«Католический мир, том 26: Октябрь 1877 – Март 1878»

Раса бардов, или поэтов-скитальцев — какой бы титул ни был предпочтительнее, — которые пели на своем родном языке, фактически вымерла в начале нынешнего столетия. История их жизней, как и большая часть их поэзии, существует только в преданиях и, если бы не несколько неполных сборников, вскоре исчезла бы навсегда. Однако еще не поздно составить о них некоторое представление, и ценность их поэзии такова, что заставляет нас глубоко сожалеть о том, что сохранилось ее не больше. И даже без внутренней ценности национальная поэзия народа всегда заслуживает сохранения.

В течение восемнадцатого века, как хорошо известно, кельтские ирландцы находились на очень низкой ступени политической судьбы. Полное подчинение Ирландии на то время произошло в битве при Лимерике. Цвет армии Сарсфилда последовал за своим галантным лидером на равнины Миндена и создал репутацию своей расы как солдат под французскими знаменами. Те, кто остался в Ирландии, были раздавлены во внешнем подчинении. Тирания завоевателей, раздраженная сомнительной и отчаянной борьбой, не знала границ в унижении, которое она стремилась нанести. Уголовные законы были жестокими и варварскими, превосходящими таковые любой нации в истории. Все интеллектуальное, как и религиозное образование, было отказано ирландскому народу, и только тайком они могли утолить свою жажду к тому или другому.

Дух кельтского населения был подавлен, но не унижен. Они были завоеваны и осознавали, что другая борьба в настоящее время безнадежна. Тем не менее, они сохранили все свои национальные чувства. Языком простого народа в их повседневном общении был ирландский; их единственной гордостью были ирландские традиции, а их единственной поэзией — тот же мелодичный язык. Это продолжалось долго после того, как английский стал языком, используемым для бизнеса. Не следует полагать, что, хотя кельтские ирландцы были бедны и лишены всех религиозных и политических прав, они были совершенно невежественны или некультурны. Среднестатистический ирландский крестьянин прошлого века, скорее всего, обладал большими знаниями, чем его английский сверстник. Школьный учитель-скиталец был повсюду в стране, и рвение, с которым ирландские крестьянские парни искали знания, преодолевая трудности, уступало только пылкости их религиозной веры во время преследований. Образование не было самого ценного или практического толка во всех отношениях, но то, что оно культивировалось так искренне, является высшим доказательством неуниженного характера народа. Школьные учителя-скитальцы были более учены в латыни, чем в науке, и учили своих учеников сканировать стихи более усердно, чем складывать числа. Традиционная ирландская история, подвиги Кона Ста Битв и пророчества Колумбкилле излагались более подробно, чем битвы Вулфа или Мальборо или речи Чатема. Это было вполне естественно. Ирландцы тогда не чувствовали доли в английских победах или интереса к английской литературе. Поэзия была особенно отраслью обучения в те дни, как никогда с тех пор. Школьные учителя-скитальцы часто были поэтами, а также педагогами, и количество стихов, произведенных того или иного рода, было огромным. Большая часть их была, естественно, бесполезна, но среди толпы поэтиков был здесь и там поэт, у которого было сердце чувствовать и язык выразить горести своей страны и страсти своего собственного сердца на языке природы. Сердца людей отвечали им, и их память хранила их песни. Они больше не были бардами, которых развлекали в залах великих. Они были странствующими менестрелями бедных, но некоторые из них были подлинными поэтами, чья сила и грация были видны при любом невыгодном положении.

При рассмотрении фрагментов этой поэзии необходимо иметь в виду три вещи: во-первых, что она сохранилась в основном благодаря устной традиции; во-вторых, что она переведена с языка, чей идиоматический строй особенно трудно передать на английский; и, в-третьих, что лирическая форма налагает дополнительные трудности в адекватной передаче. Подавляющее большинство произведений поэтов-скитальцев носят аллегорический характер. Поэт в видении видит царственную девушку, исключительной красоты и грации, сидящую в одиночестве и плачущую на каком-нибудь сказочном холме при лунном свете, у края какого-нибудь тихо текущего ручья или у стены какого-нибудь разрушенного замка древнего великолепия. Он сначала сбит с толку ее красотой. Затем он набирается смелости при виде ее бедствия и спрашивает, не Елена ли она древности, которая заставила гореть город Трою, или та, что была любовью Фиона, или Дейрдре, за которую умерли сыновья Уснаха. Это три типа красоты, почти неизменно используемые. Леди отвечает голосом, который «пронзает сердце слушателя, как копье», что она не является ни одной из этих трех; она — Кэтлин ни Уллахан, или Грауне Маол, Ройзин Дуб, Маленькая Черная Роза, или Шила на Гуйра, будучи фигуративными именами для женского олицетворения Ирландии. Она сетует на ухо поэта, что ее храбрые герои, ее Патрик Сарсфилд, ее Джон О’Дуайер из Гленса, изгнаны за моря, и что она — опустошенная рабыня саксонских грубиянов. Затем она поднимается до тона, наполовину отчаянного, наполовину ликующего, что герои скоро вернутся с помощью от воинств Франции и Испании; что огни саксонских домов осветят каждую долину, а «угрюмое племя унылого языка» будет изгнано в море; что Бог скоро снова будет почитаться на ее опустошенных алтарях, и царственный герой, ее благородный супруг, ее принц войны, снова прижмет ее к своим объятиям и возложит три короны на ее голову. Это контур почти каждого из этих патриотических видений, и сразу видно, насколько прекрасна была концепция и насколько способна она демонстрировать высший пафос. Ирландские менестрели должны были петь о своей стране в тайне, ибо ухо завоевывающей расы не должно было слышать об их надеждах и страхах. В этой маскировке они давали голос своей патриотической страсти, как земной возлюбленной, и горести и надежды их страны могли быть переданы с двойной интенсивностью. Это олицетворение страны в форме прекрасной и опустошенной женщины не является специфическим для ирландских поэтов, но кажется формой выражения для страстного патриотизма всех угнетенных стран. Оно общее для итальянских, польских и сербских поэтов.

В описании красоты покинутой девы одно стихотворение имеет большое сходство с другим, и те красоты, которые присущи ирландским девушкам, являются ее отличительными чертами; так, длинные, струящиеся локоны, кулун (coolun), или голова светлых прядей, часто описываются наиболее красиво.

“Her clustering, loosened tresses

Flowed glossily, enwreathed with pearls,

To veil her breast with kisses

And sunny rays of golden curls”

—Sheela ni Cullenan, by Wm. Lenane.

“Her curling tresses meet

Her small and gentle feet.

Her golden fleece—the pride of Greece,

Might shame those locks to greet.”

“The dew-drops flow down

Her thick curls’ golden brown.”

—The Drooping Heart, by MacColter.

“Sunbright is the neck that her golden locks cover.”

—The Cuilshon.

