«Детская книга американской биографии»

The poor fellow fell to the floor as if he were dead.

Page 166.

Юный Прекотт проучился в колледже совсем недолго, как вдруг однажды за ужином грубый, невоспитанный студент швырнул через стол черствую хлебную корку, не целясь ни в кого конкретно. Но она попала Уильяму в левый глаз и лишила его зрения. Бедняга рухнул на пол как мертвый и проболел долгие недели. Именно тогда он начал заслуживать свое звание Прекотта Храброго. Он не жаловался, не говорил: «Ну конечно, теперь я никогда ни к чему не стану стремиться, раз у меня действует только один глаз». Напротив, он сохранял бодрость духа и весело завершил курс в Гарварде. Все говорили о его стойкости. Его попросили стать оратором своего курса, и к дню выпуска он написал латинскую поэму о Надежде, которую продекламировал с таким счастливым лицом и выражением, что люди хлопали в ладоши и рукоплескали. Родители были так рады тому, что Уильям смог завершить учебу в колледже вопреки несчастному случаю и что он продолжал оставаться жизнерадостным, смеющимся парнем, что они раскинули огромный шатер на территории колледжа и угостили пятьсот друзей, приехавших посмотреть на выпуск Уильяма.

Затем Уильям отправился в удивительное путешествие на Азорские острова. Брат его матери, Томас Хиклинг, был консулом Соединенных Штатов в Сан-Мигеле. Этот дядя был женат на португалке, и у них было много кузенов, которые развлекали новоанглийского юношу. У мистера Хиклинга имелся большой загородный дом и множество норовистых лошадей. Разъезжая в экипаже по чудесному острову, Уильям посмеивался над забавными маленькими осликами, на которых ездили простые рабочие, и над их странными костюмами. Разумеется, Сан-Мигел показался ему совершенно не похожим на Бостон с его кирпичными или выдержанными по цвету домами. На Азорских островах, знаете ли, все яркое и праздничное. Лосогово-розовый замок соседствует с квадратным коробочным домом, выкрашенным в желтый цвет; синяя вилла и бледно-желтая вилла соседствуют, вероятно, с изящными зелеными и лавандовыми коттеджами, а порой причудливое жилище сплошь в башенках и балконах окрашено в вишнево-красный цвет. А горные вершины позади всех этих домов имеют сочно-зеленый оттенок. Так что Уильям чувствовал себя почти как в сказке.

Полюбовавшись на эти прекрасные вещи около шести недель, однажды утром он с удивлением обнаружил, что они почернели. Здоровым глазом он не видел абсолютно ничего! Послали за доктором, и тот заявил: «Вам, Уильям Прескотт, полагается полная темнота в течение трех месяцев и лишь столько еды, чтобы поддерживать жизнь!» За все девяносто пять дней, что доктор продержал его взаперти, от Уильяма не услышали ни единой жалобы. Кузены проводили с ним много времени (радуясь тому, что он не видит их слёз), а он рассказывал им смешные истории, пел песни и шагал туда-сюда для разминки, широко раскинув локотки в стороны, чтобы не натыкаться на мебель. В конце концов зрение к нему вернулось, но до конца жизни ему приходилось беречь этот единственный уцелевший глаз. Стоило ему перегрузить его, как слепота возвращалась снова.

Поскольку об изучении права не могло быть и речи, он решил заняться написанием исторических трудов. Он уже успел многое узнать о разных странах, но лучше всего знал Испанию. Поэтому он принялся собирать все доступные сведения об этой стране, начиная со времен Христофора Колумба. Разумеется, это повлекло за собой рассказы о короле Фердинанде и королеве Изабелле (вы помните, она предложила продать свои драгоценности, чтобы помочь Колумбу), а также о Перу и Мексике, так что большую часть жизни Уильям Прескотт посвятил сбору фактов о жизни испанского народа. Написанные им исторические труды (восемь объёмистых томов) читаются почти как сборники сказок; когда читаешь их, кажется, будто видишь перед собой банкетные залы, королев, за которыми следуют пажи и фрейлины, священников, распевающих псалмы в монастырях, и мексиканских генералов в их пышных мундирах.

Подумайте только, как трудно было Уильяму Прескотту создавать эти исторические труды. Он осмеливался напрягать глаз всего по несколько часов в неделю. Поэтому он нанимал людей, чтобы те читали ему вслух, ходили в библиотеки изучать старинные бумаги и письма, а также переписывали на странной машинке сделанные им заметки. Этот придуманный им прибор можно увидеть в Массачусетском историческом обществе. Несколько деревянных планок удерживали листы бумаги на месте; другие полоски дерева направляли карандаш так, чтобы строки получались более или менее ровными. Но порой, когда он пользовался им в темноте или когда его глаз был забинтован, он забывал подложить чистый лист бумаги и продолжал строчить без остановки, исписывая одни и тем же строчки поверх друг друга, так что его секре потом с трудом разбирали, что же он имел в виду. Он не хотел терять время на то, чтобы просить перечитывать ему одно и то же дважды, поэтому он тренировал свою память до тех пор, пока не научился удерживать в уме точные слова со страницы, а спустя некоторое время смог без единой ошибки воспроизводить целые главы. Однако создавать книги таким способом было делом медленным. На подготовку к печати своей первой книги — истории Фердинанда и Изабеллы — у него ушло десять лет.

Прескотт не распространялся о своей работе. Никто, кроме его родителей и секретаршей, вообще не знал, что он чем-то занят, поскольку в часы отдыха его часто видели на балах и вечеринках — он весело и непринужденно смеялся и беседовал со всеми. И вот однажды один из его родственников отвел его в сторонку (это произошло после того, как он уже восемь лет трудился в поте лица у себя в библиотеке) и сказал: «Уильям, мне кажется, ты печально растрачиваешь свое время впустую. Почему бы тебе перестать бездельничать и не заняться каким-нибудь полезным трудом?»

Этот самый родственник и все друзья Прескотта были поражены и необычайно горды, когда два года спустя в книжных магазинах появились три увесистых тома по истории Испании, на обложке которых автором значился Уильям Хиклинг Прескотт. В тот сезон каждый, кто мог себе это позволить, дарил друзьям на Рождество книги Прескотта. Комплементов в его адрес было столько, что от них мог закружиться любой, но он обладал слишком здравым смыслом, чтобы страдать тщеславием. Он написал несколько других книг и вскоре прославился. Когда он побывал в Лондоне, ему оказали множество почестей.

Прескотт любил детей и всегда держал наготове запас конфет и сладостей для малышни. Слуги обожали его, и секретари тоже. Они бывало рассказывали, как он резвился прямо во время работы. Порой, дойдя в какой-нибудь из книг до места, где требовалось описать батальную сцену, он принимался носиться по комнате, во весь голос распевая какую-нибудь зажигательную балладу вроде: «О, дайте, дайте мне коня!» И лишь почувствовав, что по-настоящему «разогрелся», он садился за письмо. Он был добр, великодушен и оказывал столько учтивости как богатым, так и бедным, что его прозвали самым утонченным джентльменом своего времени. Несомненно, так оно и было, но верно и то, что он был Прескоттом Храбрым!

