях приемлем. Те, кто пробовал это, знают, с какими просьбами их приглашали подняться на борт сначала одной лодки, а потом другой. В этот раз случилось так, что «Королева Шарлотта» и «Принц Уэльский» были соперниками: но, поскольку я первым был обласкан оратором «Шарлотты» и у меня не было другого перевешивающего мотива, право, казалось, было на ее стороне; и меня с большим рвением и любезностью проводили на мое место.

Я так много слышал о грейвсендских пассажирах и своеобразной риторике, которой они предаются, что подумал, вероятно, они заметят что-то смешное в покрое моего пальто, цвете моих волос или какой-то другой черте или принадлежности. Я не ошибся. Близорукость, которая заставляет меня носить очки, часто подвергала меня насмешкам рабочего люда; который никогда не подозревает, что может быть разумный мотив ходить по улицам с тем, что они обычно считают признаком высшей глупости. Не прошло и пяти секунд, как я занял свое место, как увидел, что вокруг поползли ухмылки и подмигивания. Погода была хорошая, все были на палубе; и напускная серьезность моего вида поначалу сдерживала смех. Но пауза была недолгой. Наглый малый напротив, глядя мне в лицо, сказал: «В следующий раз, когда я пойду ко двору, я раздобуду седло для своего носа; потому что вижу, что это сейчас в моде». — «Тебе лучше раздобыть ручку для своей шляпы», — сказал человек у руля, на чье приглашение подняться на борт я откликнулся; и который, следовательно, я полагаю, счел уместным стать моим защитником. Мой обидчик знал, с кем имеет дело, и, не заметив этой реплики, продолжил: «Я попрошу бабушку оставить мне ее очки. Скажите, сэр, сколько свечей вы можете увидеть в темноте, когда зажжена только одна? Сколько дураков вы встретили, когда в последний раз окунули свою голову в ведро с водой? Кто дал вам эту грубую сетку, чтобы закрыть лицо? Почему вы не попросили жену вымыть ее, прежде чем вышли?» [Человек был в оспинах, и речной матрос продолжал.] «Ты хорош, чтобы поднимать флаг грубости! Где ты научился стрелять чаек? Ты способный ученик! Ты мог съесть пирог с потрохами, прежде чем научился писать слово «гусь»». Довольно этих вульгарных, но веселых поединков. Если бы только благовоспитанный дуэлянт был столь же безобиден!

Кажется, именно здесь я впервые заметил одну из многих суеверных привычек моряков: свистеть, чтобы вызвать ветер. Я обнаружил, что она свойственна им всем, от капитана до юнги. День был более спокойным, чем хотелось бы пассажирам или лодочникам; и, чтобы скоротать время, один человек спел прекрасную балладу о «Черноглазой Сьюзен». Закончив, другой рассказал нам трагическую историю, которую песня, несомненно, вызвала в памяти.

У помощника капитана была возлюбленная, которая пришла на борт вечером, когда он должен был отплыть. Она была хорошенькой девушкой и была глубоко потрясена. Ее любовь была сильной, или, скорее, неистовой. Отведя его в сторону, она сказала ему, что если они расстанутся, то, она уверена, никогда больше не увидятся; и что у нее нет сил покинуть корабль. Он убеждал ее в невозможности остаться, но она не могла слушать ничего, кроме своей страсти, страхов и предчувствий. Она плакала, умоляла, вставала на колени; и, если бы он только согласился, сказала, что спрячется в баке, пока корабль не выйдет в море. Помощник, который не мог согласиться, в конце концов упрекнул ее и оставил в гневе; в то время как она угрожала покончить с собой. Он спустился вниз; и, не увидев ее, когда вернулся на палубу, решил, что она ушла. Увы! Бедное, взволнованное и отчаявшееся создание бросилось за борт. Она сделала это незамеченной; и помощник, сразу после этого заметив, что лодка, на которой она приехала, ждет, начал расспрашивать: но никто не знал, что с ней стало. Он вспомнил ее предложение спрятаться и отправился на поиски: уверенный, как он полагал, что она попыталась это сделать. Ее нигде не было; его тревога усилилась; щеки стали бледными. Один человек сказал, что «слышал, как что-то упало в воду; и, конечно, это должна была быть она. Кто знает, может, ее выбросили за борт?». Возникли подозрения: бледный цвет лица и дикий ужас бедного помощника усилили их: его взяли под стражу, судили за предполагаемое убийство и он был в большой опасности понести смертную казнь; настолько сильными казались обстоятельства против него, по мнению судей. Один свидетель, однако, очень ясно показал, что видел, как помощник спустился в люки и оставил покойную на палубе; что он также видел, как он вернулся; и что именно в этот промежуток времени должен был произойти несчастный случай: ибо он и другие сопровождали помощника в его поисках. Таким образом, положительные и точные показания этого свидетеля спасли его товарища от позорной смерти.