“Her hair o’er her shoulders was flowing

In clusters all golden and glowing,

Luxuriant and thick as in meads are, the grass-blades

That the scythe of the mower is mowing.”

—The Vision of Conor Sullivan.

Из этих образцов можно догадаться, что либо белокурая красота была более распространена среди ирландских девушек, чем сейчас, либо что ее редкость делала ее вдвойне ценной. Похоже, она была так же востребована, как и в наши дни, которые стали свидетелями великой моды на светлые локоны ценой отбеливающих утюжков и пактольской краски. Только изредка какой-нибудь поэт осмеливается выразить свое предпочтение cean dubh dheelish — дорогой черной головке.

Чистый лоб из воска в своей белизне и сиянии не забыт:

“Whose brow is more fair than the silver bright;

Oh! ’twould shed a ray of beauteous light

In the darkest glen of mists of the south.”

—The Melodious Little Cuckoo.

Узкие брови, тонко изогнутые, были особым знаком отличия. Для глаз существует почти целая новая номенклатура сравнений и комплиментов. Специфический и наиболее часто повторяющийся цвет — «зеленый», который является бескомпромиссным английским переводом деликатного ирландского эпитета, означающего

“The grayest of things blue,

The greenest of things gray”

— тот оттенок самых красивых и блестящих глаз, хорошо известный испанским, а также ирландским поэтам, и который Лонгфелло и Суинберн не постеснялись описать голым и несовершенным английским прилагательным. Вот как один из этих невежественных менестрелей выражает то, что он имеет в виду, и передает это с новой грацией:

“I gave you—oh! I gave you—I gave you my whole love;

On the festival of Mary my poor heart you stole, love,

With your soft green eyes like dew-drops on corn that is springing,

the music of your red lips like sweet starlings singing.”

—Fair Mary Barry.

Красивым и подходящим сравнением для сладкого, розового цветения, нигде не встречающегося в таком совершенном очаровании, как в Ирландии, был яблоневый цвет и ягода.

“On her cheek the crimson berry

Lay in the lily’s bosom wan.”

—Sheela ni Cullenan.

“The bloom on thy cheek shames the apple’s soft blossom.”

Среди самых тонких и деликатных сравнений, однако, есть это:

“Like crimson rays of sunset streaming

O’er sunny lilies her bright cheeks shone.”

Грудь прекрасной объявляется подобной груди плывущего лебедя, цветам терновника, снегу, летнему облаку, в разнообразии красивых выражений:

“Her bosom’s pearly light

Than summer clouds more bright,

More pure its glow than falling snow

Or swan of plumage white.”

—Beside the Lee, by Michael O’Longen.

“Her breast has the whiteness

That thorn-blossoms bore.”

Ее руки чисты и белы, как снег, и никогда не остаются без мастерства в искусстве вышивания. Едва ли найдется стихотворение во всем сборнике, в котором не упоминалось бы мастерство героини в этом отношении. Она не играет на арфе. Это была мужская профессия. Вышивание было модным занятием для ирландских дам, и дева, олицетворявшая Ирландию, должна была превосходить в нем.

“Her soft, queenly fingers

Are skilful as fair,

While she gracefully lingers

O’er broideries rare.

The swan and the heath-hen,

Bird, blossom, and leaf,

Are shaped by this sweet maid

Who left me in grief.”

Голос был голосом дрозда, поющего прощание заходящему солнцу, кукушки в долине или жаворонка высоко в воздухе. «Птицеголосая» было универсальным эпитетом. Ветвь цветения, ветка яблоневых цветов была всем прекрасным созданием.

Таковы были красоты и достижения героинь поэтов-скитальцев, в значительной степени, несомненно, заимствованные у более ранних бардов, но часто исключительно их собственные. Они в основном применялись к идеальной фигуре, которая представляла в своей красоте и своей печали их покинутую страну, но иногда к земной возлюбленной из плоти и крови, чьих улыбок они искали. Редко можно найти что-то столь естественное и столь деликатное в любой национальной поэзии. Ложные и искусственные комплименты английской любовной поэзии, равно как и перенапряженные сравнения восточных стихов, кажутся безвкусными и мишурными рядом с этими простыми цветами природы. Они излучают здоровье и аромат, в то время как английские любовные песни подобны воску, а великолепные стихи Востока, подобно его растительности, великолепны, но часто лишены запаха.

Те стихи, которые мы описали, составляют большую часть наследия поэтов-скитальцев; но есть и другие, посвященные исключительно любви, сатире и плачу. Есть некоторые, которые представляют собой своего рода диалог и ухаживание в рифме. Менестрель «умиротворяет» девицу всеми искусствами своего льстивого языка. Он называет ее всеми сладкими именами, которые может придумать; рассказывает, как глубока его страсть и как прославит он ее своими стихами. Деревенская кокетка отвечает перечислением всех его недостатков и промахов, его бедности, его пристрастия к выпивке, его позора перед всеми родственниками и его общей непригодности для брачного ярма, а затем очень часто уступает его лести и уходит с ним; или же она слушает его поток нежностей без слова, а затем отпускает его с язвительным презрением. Иногда бард садится в печали, обычно в пивной над пустой рюмкой, и подробно описывает прелести той красавицы, которая причинила ему горе; или иногда, хотя и редко, это одна из противоположного пола, которая была изгнана из дома проклятиями своих сородичей, и, сидя у дороги, рассказывает свою историю горя или отчаяния. Такие случаи, однако, редки, и общая чистота как темы, так и стиха заслуживает всяческой похвалы. Количество плачей гораздо меньше, чем можно было бы естественно ожидать среди народа, чья неистовость горя отмечена и где импровизированный траур плакальщиц (keener) достигал такой высоты страстного красноречия. По какой бы причине, но немногие, по-видимому, сохранились. Те, что есть, однако, характеризуются глубокой силой и пафосом. Плач Феликса Маккарти по своим детям — один из самых печальных плачей, когда-либо облеченных в стихи. Он слишком длинный для цитирования, но эти два стиха, описывающие внешний вид и горе матери, покажут нечто от его подлинности и силы:

“Woe is me! her dreary pall,

Who royal fondness gave to all,

Whose heart gave milk and love to each—

Woe is me! her ‘plaining speech”

“Woe is me! her hands now weak

With smiting her white palms so meek.

Wet her eyes at noon, and broken

Her true heart with grief unspoken.”

Плач по Килкашу, или, скорее, по его покровительнице, также очень силен.

Романтических любовных историй немного по сравнению с количеством среди современных ирландских уличных баллад. Богатый молодой дворянин, который влюбляется в хорошенькую девушку, доящую свою корову, и прекрасная леди из большого поместья, которая выбирает своего возлюбленного из высоких молодых людей на своей службе, появляются лишь изредка. Единственная баллада такого рода в сборнике не по обычному шаблону. Наследник «земли и высоких белых башен», конечно, влюбляется в деревенскую девушку, но вместо того, чтобы бежать с ним на его гнедом скакуне и стать хозяйкой его замка, она с большой осторожностью говорит ему, что он найдет других девушек, более подходящих его положению:

“I’m not used at my mother’s to sit with hosts,

I’m not used at the board to have wines and toasts,

I’m not used to dance-halls with music bold,

Nor to couches a third of them red with gold.”