ФИЛЛИПС БРУКС

Одним из величайших проповедников в Америке был бостонский мальчик. Его звали Филлипс Брукс, и неподалеку от церкви Троицы, где он прослужил настоятелем двадцать два года, установлен его прекрасный памятник.

Когда Филлипс был маленьким мальчиком, они вместе со своими пятью братьями составляли довольно длинный ряд или сидели кружком за большим библиотечным столом, готовя уроки к завтрашнему дню, в то время как их улыбчивая матушка сидела неподалеку с шитьем, а отец читал.

У мальчиков Бруксов были все новейшие сборники сказок, игры, музыка и вечеринки, так что они были веселой компанией, но больше всего мне хочется рассказать вам именно о Филлипсе.

Филлипс любил книги больше, чем игры, и был настолько способным учеником, что учителя постоянно хвалили его. По сути, он был всеобщим любимцем. Не имело особого значения, проводит ли он каникулы в Андовере у бабушки Филлипс, прогуливается ли по Бостонскому общественному саду с мамой или спешит в утренних лучах солнца в Бостонскую латинскую школу — люди, глядя на его красивое лицо и большие карие глаза, думали про себя: «Идет мальчик, которым можно гордиться!»

То же самое было и тогда, когда он поступил в Гарвардский колледж. Он был настолько обажательным парнем, что его просили вступить во все клубы и приглашали на студенческие веселья. Но он был довольно застенчив. Возможно, он слишком быстро вырос, ведь в свои пятнадцать лет он уже был ростом шесть футов три дюйма — только представьте себе! Он много времени проводил у себя в комнате, писал и участвовал в конкурсах на соискание премий. Несколько из них он выиграл. Он не любил арифметику или цифры любого рода, но всё, что касалось разных стран или жизней мужчин и женщин, заставляло его просиживать над книгой до полуночи.

До окончания Гарварда дела у Филлипса шли довольно гладко. Лица и голоса окружающих всегда казались ему приятными. Так что вы можете себе представить, как больно его задело, когда в самый первый раз, когда он попытался преподавать в школе, ученики повели себя с ним отвратительно и грубо. Его сердце едва не разрывалось от того, что они не хотели его слушаться. Младшие мальчики любили его и гордились тем, что учат уроки, но старшие почти не открывали книг. Вместо этого они тратили время на то, чтобы сделать жизнь молодого учителя невыносимой. Ему было всего девятнадцать! Бедняга, должно быть, каждый день мечтал оказаться на Северном полюсе или в Южных морях, а не в Бостоне. Эти хулиганы бросали на пол спичечные головки и ухмылялись, когда те взрывались; они накладывали в печи столько дров, что от жары всем не хватало воздуха; они швыряли друг в друга бумажными шариками, а однажды запустили дробью прямо в лицо Филлипсу.

Директор школы лупил своих учеников за плохое поведение и не проявлял никакого терпения к Филлипсу за то, что тот поступал иначе. Но Филлипс не мог так поступать. В конце концов он объявил, что уходит в отставку. Иной директор сказал бы молодому учителю: «Ну что ж, не переживай, если у тебя не очень получилось с преподаванием; без сомнения, найдутся другие дела, которые будут удаваться тебе лучше. Удачи тебе, мой мальчик! Помни, что во мне у тебя всегда есть друг!» Но директор Филлипса гневно посмотрел на него и заявил: «Ну, раз ты не смог стать хорошим учителем, то и во всем остальном тебя ждет неудача».

В тот момент Филлипс думал едва ли о чем-то еще, кроме собственного разочарования. Его отец и пять братьев добились больших успехов в работе, и ему было стыдно сознавать, что сам он преуспел.

Карие глаза Филлипса в те дни выглядели очень серьезными. Те самые люди, которые некогда вздыхали: «Вот мальчик, которым можно гордиться», теперь смотрели на него без тени сочувствия и часто сворачивали в переулок, лишь бы не раскланиваться с ним. Боже мой — и это тот самый мальчик, которого они превозносили, когда он завоевывал призы!

Филлипс начал чувствовать, что ему хочется помочь тем людям на свете, у которых болит сердце. Казалось, хватало желающих помочь счастливым и богатым людям, но было множество других, кому, как он был уверен, требовалось доброе слово и рукопожатие, чтобы обрести новую надежду. Его пастор посоветовал ему стать проповедником.

Это означало продолжение учебы. Поэтому он отправился в семинарию в Виргинии, где мужчины готовятся к служению в церкви. Он прибыл туда после начала занятий, так что ему досталась комната на чердаке. В ней не было печки, света не хватало, а сам он при своем росте в шесть футов три дюйма не мог встать в полный рост, не ударяясь головой о стропила. Да и кровать оказалась далеко не по росту. Порой иметь такой рост, как у Филлипса, — просто сущая неприятность. Но он вовсе не обращал внимания на все эти неудобства. Он лишь торопился поскорее закончить учебу, чтобы получить возможность проповедовать и трудиться среди бедняков.

После служения в двух филадельфийских церквах его пригласили стать настоятелем церкви Троицы в Бостане. Он пробыл там настоятелем двадцать два года — вплоть до того момента, как его возвели в сан епископа Массачусетского. Он произносил речи с амвона столь прекрасно, что незнакомцы приезжали из разных уголков страны, чтобы послушать его. В церковь Троицы стекалось столько народу, что скамьи не могли всех вместить. Проходы заставляли стульями, а еще нескольким людям удавалось услышать его, примостившись на ступеньках амвона.

Проповеди Филлипса Брукса были чудесны, но его работа среди больных и бедняков была еще чудеснее. Он каждый день приносил с собой помощь и радость. Чем больше добра он делал, тем счастливее становился сам. Его смех звучал звонко, совсем как у мальчика. К тому времени, когда его назначили епископом, он был так жизнерадостен, что едва мог сдерживаться. Он помогал беднякам находить работу; качал больных детей, пока их матери отдыхали; отговаривал юношей от дурных привычек и, подобно своему Учителю, ходил повсюду, творя добро. При всем этом он вовсе не выглядел хмурым или озабоченным. На его лице всегда играла улыбка.

У Филлипса Брукса не было жены или детей, но имелось несколько племянниц. У себя дома на Кларендон-стрит он хранил куклу, музыкальную шкатулку и множество игрушек для их забав. Время от времени, когда он совершенно выбивался из сил от проповедей и утешения страждущих, он отправлялся в долгую поездку в какую-нибудь далекую страну и из этих чужих краев писал племянницам письма, от которых те едва не лопались от смеха, когда их матери читали их вслух. В них описывались все диковинные зрелища Венеции, а истории о детских играх в Индии заставляли глаза Сьюзи и Гертруды Брукс распахиваться шире обычного. Почти в конце каждого письма он наказывал девочкам «не забывать своего дядю Филлипса». Будто кто-нибудь, знавший епископа Брукса, мог когда-нибудь забыть его! Но Рождество было самым лучшим временем для этих малышек. Дядя Филлипс брал их с собой покупать подарки для всей семьи. Это происходило за много-много недель до прихода Санта-Клауса, так что он заставлял их пообедать и молчать ни слова о том, что лежало в свертках, прибывавших в дом священника. Они обожали делить с ним секреты и ни за какие деньги не выдали бы ни одного. Было в Филлипсе Бруксе нечто удивительное — он заставлял людей чувствовать себя заслуживающими доверия. Он всегда верил в лучшее в каждом человеке, и никто не хотел его разочаровывать.