И, несмотря на его горячие и красноречивые протесты, она отказывается идти с ним.

Таковы темы и характеристики последнего века кельтской поэзии в Ирландии. Если мы не смогли показать, что менестрели, которые пели в такой бедности и угнетении, обладали природным гением высокого порядка, мы не достигли своей цели. Мы думаем, что истинная поэзия видна почти во всем, что осталось от их произведений. Как и все секционные и классовые поэты, они были очень похожи друг на друга. Тот же вид образности, те же термины мысли и специфические эпитеты были общими для них, как и для трубадуров, скандинавских менестрелей и всех других классов поэтов, поющих для ограниченной аудитории и имеющих мало или совсем не имеющих знакомства с другими формами поэзии. Именно через них одних можно услышать голос ирландского народа их дня. Все другие формы выражения угнетенной расы погибли. В музыке и поэзии Ирландии проявляется, так что самое тупое ухо не может ошибиться, печаль нации в оковах, окрашивающая все веселье, всю надежду и всю любовь неопределенным оттенком меланхолии так же ясно, как в реальных вспышках плача и отчаянных криках горя.

РЕЛИГИЯ НА ВОСТОЧНОМ ПОБЕРЕЖЬЕ АФРИКИ.

Невероятный успех неукротимого Стэнли привлек внимание всех к Африке, этому региону тайны, чуда и малярии. Католик естественно хотел бы узнать что-то о работе церкви на этом континенте и о религиозном состоянии его населения. Но тема слишком обширна для чего-то меньшего, чем большой том, и будет более полезно ограничить наше внимание владениями султана Занзибара. Этот регион представляет двойной интерес. Занзибар — отправная точка почти каждой центральноафриканской экспедиции. Оттуда Ливингстон, Спик и Грант, Кэмерон и Стэнли в двух случаях отправлялись во внутренние районы и делали ценные открытия. Это также старый центр восточноафриканской работорговли, которая, хотя и получила серьезный удар, еще не отменена. Более того, Занзибар — это микрокосм — маленький мир сам по себе. Там встречаешь араба, индуса, перса, малагасийца, баньяна, гоанского португальца, негра и европейца.

Самая важная часть территории султана Занзибара — это острова, главным из которых является Занзибар. Название когда-то применялось ко всему побережью, и вероятно, что именно это имел в виду Марко Поло, когда говорит (по слухам), что остров Занзибар имеет две тысячи миль в окружности. Предполагается, что термин означает «Земля черных». Остров находится примерно на 6° южной широты, 48 миль в длину и 18 в ширину. Он отделен от материка проливом шириной всего 20 миль. Когда приближаешься к Занзибару с севера, побережье кажется голым, скалистым и окруженным низкими утесами. Здесь живут дикие люди, почти полностью отрезанные от более цивилизованной части жителей и следующие унизительным и деградирующим суевериям. Но когда мы плывем на юг, между островом и материком, берег становится низким и плоским, пляж покрыт песком серебристой белизны, и все это подкреплено возвышенностью не более 300 футов высотой, на которой в богатом изобилии растут кокосовые и другие пальмы с перистыми листьями. Мягкие бризы, наполненные сладкими ароматами из рощ пряных деревьев, дуют с берега. Остров богат фруктами; манго, апельсины, лаймы, пуммело или шеддок, ананасы, джекфрут, гуава, бананы и кешью в изобилии. Но около четырех лет назад ураган посетил Занзибар впервые; почти все доу в гавани были разбиты, многие жизни были потеряны, и большая часть деревьев была уничтожена. В одном поместье, известном автору, только четыре процента деревьев остались стоять, и земля, усеянная пальмами, была печальным зрелищем.

У входа в гавань Занзибара есть несколько красивых островов изумрудного цвета. Один из них, называемый Французским островом, используется как место захоронения европейцев, и многие деревянные кресты и доски отмечают последнее пристанище моряков британского флота, скошенных лихорадкой, которая так фатальна на этом побережье. Жара не чрезмерна, редко поднимаясь до 90°, но в атмосфере есть чувство угнетения, и короткое пребывание в этом климате служит для того, чтобы лишить энергии большинство людей.

Теперь мы прибываем в город Занзибар, самое важное место в Восточной Африке. Его название на местном языке — Унгуджа. За много миль до достижения города мы видели большие белые квадратные здания близко к берегу — загородные резиденции богатых арабов. Вид очень приятный, как и вид города с моря, так как подобные дома стоят рядом с ним. Это английское, французское, американское и немецкое консульства, над которыми развеваются флаги их соответствующих наций; также дворец султана, таможня и резиденции богатых арабов и индусов. Они построены из коралла, покрытого белейшей штукатуркой, лишь оживленной регулярными рядами окон, яркость, отражающаяся от этих домов, почти ослепляет. Но при входе в город вы перестаете удивляться плохой репутации, которую он заработал. Почти без исключения Занзибар — это куча мусора; узкие переулки или тропинки, которые служат улицами, окружены низкими лачугами, сформированными из земли, оштукатуренной поверх деревянных рам, покрытыми пальмовыми листьями и не имеющими средств вентиляции, кроме дверного проема, интерьер, следовательно, темный, душный и грязный. Многим зданиям позволили прийти в полное разрушение, и сами мечети едва ли презентабельны. Но базары — это достопримечательность города. Они, возможно, немного шире, чем другие проезды, и фасады домов заняты маленькими лавками, на которых навалены самые несочетаемые предметы — мыло, рыба, бананы, хлопчатобумажные товары, лекарства, масло и т. д. Посреди сидит, скрестив ноги, толстый старый баньян, раздетый до пояса, с голой ногой в корзине с зерном, или хорошенькая темноглазая девушка с кольцом в носу. Рыночные продукты всех видов навалены на земле без какой-либо попытки порядка, и, поскольку все присутствующие кричат во весь голос на своем собственном языке, вавилонское столпотворение языков полное.

Правительство находится в руках арабов. Этот народ с незапамятных времен имел торговые станции на побережье, но Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды в 1499 году, и португальцы вскоре вытеснили арабов и удерживали побережье пару сотен лет, когда арабам удалось выбить их, и теперь они ограничены Мозамбиком и Килимане, в устье Замбези.