Иногда, когда девочки со своим дядей отправлялись в один из этих восхитительных поход по магазинам, казалось, что они никогда до них не доберутся. Столько прохожих хотели перекинуться словечком с великим проповедником, что им приходилось останавливаться каждую минуту. Не сомневаюсь, что его улыбка была такой же солнечной для ирландской уборщицы, спешившей за ним следом с какой-то просьбой, какой она была для доброй королевы Виктории, когда та благодарила его за проповедь в Королевской капелле Виндзорского замка.

Поскольку его сердце было преисполнено любви и сострадания, Филлипс Брукс оставил мир лучше и счастливее, чем застал его. И теперь, если каждый, кто проходит мимо его памятника у церкви Троицы, скажет себе: «Я действительно должен сам делать какое-нибудь доброе, великодушное дело каждый день недели», — круглый год будет ощущаться какое-то рождественское настроение, и мы сохраним частичку того света, который щедро излучал епископ Массачусетский.

САМУЭЛЬ КЛЕМЕНС, более известный как МАРК ТВЕН

Джон Клеменс, отец Самуэля, был фермером, торговцем и почтмейстером в миссурийском городке под названием Флорида. Его жена, Джейн Клеменс, была энергичной, хлопотливой женщиной, любившей быстро управиться с делами, а затем от души порезвиться. Ее муж не понимал, что значит резвиться. Во-первых, он не отличался крепким здоровьем, а во-вторых, когда у него выдавалось свободное время, он сидел в одиночестве и год за годом производил расчеты для какого-нибудь изобретения. Много времени он также тратил на раздумья о том, какие прекрасные блага он создаст для своей семьи, когда продаст огромный участок земли в Теннесси. Когда он был намного моложе, он купил семьдесят пять тысяч акров земли всего по несколько центов за акр, и когда цена на эту землю поднимется, он рассчитывал прослыть как минимум миллионером. Джон Клеменс был хорошим человеком и отчасти ученым, но в нем не было ни капли веселья. Дети ни разу в жизни не видели его улыбающимся! Представьте себе!

Миссис Клеменс не любила, чтобы кто-то путался под ногами, пока она хлопочет по хозяйству, поэтому шестеро детей целыми днями бродили по окрестностям, собирая орехи и ягоды. Когда наступал вечер и они ужинали, они теснились вокруг открытого очага и уговаривали Дженни, девушку-рабыню, или дядю Неда, чернокожего батрака, рассказать им сказки.

Дядя Нед был известным рассказчиком. Когда он описывал ведьм и гоблинов, дети оглядывались через плечо, словно наполовину ожидая увидеть этих странных существ в комнате. Все эти истории начинались со слов «Жил-был...», но каждая заканчивалась по-разному. Один из детей, Сэм Клеменс, так восхищался историями дяди Неда, что едва мог дождаться вечера.

Сэм рос болезненным ребенком. Соседи бывало покачивали головами и заявляли, что он никогда не доживет до взрослого возраста, и все неизменно называли его «маленьким Сэмом».

Когда мистер Клеменс переехал в другой город, находившийся на некотором расстоянии, мать тут же заявила: «Ну что ж, для твоего бизнеса Ганнибал, пожалуй, подойдет, но Флорида так благотворно влияет на маленького Сэма, что каждое лето я буду проводить здесь с детьми на ферме Куарлзов».

Дети были рады, что она придерживается этого плана, ибо мистер Куарлз смеялся и шутил с ними, мастерил для них высокие качели, разрешал ездить на волах и верхом на лошадях, а также кувыркаться на сенокосе сколько душе угодно. У них было столько развлечений и физической активности, что они даже соглашались ложиться спать без всяких сказок. Сэм заметно поправился.

Забавный случай произошел в первое лето их поездки к доброму мистеру Куарлзу. Миссис Клеменс со старшими детьми, новорожденным младенцем и Дженни отправилась вперед в большой повозке. Сэм спал. Мистер Клеменс должен был подождать, пока он проснется, а затем отвезти его верхом, чтобы присоединиться к остальным. Ну вот, пока мистер Клеменс ждал, когда Сэм закончит свой дневной сон, он погрузился в мысли о своем изобретении или о земле в Теннесси, и вскоре оседлал и взнуздал коня и уехал без него. Он вспомнил о Сэме лишь тогда, когда жена, едва он подъехал к двору Куарлзов, спросила: «Где маленький Сэм?»

«Ну... э-э... — заикаясь, произнес он, — должно быть, я забыл его». Разумеется, ему стало стыдно, и он тут же отправил человека на резвом коне в Ганнибал, где Сэма обнаружили голодным и перепуганным, бродящим по запертому дому.

Сэма отдали в школу, когда ему исполнилось пять лет. Учиться он, конечно, не слишком любил, но зато научился отлично читать и преуспел в правописании.

К девяти годам Сэм был отличным пловцом (хотя во время обучения трижды чуть не утонул) и так любил реку, что его можно было найти на ее берегу почти в любой час дня. Он страстно мечтал путешествовать на пароходе. Однажды он убежал из дома и спрятался на одном из них, пока тот не отошел далеко вниз по реке. Стоило ему показаться на глаза капитану, как его высадили на берег, за отцом послали, и он получил такую порку, которую помнил еще очень долго.

В девять лет у него была голова, пожалуй, слишком большая для его тела, и она казалась еще крупнее из-за копны вьющихся рыжеватых волос. У него были прекрасные серые глаза, неторопливая, растянутая речь, и он изъяснялся столь забавно, что мальчишки ловили каждое его слово. Его лучшими друзьями были Уилл Боуэн и Джон Бриггс. Эти трое друзей умели бегать как олени, а время, свободное от рыбалки и плавания, они обычно проводили в пещере, которую случайно обнаружили.

В двенадцать лет он был просто беззаботным, счастливым мальчишкой босиком, который вечно пропадал в каких-то проказах и преуспевал в школе лишь в двух вещах. Он завоевывал еженедельную медаль за правописание, а его сочинения были настолько смешными, что учителя и ученики до слез смеялись, когда их читали вслух. Учителя говорили, что ему следовало бы готовить себя к писательской карьере, но самому ему казалось, что нет в этом мире ничего более благородного и желанного, чем профессия лоцмана. И он любил великую реку Миссисипи сильнее любого другого места, которое он знал или мог себе вообразить.

Отец Сэма умер, прошептав: «Не продавайте землю в Теннесси! Держитесь за нее, и вы все будете богачами!»