Остатки португальских фортов разбросаны вверх и вниз по берегам материка, и автор однажды помогал белить колонну Васко да Гамы в Мелинде, которая является отличным ориентиром для гавани. Рядом с фортом в Занзибаре многочисленные португальские пушки, отлитые в европейском арсенале в нынешнем столетии, лежат на земле, гордый трофей для арабов и унизительное зрелище для европейцев. Пятьдесят лет назад Сайид Саид, имам Маската, посетил Занзибар и обосновался там. После его смерти один из его сыновей унаследовал его африканские, а другой — аравийские владения, причем первый платил ежегодный налог в сорок тысяч долларов имаму. Сайид Баргаш, нынешний султан, сменил своего брата Сайида Маджида семь лет назад. Ранее он был сослан в Бомбей по настоянию англичан, чьим протеже был Маджид. Его политика была политикой экономии и сокращения расходов. Хотя правительство можно назвать абсолютной монархией, оно скорее отвечает старым феодальным конституциям Европы в средние века, султан сдерживается членами своей собственной и других могущественных семей.

Арабский свод законов — это Коран, интерпретируемый тем, что можно назвать духовенством. Но колдовство — это великая сила не только среди язычников, но и среди магометан в Африке, и, посоветовавшись со своими шейхами и шерифами, султан часто прибегает к языческому Мганге. Вспоминается ведьма из Аэндора, маги фараона и многие старые суеверия, которые мы находим записанными в древних еврейских Писаниях.

Население города может составлять сто тысяч человек, а остальной части острова — несколько больше; но нельзя решить это с какой-либо точностью, так как против мусульманских принципов проводить перепись. Кто они такие, чтобы считать милости Божьи? Из смешанного населения Занзибара араб является доминирующей расой, хотя есть немногие, если вообще есть, чистокровные арабы — иногда это имя применяется к человеку, черному, как негр. Но лучший класс из них — это красивые, статные мужчины, великолепно одетые, очень достойные и уверенные в себе. Они невежественны, однако, фанатичны, высокомерны и распутны. Они также очень ленивы и имеют мало искупающих черт. Есть низшие классы арабов, которые являются солдатами, моряками, торговцами и так далее, и из них набираются злодеи, которые ведут гнусную работорговлю.

Существует около семи тысяч британских подданных — баньянов и других индийских народов. Торговля восточноафриканского побережья находится главным образом в их руках, и они являются банкирами и представляют денежные интересы. Те, кто владеет рабами, рискуют потерять их, если британский консул обнаружит этот факт; но для них едва ли возможно не торговать рабами, так как они всегда продаются вместе с земельной собственностью, и без них труд едва ли можно было бы получить.

Большая часть армии, которая насчитывает девятьсот человек, состоит из белуджей, которые являются пестрой компанией негодяев, жестоких, ленивых и трусливых. Но каким-то образом им удается жить, и вооружаться тоже, на три доллара в месяц, и они кажутся довольно процветающими. Артиллеристы — персы, высокие, красивые мужчины с черными усами, высокими черными овчинными шапками, зелеными туниками и широкими брюками. Но их батарея, которая полна маленьких латунных и железных пушек, выходящих на море, — это жалкое дело, смехотворное с военной точки зрения и лучше приспособленное для стрельбы салютов, чем для целей войны.

Есть около двух тысяч человек с Коморских островов, но никто, кажется, не может сказать о них ничего хорошего.

Масса населения состоит из чернокожих с восточного побережья. Это почти исключительно рабы, и их заставляют работать на содержание ленивых арабов. Человек, знакомый со страной, легко отличает членов разных племен друг от друга; их можно узнать по племенным знакам — в основном проколам на лбу — и по их общему виду. Рабы способны на большую выносливость; автор однажды заплатил тридцати или сорока рабыням по восемь центов каждой за дневную работу, которая состояла из ходьбы тридцать миль, неся тяжести на головах половину пути. Они не казались совсем истощенными после этой трудной задачи. Великие жестокости совершаются при захвате рабов и при доставке их в Занзибар, но, как правило, с ними обращаются довольно справедливо, когда они уже приняты в семью, им разрешается один день в неделю работать на себя, помимо другого дополнительного времени.

Там всего шестьдесят или семьдесят белых — американцев, англичан, шотландцев, французов и немцев, — но без них торговля в этом месте пришла бы в упадок. Основными статьями экспорта являются специи, слоновая кость, черное дерево, кокосовые орехи и копал. Импортируются хлопчатобумажные ткани, яркие носовые платки, фаянсовая посуда и т. д.

Климат Занзибара здоровее, чем на материке, хотя он все равно довольно плох; удивительно, как там вообще кто-то может жить. Город расположен в низине, почти окружен неглубокой лагуной, через которую во время каждого прилива течет вода, оставляя после себя отложения зловонной грязи. Никаких попыток осушения не предпринималось; санитарная реформа совершенно неизвестна; а запах от берега заставил Ливингстона предложить переименовать город в Стинкибар (от англ. stink — вонь). За год до великого урагана там была эпидемия холеры, которая, как полагают, унесла жизни десяти тысяч человек. Как ни странно, европейцы, которые в основном сильно страдают от лихорадок, были полностью избавлены от нее, и туземцы решили, что дьявол, наславший на них холеру, побоялся нападать на грозного Мьюнгу; поэтому они иногда белили человека, у которого проявлялись симптомы болезни, чтобы обмануть дьявола, но дьявол не пожелал быть обманутым так легко. Физическое состояние Занзибара, однако, гораздо лучше, чем моральное; по сути, это место — Содом, где о морали ничего не знают.

Чтобы составить представление о религиозном состоянии народов, необходимо рассматривать каждую расу отдельно и попытаться понять их привычки и образ мыслей. Сначала возьмем негров — самый многочисленный класс. Даже в этом случае мы будем обобщать, поскольку различные племена и народы внутренних районов отличаются друг от друга и от рас Европы.

Автор имел немало возможностей судить о чернокожих, прослужив на британском военном корабле, участвовавшем в подавлении работорговли, и некоторое время отвечая за учреждение для освобожденных рабов — в основном мальчиков. Характер негра — это странная череда противоречий, и требуется время, чтобы понять его. Он глубоко осознает свою неполноценность. Один английский офицер усыновил маленького мальчика-раба, взятого с дау, и мы обучили его нескольким основам религии, которые он жадно впитывал. Среди прочего его очень поразила идея о будущей жизни. Однажды над ним подшутили: «Ах! ты, ниггер — толстые губы — плоский нос», на что он ответил: «Если я буду хорошим ниггером, после смерти я воскресну, но уже не черным, а белым, как вы». Однако прошло много времени, прежде чем он смог поверить, что негр может воскреснуть, хотя ему не казалось неразумным, что араб или белый человек могут воскреснуть.

Проходя с этим же мальчиком, Мумбо, мимо кладбища на Занзибаре, он указал на могилу. «Кто там?» — спросил он. «Араб», — ответил я, узнав это по бетону, которым была покрыта могила. «Он воскреснет?» «Да», — ответил я, после чего мальчик на некоторое время задумался и замолчал. «Кто похоронен там?» — повторил он, указывая на могилу, отмеченную деревянным крестом. «Мзунгу» (белый человек), — ответил я. «Он воскреснет?» «Да». Снова пауза. «А кто там?» — снова спросил мальчик, указывая на убогую могилу, не отмеченную ни крестом, ни камнем. «Негр», — сказал я. «Он воскреснет?» Но на мой утвердительный ответ он не поверил и продолжал упорно сомневаться еще некоторое время.

Эгоизм кажется самой заметной чертой характера негра. Цивилизованные люди маскируют это отталкивающее чувство, но только не чернокожие. Все для себя и для собственного сиюминутного чувственного удовлетворения. У них нет ни капли благодарности, и если вы проявляете к ним доброту или делаете подарок, это считается признаком слабости, и их презрение к благодетелю становится очевидным. В языке суахили нет слова, выражающего благодарность, хотя «санта» у арабов, сопровождаемое поклоном и правой рукой, приложенной к сердцу, выглядит очень изящно и приятно. Взяв на себя руководство домом для мальчиков, я по доброте душевной закупил множество связок бананов — большую можно было купить за восемь центов — и раздал их. Но ни слова благодарности не было услышано, и мальчики начали считать фрукты своим правом и ворчать, если их не приносили; поэтому я почувствовал отвращение и перестал раздавать щедрые дары такой неблагодарной компании. Они также не проявляют особой привязанности. Этому, пожалуй, не стоит удивляться, поскольку работорговля, существовавшая с незапамятных времен, должна была, постоянно разлучая семьи, ослабить и почти уничтожить все родственные узы. Джентльмен, хорошо знавший этих людей, сказал мне, что единственная известная среди них привязанность — это привязанность сына к матери. Несколько мальчиков-рабов, которых мы освободили и держали на борту корабля, при нашем уходе с побережья были благоразумно отправлены на берег в миссию, остался только тот, о котором я говорил ранее. Он жалобно плакал и рыдал, пока не уснул. Мы были тронуты и вообразили, что, в конце концов, слишком низко оценивали негра, пока, проснувшись, он, казалось, полностью забыл своих друзей и больше никогда о них не говорил. Тогда стало ясно, что его горе было чисто эгоистичным; ибо, как он выразился, у него не будет никого, «с кем можно порезвиться». «Что ты мне дашь?» — вот взгляд негра на своего ближнего, и в этом ки-суахили, и даже араб, очень похожи на него. Слух вскоре привыкает к крику «Лата пака» — «Принеси пайсы» — пайсы — это маленькие индийские медные монеты, составляющие валюту на Занзибаре. Этот вопрос вам задают на улицах или проселочных дорогах не только бедняки, но даже состоятельные люди. Однажды я возвращался домой с пира, на который меня пригласил владелец сахарной плантации — суахили. Эти люди — мулаты, отчасти арабы, но в основном негры. Они магометане и называют себя арабами. Нас гостеприимно угощали, и меня сопровождал брат моего хозяина, приятный на вид молодой человек, прямой как стрела — как и все они — и одетый в изящную длинную белую льняную робу, которую они всегда носят. Он направлялся к своему дому, добротному каменному строению, но перед тем, как расстаться со мной, я был поражен тем, что он попросил на суахили несколько пайсов! Усомнившись в своих ушах, я спросил мальчика, понимавшего английский, что он сказал, и он подтвердил, что я не ошибся; поэтому я дал ему две или три медные монеты, и он ушел вполне довольный.

Негры очень непредусмотрительны, как и большинство диких народов. Они не думают о завтрашнем дне — не из веры, а из полного безрассудства. Они также склонны к дезертирству просто ради перемены обстановки. Рабы иногда покидают своих хозяев и нанимаются на год или два к кому-то другому, возвращаясь потом, как будто ничего не случилось, и не получая никакого наказания, так как хозяин боится, что они могут отомстить ему или снова сбежать, а также рассуждает, что это их природа и ничего лучшего от них ожидать нельзя. Однажды я был на охоте на реке Кингани и, поручив одну из лодок квартирмейстеру, оставил с ним мальчика-сиди, или чернокожего матроса, чтобы тот почистил челюсти бегемота, которого я застрелил накануне. Я отправился вверх по реке на другой лодке с остальными матросами на дневную охоту, а по возвращении вечером узнал, что чернокожий сбежал, и мы больше его не видели. На корабле он получал примерно в четыре раза больше жалованья, чем мог бы заработать где-либо еще, и, кроме того, он оставил одежду и деньги. Тем не менее, позже мы узнали, что перед тем, как покинуть судно, он рассказал друзьям о своем намерении бежать.

Негр, как в Африке, так и в других местах, чрезвычайно ленив, и, поскольку природа обеспечила его в изобилии всем необходимым для жизни, он потакает своей лени в полной мере, когда только может — то есть в своей родной стране или на Занзибаре, если ему удается завести несколько рабов, которые будут работать за него.

Он также упрям и своенравен. Когда мы высадились на прекрасном острове Пемба к северу от Занзибара, чтобы выменять провизию, нам повсеместно отказывали, какую бы цену мы ни предлагали. Однако на следующий день туземцы привезли товары на корабль, за несколько миль от берега, и предложили их на продажу. Один мальчишка был настолько упрям, что не хотел выполнять приказы, если не желал того сам, даже если его пороли кнутом из кожи носорога; он не вздрагивал и не издавал ни звука во время наказания. Но когда он покинул корабль, где его баловали матросы, и был отправлен в католическую миссию, он был настолько недоволен, что первым делом вывалялся на пляже и полностью уничтожил свою новую одежду, и миссионеры были вынуждены вернуть ему старый матросский костюм. Он все равно дулся, и когда я уезжал, им так и не удалось заставить его заговорить.

Негры подвержены внезапным приступам ярости, почти граничащим с безумием, и тогда они кричат, вопят, шумят и спорят самым нелепым образом. Они любят поесть и очень прожорливы, но еще больше любят выпить, и в своей стране начинают день с обильных возлияний пива. Однако на Занзибаре пьянство карается тюремным заключением; и это не пустяк, так как заключенных помещают во двор, окруженный четырьмя стенами, и они не получают никакой пищи, если только у них нет друга, который принесет им что-нибудь. Они также чрезвычайно развращены, и, соприкасаясь с полуцивилизацией побережья, становятся, если это возможно, еще хуже, чем прежде. Незнакомца поражает та бесцеремонность, с которой они входят в чужой дом, если видят открытую дверь. Они ставят свое копье в угол, усаживаются на лучшее место и говорят, пока не устанут (они особенно любят слушать самих себя), после чего встают и уходят. Бесполезно пытаться их выгнать; их любопытство должно быть удовлетворено, и они настаивают на том, чтобы все видеть и обо всем узнать — осматривают и трогают вашу одежду и спрашивают стоимость каждой вещи.