После его смерти Сэм освоил профессию печатника. Он очень быстро и аккуратно набирал текст, так что вскоре помог своему старшему брату основать газету. Он проработал с братом до восемнадцати лет, а затем объявил матери, что хочет начать самостоятельную жизнь в большом мире. Джейн Клеменс горячо любила его и не хотела с ним расставаться, но, видя, что он твердо решил ехать, она взяла в руки Новый Завет и сказала: «Ну что ж, Сэм, можешь попробовать, но я хочу, чтобы ты положил руку на эту книгу и дал мне обещание. Я хочу, чтобы ты повторил за мной следующие слова: „Я торжественно клянусь, что не стану играть в карты и не выпью ни капли спиртного, пока меня не будет дома!“»

Он повторил эти слова за ней, попрощался и отправился в Сент-Луис. Он намеревался путешествовать и, зарабатывая достаточно денег газетным трудом, побывал в Нью-Йорке и Филадельфии; он уже направлялся в Южную Америку, когда ему представилась возможность стать лоцманом на реке Миссисипи. Пока он осваивал это ремесло, он был счастливее, чем когда-либо в своей жизни. Если вы хотите узнать, что произошло с ним в то время, вы должны прочитать написанную им книгу «Жизнь на Миссисипи». Он написал очень много книг и подписывал все свои произведения странным именем — МАРК ТВЕН. Это был старый термин, который использовали лоцмане, чтобы указать глубину воды в том месте, где они бросают лот. Его произведения, как и его детские сочинения, заставляли людей смеяться. Так что теперь, хотя его нет в живых уже несколько лет, стоит лишь упомянуть имя Марка Твена, как на лицах появляется улыбка. Если вы хотите узнать больше о реальных проделках Сэма и его приятелей, Уилла Боуэна и Джона Бриггса, прочтите «Тома Сойера» и «Гекльберри Финна», ведь в этих книгах Сэм довольно честно описал их приключения.

У мистера Клеменса была жена и дети, которых он очень любил. Поскольку он зарабатывал много денег своими книгами и лекциями, все они имели возможность путешествовать по зарубежным странам, а лучшей его книгой о путешествиях стали «Простаки за рубежом». Мне кажется, что даже его отец улыбнулся бы над этой книгой. Упоминание об отце вновь напоминает мне о том, что земля в Теннесси так и не принесла семье Клеменсов никаких богатств. Ее продали дешевле, чем составили налоги за нее.

ДЖОЕ ДЖЕФФЕРСОН

Джозеф, или, как его всегда называли, Джо Джефферсон, был великим актером. И редко когда заходит разговор о театрах, актерах и пьесах, чтобы кто-нибудь не воскликнул: «Ах, но вам стоило бы увидеть Джо Джефферсона в роли Рипа Ван Винкля!» Все американцы очень гордятся тем, что этот человек родился в Соединенных Штатах, что он жил и умер здесь. В семье Джефферсонов было четыре актера по имени Джозеф, но сейчас рассказывается о жизни именно Джо Джефферсона Третьего, который тридцать лет играл роль чудаковатого старого голландца Рипа Ван Винкля.

Джо родился в Филадельфии, но вскоре после этого его родители уехали в Вашингтон. Они жили в доме, задний коридор которого вел прямо в боковой вход театра. Как только маленький Джо научился самостоятельно ходить, он стал бегать по этому коридору и целыми днями играть в пустом театре за кулисами. В той части старого здания было свалено за кулисами великое множество всевозможных декораций. Там стояли большие холсты, расписанные под итальянское озеро, английский сад или римский дворец. Там находился крошечный домик с настоящей дверью, как раз такого размера, чтобы Джо мог протиснуться сквозь нее и захлопнуть за собой. Он воображал, будто этот домик принадлежит ему. Там были кресла-троны для игрушечных королей и королев, разбойничья пещера и прелестный берег из досок и холста, усыпанный мхом и цветами. К Джо часто присоединялись два или три ребенка, и они разыгрывали пьесы, которые сочиняли сами. О, это было такое странное, волнующее место для игр!

В гримерной этого старого театра стояло большое зеркало, и Джо обожал стоять перед ним и разыгрывать небольшие сценки из определенных пьес, которые он слышал в исполнении родителей. Его мать была певицей, а отец — актером и одновременно директором, поэтому Джо, живший прямо напротив коридора, часто выносили на сцену, когда по ходу действия требовался младенец или маленький ребенок. К тому же по вечерам он иногда ускользал от няни и в ночной сорочке заглядывал через щель в двери гримерной, наблюдая, как актеры накладывают грим для своих ролей.

Когда Джо исполнилось четыре года, семейный друг имел огромный успех в роли чернокожего по имени Джим Кроу. К ней прилагалось множество танцев и песен, и прошло совсем немного времени, прежде чем маленький Джо научился безупречно копировать этого человека. Райсу, тому самому другу, это безумно понравилось, и он настоял на том, чтобы Джо исполнил эту роль публично. Райс был ростом больше шести футов, а Джо — крошечным четырехлетним ребенком. Вы нисколько не удивитесь, я уверена, когда они оба стояли на сцене бок о бок, одетые совершенно одинаково, зрители взрывались от хохота. Сначала высокий Джим Кроу пел куплет и танцевал, а затем крошечный Джим делал то же самое. Зрители в зале продолжали хлопать в ладоши, требуя продолжения, и бросали на сцену серебряные монеты для ребенка, пока рабочие сцены после опускания занавеса не подобрали двадцать четыре доллара и не отдали их Джо.

Несмотря на то что родители старательно учили Джо говорить правду и читать молитвы, будучи маленьким, он все же порой давал волю своей фантазии и рассказывал доброй старушке, неизменно облаченной в накрахмаленные оборки, черное платье и митенки, державшей лавку книг и галантереи, ужасные истории о событиях, которых никогда в действительности не происходило. Без сомнения, ему нравилось видеть, как она всплескивает руками от ужаса, когда он описывал какую-нибудь воображаемую страшную аварию, и, вне всякого сомнения, ему нравилось, когда она спешила принести ему приятный прохладный напиток, чтобы «успокоить нервы после столь шокирующего зрелища!»

Жизнь в семье актера, разумеется, означала частые переезды по разным городам. Джо уже хорошо знал Филадельфию, Вашингтон и Нью-Йорк, когда семейство Джефферсонов отправилось в Иллинойс. Поскольку Спрингфилд был столицей этого штата, а приезжавшие на сессию законодательного собрания мужчины могли значительно увеличить сборы, отец Джо решил построить там театр. Едва строительство было завершено, местные пасторы начали проповедовать против того, чтобы в городе вообще разрешали театр. Они проповедовали с таким успехом, что городской совет наложил на здание огромный налог — столь непомерный, что бедный мистер Джефферсон не мог его выплатить, ведь он потратил до последнего доллара на возведение театра. Пока он размышлял, как ему поступить, к нему подошел молодой адвокат из Спрингфилда и сказал, что, поскольку он считает этот налог совершенно неразумным, он берется вынести этот вопрос на рассмотрение совета совершенно бесплатно. Ну что ж — этот адвокат выступил с такой убедительной речью и так рассмешил членов совета своими забавными историями, что налог отменили, а мистер Джефферсон открыл свой театр и заработал немало денег.

Того молодого адвоката звали Авраам Линкольн!