У негров есть искупающая черта: они в основном добродушны и радуются самой малости. Они любят шутки, хотя их остроумие самого элементарного характера. Они чрезвычайно любят музыку; и ее неизменная монотонность им не надоедает. Однажды я прошел мимо старика, который развлекался, барабаня двумя палками по доске; вернувшись через несколько часов, я обнаружил, что он продолжает исполнение, которое, очевидно, не прекращал все это время. Вы увидите их в лунную ночь или даже днем танцующими и размахивающими конечностями самым нелепым и неуклюжим образом под звуки тамтамов и флейт; тем не менее, они идеально держат ритм. Образуется круг, и танцор быстро кружится внутри него, глядя в небо, пока не закружится голова и он не упадет в объятия друзей. Чем бы они ни занимались, эти люди всегда поют, и на улицах постоянно слышишь пение носильщиков, которые несут бивни слоновой кости или тюки товаров, подвешенные между двумя из них на шесте, лежащем у них на плечах.

Восточноафриканский негр был полностью унижен веками угнетения и рабства. «Похоже, все добрые качества вытравлены из африканской расы», — сказал мне опытный миссионер на Занзибаре. Их религия такая же, как у туземцев западного побережья — фетишизм. Я полагаю, что это слово происходит от португальского feitiço, «деяние» — то есть магия. Природа окрасила мысли чернокожего человека, но не возвышенным и прекрасным. Он не видит в природе ничего, кроме ужасного, необъятного, угрожающего и враждебного. Густые джунгли с огромными деревьями, скрывающими ядовитых змей, свирепых львов и пятнистых леопардов; болото, порождающее лихорадку; опустошительный циклон — все это породило чувство страха, беспомощности и ужаса в его приниженном сознании. У него лишь самое смутное, неоформленное представление о Верховном Существе, и он совершенно не постигает духовную и вечную сторону человека. Для него смерть — это уничтожение. Тем не менее, он верит, что дух умершего остается, и всегда представляет его вредоносным и враждебным. По сути, он вечно пребывает в страхе перед призраками и колдовством, и его религия состоит в умилостивлении природных объектов. Вероучение африканца можно свести к двум пунктам: первый — демонология, или существование призраков умерших; второй — колдовство, или черная магия. Свои туземные суеверия рабы привозят с собой на Занзибар или куда бы их ни отправили, и эти верования настолько глубоко укоренились в их сознании, что я часто с удивлением слышал, как негры, которые годами были протестантами-христианами и ежедневно посещали публичные христианские богослужения, говорили о колдовстве в обычном разговоре как о чем-то само собой разумеющемся, как о любом повседневном событии. Например, недосчитавшись нескольких пайсов в своих ящиках, я попросил слугу выяснить, кто их взял. Он ответил, что не может этого сделать, но что много лет назад здесь был человек, который «делал много колдовства»; он бы мне сказал, но теперь его нет. Некоторые очень хорошие мальчики-христиане, когда я однажды гулял с ними, внезапно понизили голоса и сказали мне, что это «очень плохое место». Я вообразил, что речь идет о лихорадке или малярии, так как это была низкая, болотистая местность; но ничего подобного. Они когда-то видели там какое-то «колдовство».

Существуют Мганга — колдуны и ведьмы, — которые отчасти являются мошенниками, а отчасти жертвами собственного воображения. К этим людям негры обращаются при любой беде или болезни. Их обязанность — перенести зло, от которого они страдают, на кого-то другого. Конечно, оплата — это предварительное условие: нет оплаты, нет работы. А африканец должен получить оплату сразу; он не придает никакого значения обещаниям будущего вознаграждения, даже если оно очень близко. Эти Мганга пытаются выманить призраков из одержимых людей и перенести их на какой-нибудь неодушевленный предмет, стремясь добиться этого с помощью музыки, танцев и питья. Так, они прибивают куски ткани к деревьям, чтобы заманить в них дьяволов. Эпилептические припадки очень распространены, и неудивительно, что они считают их следствием захвата каким-то внешним агентом. На материке они пытаются обнаружить вершителей магии с помощью жесточайших испытаний.

Существуют также вызыватели дождя. Не нужно быть исключительно прозорливым человеком, чтобы сделать вывод, какой будет погода в стране с регулярными муссонами и сезонами; тем не менее, они иногда ошибаются, и тогда лжепророкам приходится спасаться как можно лучше.

Арабы питают крайнее презрение к неграм и, вместо того чтобы пытаться обратить их в свою веру, намеренно оставляют их на погибель; если бы они сделали их магометанами, те стали бы им равными, а этого они совсем не желают.

Таков характер и религиозные убеждения этих несчастных людей. Позже мы увидим, что церковь может сделать для них, но в этом исследовании необходимо рассмотреть один важный предмет — работорговлю. Рабство на Белом Ниле прекрасно описано сэром Сэмюэлем Бейкером в его книге «Бассейн Нила», и на восточном побережье дела обстоят почти так же. Мелкие туземные вожди постоянно воюют друг с другом, целью чего является грабеж. Они пытаются застать врасплох соседнюю деревню ночью, поджечь ее и окружить вооруженными людьми. Когда злополучные жители выбегают, спасаясь от пламени, их враги расстреливают мужчин и захватывают женщин и детей в рабство, уводя скот. Иногда воровская арабская работорговая партия присоединяется к одному вождю, который затаил обиду на соседнюю деревню, помогая ему уничтожить ее описанным выше способом и деля добычу. Затем арабы умудряются поссориться со своими союзниками и таким образом получают и их имущество.

Пока существует такое положение дел, миссионерская работа во внутренних районах будет невозможна. Протестантская английская миссия под руководством епископа Маккензи несколько лет назад обосновалась во внутренних районах недалеко от Замбези и собрала несколько сотен туземцев, чье улучшение они надеялись постепенно осуществить. Но когда могущественное племя напало на то, среди которого они жили, им пришлось выполнить неприятную задачу — отогнать захватчиков с помощью своих винтовок. Их подопечные были спасены на время, но многие миссионеры умерли от лихорадки, и оставшаяся небольшая группа была вынуждена отступить. Вскоре после этого племя, с которым они были, было сметено и уничтожено. Работорговля естественным образом препятствует любому прогрессу и росту населения. Она также ослабляет все семейные узы, заставляя родителей убивать своих детей, если они нуждаются. Практикуются великие жестокости не только при захвате рабов, но и при их транспортировке к месту назначения. Арабы очень непредусмотрительны и иногда, не обеспечив караван достаточным количеством продовольствия, оставляют часть рабов в пустыне умирать от голода, даже не снимая с них ярма, которыми они скованы. Мне рассказывали о женщине, которая несла тюк ткани и в пути родила ребенка. Она не могла нести и ребенка, и товар; последнее было ценнее, поэтому младенцу проломили голову о ближайшее дерево и оставили на земле.