Теннесси оказался для Джефферсонов неудачным штатом. В Мемфисе разразился финансовый кризис, и людям было не до театров. Отец Джо всегда умел рисовать декорации, и теперь он расклеил объявления о том, что берется писать вывески, но заказов поступало немного. До Джо дошли слухи, что принят закон, согласно которому все телеги, повозки и экипажи в городе Мемфис должны иметь номера. Он отправился к дому мэра и позвонил в дверь. «Пожалуйста, господин мэр, — произнес он, — я сын Джо Джефферсона».

«О да, мой мальчик; я видел на сцене и тебя, и твоего отца».

«Ну так вот, сэр, мой отец умеет писать вывески не хуже, чем играть на сцене, и теперь, когда театры закрыты, он будет рад любой подработке. Не могли бы вы поручить ему покрасить номера на ваших городских экипажах?»

Глаза мэра заблестели. Ему понравился деловой подход мальчика, и он удовлетворил его просьбу. Деньги за эту работу стали большим подспорьем, а сразу после этого богатый человек нанял отца Джо расписать шотландскими пейзажами стены в своем приемном зале, так что дела у них пошли вполне сносно, когда бедный мистер Джефферсон тяжело заболел и скончался. Это означало, что Джо и его сестре пришлось бросить школу и пойти работать. Миссис Джефферсон открыла пансион, а двое детей присоединились к гастролирующей труппе. Они исполняли постановочные танцы и пели комические дуэты, и множество раз, когда они делали вид, что смеются, они были настолько уставшими и тосковали по дому, что им хотелось плакать. Иногда Джо поручали произнести несколько строк в какой-нибудь пьесе. Казалось, ему никогда не представится шанс показать свой истинный талант. Но он занимался все свободное время и внимательно наблюдал за великими актерами, поскольку намеревался однажды завоевать высокое положение на сцене.

Постепенно Лора Кин, актриса, имевшая собственный театр в Нью-Йорке, позволила ему исполнить главную роль в спектакле, который шел сто пятьдесят ночей подряд. Не было ни одного представления, на котором зрители не аплодировали бы молодому Джо Джефферсону и не заявляли, что хотят увидеть его в чем-то еще. А когда они увидели его в роли дорогого старого Калеба Пламмера в спектакле по Диккенсу «Сверчок на печи» и в роли Боба Акреса в «Соперниках», они воскликнули: «Этот молодой человек — просто чудо! Подумать только, он в совершенстве постиг актерское ремесло!» Но Джо Джефферсон не считал, что знает и половину того, что нужно. Он продолжал учиться, так как собирался совершенствоваться дальше.

В конце концов, приобретя немалую известность в полудюжине разных ролей в этой стране, в Англии и Австралии, он начал играть самый чудесный спектакль из всех — тот, который всегда называют его шедевром, — «Рип Ван Винкль». Всего за несколько лет он обрел всю славу, богатство и похвалы, о каких только мог мечтать человек. Тот самый малыш, которого в четырехлетнем возрасте мазали сажей для танца «Джим Кроу» и который собрал двадцать четыре доллара за свои чудные выходки, сорок лет спустя мог смело рассчитывать на тысячу долларов за одно выступление в роли Рипа Ван Винкля. Но мы не должны забывать, как упорно и терпеливо он трудился ради этого. Мы не должны забывать, чего он добился на самом деле. Он занимался самообразованием, благодаря чему завел друзей среди самых образованных людей мира; его цитировали как одного из самых изысканных и безупречных актеров Америки; и он заработал достаточно денег, чтобы вырастить собственных детей в роскоши.

У Джо Джефферсона была прекрасная старость. Он купил большое южное поместье, где проводил зимние месяцы, а также владел летним домом на Буззардс-Бей в Массачусетсе, где ловил рыбу и писал картины в свое удовольствие и где принимал множество выдающихся людей. Когда он перестал играть, за исключением редких случаев, и собирался окончательно уйти со сцены, то и дело возникал такой спрос на него, что он соглашался сыграть «Рипа Ван Винкля» еще хоть разок. Должно быть, в этой роли он был близок к совершенству, иначе с чего бы старые театралы так счастливо и удовлетворенно улыбались, говоря: «Ах, вам стоило бы увидеть великого Джо Джефферсона в роли Рипа Ван Винкля!»

ГЕНРИ УОДСВОРТ ЛОНГФЕЩОУ

Когда поэт Генри Уодсворт Лонгфелло был мальчиком, он жил в Портленде, штат Мэн. В те дни Портленд вел активную торговлю с Вест-Индией, и Генри вместе с друзьями-мальчишками любил пропадать на причалах, когда в портлендские порты заходили суда. Было забавно наблюдать, как дюжие негры разгружают бочонки с патокой, бочки с сахаром и специи. Мальчишкам хотелось стать матросами или капитанами, чтобы бороздить морские просторы и, возможно, пережить великие приключения. Генри также находил привлекательной мысль стать солдатом, и когда ему исполнилось пять лет, в разгар разговоров о великой войне, именуемой Войной 1812 года, он отправил отцу, который как раз отсутствовал в то время, письмо о том, что игрушечное ружье у него уже есть, и если отец соблаговолит купить ему барабан, он тотчас же отправится на поле боя. Вероятно, он был не столь воинствен, как ему казалось, поскольку в один из Дней независимости вскоре после этого он подпрыгивал от каждого пушечного выстрела и умолял мать заткнуть ему уши ватой, чтобы не слышать грохота.

Генри любил музыку и книги гораздо больше, чем сражения. Он много читал вместе с матерью, и они подолгу гуляли вместе, поскольку оба любили цветы и птиц. Дважды в каждое воскресенье Генри ходил в церковь с матерью. В холодную погоду он носил для нее грелку для ног (забавную маленькую коробочку, в которой тлели угольки), а летом — букет цветов, поскольку она никогда не ходила на службу в пору цветения без пучка благоухающих бутонов. Эту диковинную грелку для ног можно в любой день увидеть в старинном доме Уодсворта-Лонгфелло в Портленде. Посетители со всего мира, даже из Индии и Турции, бродили по этому дому поэта, чтобы посмотреть на письменный стол, за которым он работал, роскошные кресла из красного дерева и старомодные зеркала.

Генри охотно выполнял поручения или любые домашние обязанности, о которых просила мать. Он не возражал даже против того, чтобы отгонять корову на пастбище, поскольку по дороге обычно сочинял стихи. И хотя он прекрасно учился в школе, он часто чертил небольшие шутливые рифмы в своей тетради. Когда ему исполнилось тринадцать, он сообщил сестре, что собирается отправить стихотворение в портлендскую газету. Он не говорил никому, кроме нее, и в конце стихотворения подписался лишь «Генри», так что, хотя редактор и напечатал его, остальные школьники еще долго не догадывались, что оно принадлежит ему. Генри с сестрой перечитывали напечатанные стихи до тех пор, пока не истрепали газету в клочья, и чувствовали, что обладают прекрасным секретом.