Около четырех лет назад был подписан договор между султаном Занзибара и британским правительством, по которому ввоз рабов был запрещен, но арабам было разрешено оставить рабов, которыми они уже владели. Чтобы заставить арабов подписать этот договор, пришлось оказать на них сильное давление; но даже сейчас значительная торговля ведется через восточное побережье с Аравией, Пембой и Мадагаскаром. Негров набивают в рабовладельческие дау, и их страдания от голода и грязи во время плавания должны быть чрезвычайными. Многие умирают и их выбрасывают за борт, а остальные прибывают в крайне истощенном состоянии. Но с домашними рабами обращаются ласково и хорошо кормят; владелец находит это разумным, иначе раб может сбежать. К ним обращаются «Ндугу-янго» — «Мой брат» — и считают частью семьи.

На островах есть два вида рабов — муваллид, или домашние, рожденные в рабстве, и дикие привозные рабы. С первыми обращаются гораздо лучше, чем с другими. Даже молодые захваченные рабы не так послушны, как они, а старшие очень упрямы, строптивы и склонны к воровству и беспорядкам. Иногда в отместку они покушаются на жизнь своего хозяина или пытаются доставить ему серьезные неприятности, однако их редко наказывают за это, не больше, чем у нас наказывали бы злобное животное. Они рабы, и это их природа, и сами они приводят это в качестве оправдания, когда их уличают в самых отвратительных преступлениях. Но рабы часто поднимаются до очень важного положения; и как Авраам послал своего слугу в Месопотамию договариваться о браке своего сына, так и хозяева доверяют рабам командование торговыми караванами во внутренние районы, предпочитая сами оставаться в комфорте дома. Известны случаи, когда свободные негры продавали себя в рабство и на вопрос об этом отвечали: «Что может сделать собака без хозяина?» Также рабы часто владеют собственными рабами. Лоцман Занзибара, чиновник некоторой важности по имени Бакетт, был рабом, и, когда его видели одетым в старый мундир морского офицера и красивую чалму на голове, он казался человеком весьма выдающимся.

Трудно понять, как рабство может поддерживаться на Занзибаре теперь, когда ввоз запрещен; ведь ежегодные потери от смерти и дезертирства составляют тридцать процентов, а средний ежегодный ввоз несколько лет назад оценивался в тринадцать тысяч человек. Рабство, каким оно было там, — это отвратительный институт и полное препятствие для прогресса.

Хотя негр так невежественен, суеверен и принижен, тем не менее, было убедительно доказано, что он способен к улучшению. Однажды я посетил хорошо устроенное поместье Кокотони на севере острова Занзибар, собственность капитана Фрейзера. Я обнаружил, что им управляет умный шотландец, который сказал, что на плантации проживает около пятисот рабочих — половина мужчин и половина женщин. Они требовали, чтобы все они вступали в брак, давали им коттеджи, провизию, участки земли и по два с половиной доллара в месяц, и это были дисциплинированные и хорошо ведущие себя люди. Смотритель обучил их различным ремеслам — например, колесника, необходимого для работы в поместье — и, хотя они иногда дезертировали в истинно негритянской манере, беглецы обязательно возвращались обратно.

На Занзибаре и Багомойо, в двадцати пяти милях на материке, в устье реки Кингани, Общество Святого Духа, головная организация которого находится в Париже, имеет весьма процветающие учреждения. Городской дом находится в центре Занзибара, его крыша из гофрированного железа, возвышающаяся над соседними зданиями, является приметным объектом. При входе вас поприветствуют на хорошем французском языке очень вежливые негритянские мальчики, одетые в синие блузы и брюки и черные лакированные фуражки. Они проводят вас в просторную гостиную, украшенную картинами на религиозные темы, и вскоре появляется настоятель, отец Этьен. Он высокий, худощавый человек и не утратил кавалерийской выправки, которую приобрел, будучи капитаном в полку улан, и которая составляет странный контраст с его черной сутаной. Он очень любезный и приятный священник и проводит экскурсию по интересному учреждению. На втором этаже есть красивая маленькая часовня, и когда я был в ней в последний раз, стены расписывали по трафарету. В мастерских светские братья обучают мальчиков ремеслам, таким как работа по металлу, столярное дело и строительство лодок. Ученики принадлежат миссии, будучи либо переданными ей британским консулом с захваченных рабовладельческих дау, либо купленными миссией на невольничьем рынке в старые времена, до отмены рабства. В Багомойо есть еще более крупное учреждение под опекой отца Хорнера, где около десяти священнослужителей и столько же сестер руководят сельскохозяйственной колонией, в которой живут несколько сотен негров-христиан. Сначала миссия не собиралась христианизировать туземцев, полагая, что они настолько деградировали, что потребуется несколько поколений, чтобы поднять их до этого уровня; но они обнаружили, что те способны на большее, чем первоначально ожидалось. Миссионерское учреждение находится в полумиле от города Багомойо, в котором проживает около пяти тысяч человек, но оно само по себе выглядит как небольшой городок. Территория спланирована самым упорядоченным образом; приятно гулять по прямым, ухоженным дорожкам между полями кукурузы, проса и батата.

Капитан корабля, на котором я служил, однажды был на реке Кингани в своей лодке в сопровождении молодого эльзасского светского брата из миссии. Когда он застрелил самку бегемота, детеныш, которому было всего неделю или две от роду, не хотел покидать тушу матери, и капитан, которому нужно было возвращаться на корабль, дав денег брату, посоветовал ему найти помощь и поймать маленькое животное, которое он подарил миссии. Через несколько месяцев, когда мы навещали добрых отцов, светский брат отвел нас к большому резервуару, окруженному забором, который они соорудили для размещения бегемота. Стоя у ворот, брат позвал животное по имени, и оно с фырканьем выбежало из воды, подбежало к своему хозяину, заглядывая ему в лицо, и следовало за нами по саду и в дом, как собака. Здесь его кормили из бутылочки мукой и молоком. Вскоре после этого его отправили в Зоологический сад в Берлине, и он, должно быть, был продан по меньшей мере за шесть тысяч долларов. Бегемоты вредят посевам риса, которые растут у рек, так как они выходят на берег ночью и пожирают огромное количество молодых нежных побегов, поэтому поля приходится тщательно охранять. Но на побережье встречаются и более опасные животные, и отец Хорнер рассказал нам историю об огромном льве, который утащил несколько голов их скота. Они соорудили ловушку из заброшенной хижины, в которую заманили животное, которое, обнаружив себя в заточении, разбудило все учреждение от полуночного сна своим ревом. Он был застрелен одним из братьев.

Отцы угощают своих гостей хорошим обедом из многих блюд в истинно французском стиле, но не следует делать вывод, как это делает Стэнли в своей книге «Как я нашел Ливингстона», что шампанское — их обычный напиток. Напротив, когда я был там, они могли предложить нам только немного белого рома, который был прислан им с нашего корабля, а шампанское, которым они угостили мистера Стэнли, было частью небольшого подарка, который они получили.

Их метод работы, несомненно, является верным: собрать определенное количество негров, максимально изолировать их от распутного общества их языческих собратьев и надеяться сформировать из них ядро будущего христианского населения.

Церковь Англии имеет миссию на Занзибаре, а также несколько поселений на материке; и поскольку у меня там было несколько друзей, я кое-что знаю о ней из личных наблюдений и сожалею, что ее члены не католики, ибо более преданных своему делу работников трудно найти. У них есть дом на «шамбе», или поместье, в двух милях от города, в котором находится некоторое количество освобожденных мальчиков-рабов, которых обучают чтению, письму и арифметике, а также таким ремеслам, как столярное дело и полевые работы. Доктор Стир, третий епископ этой миссии, которая была основана английскими университетами Оксфорда и Кембриджа по инициативе Ливингстона, — лингвист, являющийся авторитетом в языке суахили, на котором обычно говорят на Занзибаре и побережье. Он написал грамматику суахили и перевел на этот язык значительные части Библии, молитвы, гимны и школьные учебники, и они превосходно печатаются в миссионерской типографии некоторыми из учеников, нескольких из которых он возил в Англию, чтобы они усовершенствовались в ремесле в крупном лондонском печатном заведении. Вся печатная работа, выполняемая на Занзибаре, — их рук дело. У них есть красивая часовня, где ежедневно проводятся утренние и вечерние службы, и их посещают все сотрудники; и мне говорили, что многие мальчики проявляют большое благочестие, преклоняя колени в часовне по четверти часа подряд. Я склонен опасаться, однако, что представление африканского англиканца о религии — это нечто такое, что умилостивит гневную, враждебную силу — по сути, пережиток демонологии. «Отче наш» не имеет смысла для того, кто, возможно, был продан родителем арабу за миску риса. В двух милях за домом для мальчиков английской миссии находится аналогичное учреждение для девочек под присмотром женщин. Девочки выглядят более упитанными и здоровыми, чем мальчики, значительная часть которых страдает от ужасных кожных заболеваний, столь распространенных среди чернокожих.

Несколько лет назад в миссии был преданный молодой священник, который, обладая большими средствами и богатыми друзьями, выкупил старый невольничий рынок на Занзибаре, где были возведены красивая каменная церковь со сводчатым потолком и различные школьные здания. Но он пожертвовал своей жизнью, как и большинство работников этой миссии, своим рвением, и пал жертвой лихорадки; на его похоронах присутствовали отряды с английских военных кораблей, находившихся в гавани, некоторые католические миссионеры и многие европейские жители, желавшие отдать последнюю дань уважения памяти храброго и преданного, пусть и заблуждавшегося человека. Однажды он сказал мне, что некоторые из его учеников задали ему очень уместный вопрос: почему, если христианская религия одна, французская и английская миссии не объединены? Он уклонился от ответа, сказав, что они преподают на английском, а другие — на французском! Когда о его смерти объявили в Англии, молодой священник, ранее работавший в той же миссии, проповедовал в английской церкви и призывал слушателей жертвовать деньги и, по возможности, свои личные услуги на это дело. Он был поражен, когда после этого молодая женщина подошла и предложила себя для этой работы. Ни картины лихорадки, ни дискомфорт, ни смерть не могли удержать ее от поездки на Занзибар, куда, как я полагаю, она впоследствии и отправилась.

Епископ Стир имел обыкновение еженедельно выступать с обращением на родном языке в городе Занзибар для всех желающих, и я слышал, что богатые арабы толпами стекались туда, приходя потом в дом епископа, чтобы обсудить различные христианские доктрины, о которых они слышали. Но если бы какой-нибудь араб стал христианином, он, вероятно, был бы убит своими товарищами, настолько велика их фанатичность. Удивительно, но часть Библии, которая больше всего интересует араба, — это родословные; ибо, как хорошо известно, они очень тщательно хранят такие записи, даже о своих лошадях.

Магометанские жители Занзибара и побережья, как арабы, так и ки-суахили, идут в школу в семь лет и за два-три года учатся писать и читать Коран. Их также обучают нескольким молитвам и гимнам и некоторым арабским пословицам, и на этом их образование заканчивается. В двух пунктах хороший мусульманин посрамляет обычных христиан — в молитве и воздержанности. На Востоке часто видишь, как даже беднейшие люди простираются в сторону Мекки на своем молитвенном коврике и повторяют привычные молитвы в установленные часы, которые наступают пять раз в день. Я видел голого чернокожего рабочего, молящегося в угольной барже во время перерыва в работе. Вспоминаются причудливые старые бельгийские города, где часто можно увидеть женские фигуры в длинных черных плащах, коленопреклоненные перед распятием на какой-нибудь открытой площади. Воздержанность араб соблюдает строго; и как можно ожидать, что они станут христианами, когда ежедневно видят пьянство белых матросов? На самом деле, это возражение мне высказывали туземцы, и ответ, который даешь, что наша религия не допускает пьянства, их не удовлетворяет. «Если бы мы напились, — говорят они, — наш султан посадил бы нас в тюрьму».

Строгие магометане очень фарисейски настроены. Однажды у нас были большие неприятности с магометанским священником или школьным учителем, который посетил наш корабль. Он отказался от кофе, который мы ему предложили, потому что он был приготовлен христианином, и согласился выпить немного сока лайма из стакана, который, как мы его заверили, никогда не использовался, и даже этот напиток должен был быть приготовлен его собственным слугой. Некоторые арабские джентльмены, которые сопровождали его и обедали с нами, будучи лишены возможности есть что-либо приготовленное нами, не могли получить ничего, кроме апельсинов.

Хинди — это секта магометан, не признаваемая арабами, но точную суть их различий мне узнать не удалось. Также я не смог разобраться в религии банианов. Их смертность на Занзибаре очень велика, и вы можете ежедневно видеть процессии мужчин-банианов, направляющихся к пляжу за городом, где они сооружают погребальный костер из дров, на котором сжигается их умерший друг, а останки смываются приливом.

На побережье люди почти такие же, как те, что населяют остров Занзибар. Там есть ленивые, трусливые солдаты-белуджи и их семьи, и этих головорезов глубоко презирают и ненавидят. Городами правят старосты, которые подчиняются султану Занзибара, но обогащаются за счет вымогательства. Вашензи — это поденщики, варвары из внутренних районов. Банианы всегда процветают в торговле. Ки-суахили — что означает «люди побережья», выродившиеся арабы — невежественны и порочны. Они испытывают большой страх и ненависть к белому человеку, особенно к англичанам, которых они называют «Бени Нар» — «Сыны Огня». Они думают, что если нога белого человека хоть раз ступила на землю, он обязательно в конце концов завладеет ею; и в этом они недалеко от истины. Вамрина — это прибрежный клан, еще более приниженный и порочный, чем последние, и, кажется, у них мало разума. Они трусливы и осторожны, но очень хитры, и, как большинство жителей тех мест, лгут привычно, даже когда нет никакой цели, которую можно было бы этим достичь.