После окончания колледжа Генри отец хотел видеть его юристом, таким же, как он сам, но Генри был твердо уверен, что хочет стать писателем. Он сказал: «Не проси меня изучать право, отец; я думаю, что способен писать книги. Во всяком случае, если ты позволишь мне поступить по-своему, я обещаю прославиться в чем-нибудь другом». И родители позволили ему путешествовать по Европе, а когда он отправлял домой долгие радостные письма с рассказами о том, что ему довелось увидеть, они были настолько очаровательными, что все соседи просили одолжить эти письма почитай, и мистер с миссис Лонгфелло сошлись на том, что Генри, по всей вероятности, прославится благодаря своему перу.

Когда Генри вернулся домой, его пригласили на должность профессора колледжа. Ему было всего двадцать два года, и стало казаться, что этого портлендского парня ждет успех, даже если он не изучал право.

Студенты Гарвардского колледжа любили молодого профессора Лонгфелло. Он был так красив, так полон энергии, так безупречно аккуратен в одежде, что они очень гордились возможностью представить его своим родителям, и, самое главное, он делал уроки настолько интересными, что им искренне жаль было, когда занятия заканчивались. Он оказался прекрасным преподавателем. Но помимо преподавания в колледже Генри писал стихотворение за стихотворением. Прошло совсем немного времени, и его стихи полюбились не только в Америке, но и в других странах. Французы стали говорить: «Подумать только, мы хотим, чтобы наши дети знали стихи Генри Уодсворта Лонгфелло!» А испанские дамы и итальянские вельможи заявляли, что они прекрасны. В конце концов столько стран стали запрашивать эти стихи, что их перевели на пятнадцать языков.

Лонгфелло вскоре стали называть «Поэтом всех стран».

Вы наверняка сочтете это имя подходящим для него, когда услышите о том, что произошло на большом океанском лайнере. Однажды большая группа путешественников плыла из Греции во Францию. Сидя за вечерней беседой, кто-то похвалил великого французского поэта Виктора Гюго. Очаровательная русская дама вмешалась в разговор: «Виктор Гюго прекрасен, но ни один поэт не знаком людям так хорошо, как американец Лонгфелло. Я хочу поехать в Бостон, чтобы увидеть тот мост, о котором он написал». После этого она слово в слово повторила стихотворение «Я стоял на мосту в полночь». Вслед за этим английский капитан, только что вернувшийся с зулусской войны, зачитал стихотворение Лонгфелло. Седой шотландец процитировал другое, американец вспомнил третье, грек затянул несколько куплетов из стихотворения Лонгфелло, положенного на музыку, а когда французский капитан парохода продекламировал «Эксельсиор», раздались бурные аплодисменты, доказавшие, что Генри Лонгфелло действительно является любимым поэтом.

Генри Лонгфелло полюбился Кембридж. Он снимал комнату в прекрасном старинном здании Крейги-хаус, где некогда останавливался генерала Джордж Вашингтон. А когда он женился на девушке из Бостона, ее отец подарил им Крейги-хаус в качестве свадебного подарка. С годами Лонгфелло был так счастлив, что писал лучше, чем прежде. Вам наверняка понравится его «Песнь о Гайавате», повествующая об индейцах, «Эванджелина» и история о Майлзе Стэндише. Не забудьте прочесть «Час детей». Лонгфелло никогда не был слишком занят, чтобы играть со своими детьми, и заботился о том, чтобы они были счастливы. Однажды, когда он взял трех девочек в Англию, Чарльз Диккенс, великий английский писатель, пригласил их погостить в свое великолепное имение Гэдс-Хилл. Он прислал к станции чудесный экипаж, весь сверкающий золотой отделкой, в который были запряжены лошади под управлением людей в алых ливреях, и выделил для них швейцарское шале в саду в качестве игрового домика. Множество великих людей устраивали для них обеды и приемы. Но больше всего их радовало уважение, которое выказывали их отец. Одна из дочерей до сих пор живет в Крейги-хаусе, куда часто приходят люди, любящие стихи Лонгфелло и желающие посмотреть комнаты, в которых он жил.

Лонгфелло мог продавать свои стихи так же быстро, как писал их. Однажды нью-йоркский редактор заплатил Лонгфелло три тысячи долларов за одно короткое стихотворение. И представьте себе, как горды были его жена и дети, случайно услышав, как люди говорят: «Интересно, не написал ли мистер Лонгфелло чего-нибудь новенького? Если да, я непременно должен это прочесть!» Представьте себе, как счастлив был его отец от того, что сын сдержал свое слово: «Если ты позволишь мне поступить по-своему, я обещаю прославиться в каком-нибудь деле». И уж конечно, все американцы, находившиеся на том пароходе и слышавшие, как русские, греки и другие иностранцы декламируют стихи Лонгфелло, должно быть, гордились тем, что человек из их собственной страны заслужил звание «Поэта всех стран».

ДЖЕЙМС МАКНИЛЛ УИСТЛЕР

Около семидесяти пяти лет назад российский император Николай I твердо решил, что ему необходима железная дорога между Москвой и Санкт-Петербургом. Он намеревался сделать ее одной из лучших в мире. Поэтому он позвал офицера в свой совет и сказал: «Теперь не спеша осмотрись в разных странах, бери себе в помощники сколько угодно людей, но сыщи мне где-нибудь инженера, который проложит идеальную железнодорожную линию». Люди, назначенные этим полковником, путешествовали несколько месяцев. Они посетили множество городов, писали письма и обращались за советами. Затем полковник вернулся к императору и заявил: «Человек, который вам нужен для этой работы, живет в Соединенных Штатах Америки».

«Как его имя?» — спросил Николай.

«Его зовут майор Джордж Вашингтон Уистлер. Он является одним из основателей города, в котором живет, — Лоуэлла, штат Массачусетс. Он выдающийся армейский офицер и прекрасный инженер».

«Он назван в честь великого офицера», — ответил Николай, вспомнив нашего генерала Вашингтона, и отправил письмо инженеру из Лоуэлла.

Майор поспешил отправиться в Россию, поскольку оказанная честь была велика, а вознаграждение — щедрым. Он оставил жену и мальчиков дома, так как не знал точно, насколько комфортные условия сможет обеспечить им в далекой стране, но наказал сыновьям быть послушными и слушаться матушку.

Этих мальчиков звали Джеймс Макнилл, Уильям и Чарльз. Их мать была прекрасной женщиной, но порой они хотели бы, чтобы она не была столь строга. По субботам после полудня она обычно говорила: «Ну-ка, мальчики, вытряхните карманы и соберите свои игрушки; мы уберем ножи и мраморные шарики и начнем готовиться к воскресенью». Целый воскресный день им не разрешалось читать никакие книги, кроме Библии. Но Джеймсу нравились истории, которые он там находил, и уже в девять лет он мог рассказать наизусть почти половину Библии.

Джеймс был старшим в семье. Он родился в Лоуэлле и был таким прелестным малышом, что все хотели получить его портрет. Один из его дядей, который горячо любил его, бывало приговаривал: «Просто заставило бы сэра Джошуа Рейнольдса (это был великий английский художник, скончавшийся много лет назад) восстать из могилы, чтобы написать спящего Джимми!» У Джимми были тонкие черты лица и длинные шелковистые каштановые кудри, обрамлявшие его лицо. Среди них выделялась одна белая прядь, которая падала прямо на лоб. Она походила на крошечное перышко. Больше всех игрушек он любил карандаш и бумагу. С того самого момента, как он вообще научился что-то чиркать, он рисовал портреты всех и вся вокруг. Рисунки получались очень хорошими, и когда он достаточно подросла, чтобы ходить в школу, другие дети часто просили его изобразить для них на классной доске животных и птиц.

Вскоре майор Уистлер послал за семьей, чтобы они присоединились к нему в России. Путешествие туда выдалось долгим и тяжелым, и бедный маленький Чарли скончался в пути. Два других мальчика перенесли морское путешествие лучше и чувствовали себя вполне сносно, когда встретились с отцом. Они вовсю наслаждались диковинными зрелищами Санкт-Петербурга! Им потребовалось совсем немного времени, чтобы познакомиться с русскими детьми и выучить язык. Они катались на коньках, облаченные в красивые шубы; разучивали народные и бальные танцы, участвовали в зимних забавах и сходились во мнении, что Россия — прекрасная страна. И тем не менее родители не позволяли им забывать, что они маленькие американцы.

Климат не подошел Джеймсу, и каждый раз, когда он простужался, у него случались приступы ревматизма, из-за чего ему часто приходилось сидеть дома и паритиь ноги в горячей воде. Вместо того чтобы капризничать по этому поводу, он обычно просил принести карандаш и бумагу и тренировался в рисовании стоп до тех пор, пока не научился изображать их безупречно. Майор Уистлер отдал его в Художественную академию в Санкт-Петербурге, где учителя хвалили его. Этот старый надоедливый ревматизм продолжал мучить его, и со временем он слег с долгой ревматической лихорадкой. Однако он был милым, терпеливым мальчиком и впоследствии признавался, что даже рад случившемуся, потому что кто-то, пожалев маленького больного, прислал ему книгу гравюр Хогарта. Я хочу, чтобы вы обязательно запомнили эту мягкость характера и терпение, поскольку в зрелые годы люди часто обвиняли его в сварливости и грубости. Но в ту пору, уверена, никто не мог быть милее.

Джеймс очень бережно относился и к матери. Однажды вечером она повезла мальчиков в экипаже посмотреть праздничную иллюминацию. Гремели оркестры, взлетали ракеты. Стоявшие поблизости лошади испугались, встали на дыбы и стали рваться вперед так, будто собирались опрокинуть экипаж Уистлеров. Джеймс оттолкнул мать назад на сиденье и, встав перед ней, отбросил лошадей ударами назад. Он всегда был с ней так учтив, будто она была женой императора.

Майор слишком усердно трудился на строительстве великой железной дороги и скончался до того, как Джеймсу исполнилось пятнадцать. Император был привязан к обоим мальчикам и хотел, чтобы они остались в России и прошли обучение в Пажеском корпусе при Дворе. Но их мать заявила, что они должны вырасти в Америке, и поспешно вернулась на родину. У нее было немного денег, но она считала, что Джеймсу следует поступить в Вест-Пойнт, чтобы получить военную подготовку, которую прошел его отец. В этой академии он обнаружил, что чертить карты и форты ему нравится вовсе не так сильно, как изображать человеческие фигуры и лица. Однажды, когда его отправили в Вашингтон чертить карты для Береговой охраны, он забыл о своих обязанностях и заполнил симпатичные белые поля шаловливыми танцующими человечками. Уж за это, поверьте мне, ему здорово попало.

В ту пору Джеймс был высоким, красивым юношей и любил посещать по вечерам балы и танцевальные вечера. За создание карт он получал очень мало и не мог позволить себе купить настоящий узкий фрак с фалдами, который считался подобающим. Поэтому он обычно брал сюртук, который носил днем, подкалывал его сзади булавками, чтобы тот напоминал парадный фрак, и отправлялся на грандиозные балы, где никто особенно не шокировался, поскольку он вечно выкидывал какие-нибудь забавные штуки и был столь оживлен, что был желанным гостем в любом наряде.

В Париже незнакомцы то и дело интересовались, кто этот молодой художник с белоснежной прядью среди черных кудрей, ведь каштановые локоны сделались черными как смоль, а черчение карт надоело Джеймсу до такой степени, что он бросил Вест-Пойнт и обосновался в Париже, занявшись живописью и офортом. Он решил, что на свете нет ничего более подходящего для него, чем жизнь художника. Он работал довольно упорно, и люди начали говорить: «Мне кажется, молодой Уистлер со временем добьется великих успехов». Но внезапно он собрал вещи и уехал в Лондон.

В этом городе его хвалили еще больше, но он продавал недостаточно картин, чтобы оплачивать счета, и однажды, когда он долго заставлял ждать людей, которым был должен денег, явились судебные приставы и забрали все, кроме его картин. Комната выглядела такой пустой и неуютной, что Уистлер написал весьма искусную имитацию мебели прямо на стенах своей комнаты. Настолько искусную, что богатый человек, пришедший посмотреть картины, уселся на один из нарисованных стульев и оказался на полу.

Было счастью, что Джеймс мог долго обходиться без еды, поскольку почти все, что он зарабатывал на картинах, уходило на покупку красок и холстов для новых работ. Пожалуй, довольно часто, когда говорили: «Джеймс МакНейлл Уистлер становится грубым и сварливым», истинной правдой было то, что Джеймс МакНейлл Уистлер просто хотел есть и был встревожен.

Однако в конце концов он начал зарабатывать деньги, и только жизнь казалась прекрасной, как художественный критик мистер Джон Раскин заявил, что картины Уистлера, которые покупались за огромные цены, плохи — очень плохи! Мистер Раскин высказал и, что еще хуже, напечатал свое мнение. «Я никак не ожидал, — писал он, — услышать, будто какой-то фат просит двести гиней за то, что швырнул горшок с краской в лицо публики!» Что ж, какое-то время казалось, будто никакой удачи больше не осталось в мире для Джеймса Уистлера. Он не терял времени даром и нанял адвоката, чтобы засудить мистера Раскина за то, что тот испортил продажи его картин. В Лондоне состоялся судебный процесс, и зал суда был переполнен. Одни пришли туда, потому что уже владели картинами Уистлера и хотели выяснить, заплатили ли они хорошие деньги за плохие картины; другие — потому что были горячими друзьями художника или критика; но еще больше мужчин и женщин пришли послушать острые вопросы адвокатов и остроумные ответы Раскина и Уистлера. Уистлер выиграл дело. Когда судья присудил возмещение ущерба в размере одного фартинга (это всего лишь четверть цента на наши деньги!), Уистлер рассмеялся и повесил английский фартинг на цепочку для часов в качестве брелока. Мистеру Раскину пришлось оплатить судебные издержки, которые выросли до девятнадцати сотен долларов. Некоторые из его друзей настояли на том, чтобы собрать эту сумму для него. Один из них сказал, что стоило отдать девятнадцать сотен долларов, чтобы послушать разговоры, происходившие в зале суда.

Позже мистер Уистлер получал гораздо больше двух сотен гиней за единственную картину. Две знаменитые работы, репродукции которых мы часто видим, — это «Портрет моей матери» и портрет шотландского писателя «Карлайл». Мать Джеймса Уистлера дожила до преклонных лет, как можно догадаться по портрету, и сын любил ее так же нежно, как и тогда, когда отгонял от нее взмыленных лошадей в России. Французская нация приобрела этот портрет, и он хранится в музее Люксембург в Париже. Шотландцы пожелали владеть портретом Карлайла, и город Глазго с радостью заплатил за него пять тысяч долларов.

Мистер Уистлер женился на женщине, которая сама была художницей, и она очень гордилась им. Одна из его картин, «Дуэт», изображает его жену и ее сестру за роялем. Два портрета работы этого американского художника хранятся в Бостонском музее изящных искусств, но большинство находятся в частной собственности в Англии.

Джеймс Уистлер всегда был добр к молодым художникам и любил, чтобы они сидели рядом с ним, пока он работал. Они очень гордились тем, что он обращает на них внимание, ведь задолго до своей смерти он получил всевозможные почести и медали от зарубежных академий, а Франция, Германия и Италия сделали его офицером Почетного легиона, командором и кавалером. Он так любил искусство, что создавал акварели, пастели, офорты и литографии, а также картины маслом. Он добился славы благодаря упорному труду. Вы помните, сколько раз он копировал собственную стопу, когда был ребенком. Что ж, он был столь же терпелив и основателен, когда стал старше. Долгое время у него была привычка рисовать свой собственный портрет каждый вечер перед сном. Он много путешествовал, запечатлевая виды во многих странах и изучая картины других художников. Но Хогарт был его любимцем, и интересно знать, что Джеймс МакНейлл Уистлер похоронен совсем рядом с Хогартом в Лондоне, поскольку он считал его образцом для подражания еще со дней своего детства в Санкт-Петербурге.

РАЛЬФ УОЛДО ЭМЕРСОН

Вы и представить себе не можете, как тяжело трудились и планировали отцы и матери, чтобы дать своим детям образование в старые времена, когда не было государственных школ. Эмерсоны умели планировать, поверьте мне.

Все портреты Ральфа Уолдо Эмерсона, которые мне доводилось видеть, изображают его мужчиной средних лет с гладко причесанными волосами и в простой, но очень аккуратной одежде. На этих портретах он выглядит так, как сиделка Ричардс обычно говорила о моем отце: «словно только что из верхнего ящика комода».

Ну, Ральф Эмерсон не всегда носил изысканную одежду, но я нисколько не удивилась бы, если бы он всегда выглядел человеком средних лет. От мальчиков, у которых было так мало развлечений, как у братьев Эмерсонов в годы их взросления, никто и не ожидал бы молодого вида.

В конце концов Ральф стал священником, а также писателем, лектором и философом. Его отец и дед тоже были священниками. Полагаю, именно попытки отправить всех этих Эмерсонов-священников в школу и колледж держали каждое поколение родителей в таком нищенском положении.

Отец Ральфа, Уильям Эмерсон, не стремился быть священником. Он хотел жить в городе и преподавать в школе, играть на виолончели и состоять в музыкальных или певческих кружках. Но его мать выглядела так, будто готова расплакаться, когда он сообщил ей об этом, и сказала: «О, Уильям, у меня ушли все деньги, чтобы обучить тебя в Гарвардском колледже. Какая тебе от этого польза, если ты не станешь проповедником?» Поэтому, чтобы не огорчать мать, он согласился подготовить себя к проповедническому служению. Как же он надеялся, что его направят в какой-нибудь крупный город! Но вместо этого он обосновался в маленьком селении, где соседи жили в двух-трех милях друг от друга. Ему было ужасно одиноко. Он был слишком беден, чтобы купить лошадь, и слишком занят, чтобы тратить половину времени на пешие прогулки, поэтому он не мог как следует познакомиться с семьями, приходившими послушать его проповеди. К тому же жалованье его было невеликим, и если бы добросердечные фермеры не приносили ему время от времени окорок, баранью ногу или воз дров, я не представляю, как бы он справился.

Несмотря на все эти препятствия, за пять лет Уильям скопил немного денег. Он купил небольшую ферму и женился. Идет ли время, рождаются ли дети, которых нужно кормить, — его проповеди не приносили и половины нужных им денег, поэтому он преподавал в школе, его жена держала пансионеров, а он даже продал свою любимую виолончель. И я не думаю, что они считали что-либо слишком тяжелым, лишь бы эти дети могли учиться в колледже. Миссис Эмерсон очень гордилась своим мужем, когда по воскресеньям он стоял на кафедре, и бывало, закрывала глаза и пыталась представить, как их мальчики будут выглядеть на кафедре.

Наконец к ним пришла удача. Мистера Эмерсона пригласили проповедовать в Бостоне. Тогда он обрел столь любимую им городскую жизнь, услышал прекрасную музыку и мог навещать друзей по три раза на день, если пожелает, а у мальчиков появились отличные школы.

Никому из детей не было и десяти лет, когда этот добрый человек, пастор Уильям, умер. И тогда началась борьба вдовы за то, чтобы дать им образование. Прихожане церкви были добры к ней; она снова стала принимать пансионеров, шила и чинила без единой жалобы, лишь бы мальчики могли учиться в Латинской школе. Они видели, как сильно она уставала, и постоянно желали скорее вырасти, чтобы зарабатывать деньги и дать ей отдохнуть. Они помогали ей мыть посуду, кололи дрова и чистили овощи, в то время как другие школьники играли в мяч, плавали или катались на коньках. У них не было часов для игр. На двоих у них было только одно пальто. Поэтому они носили его по очереди. Некоторые из злых, жестоких мальчишек в школе дразнили их за это, выкрикивая при их появлении: «Ну что, чья очередь носить пальто сегодня?»

Незамужняя тетушка, мисс Мэри Эмерсон, часто навещала семью. Она призывала мальчиков занимать первые места в классах и считала, что обходиться без игр им не повредит. Она вслух читала им все хорошие книги, которые удавалось раздобыть. Однажды вошедший посетитель застал ее за рассказом историй о великих героях глубокой ночью, чтобы дети забыли о том, что уже полтора дня провели без еды! До такой степени они были бедны!

Ральф начал ходить в школу в три года и благодаря этому смог поступить в Гарвардский колледж в четырнадцать лет. Ему не нужно было платить за комнату в доме президента колледжа, потому что он выполнял для него поручения. А за еду он расплачивался тем, что прислуживал за столами. Вот это и называется трудиться ради получения образования, не так ли?

Ральф не жаловался на то, что ему приходится работать все время, свободное от учебы; он думал о своей матери. Когда он выиграл приз в тридцать долларов за прекрасное чтение стихов, он отправил деньги матери с ближайшей почтой и попросил ее купить себе шаль. Но ей пришлось потратить их на еду для младших детей! Ральф говаривал своим братьям, что не может придумать ничего на свете, что сделало бы его счастливее возможности однажды купить дом для своей дорогой матушки и видеть, что она живет в достатке.