«Католический мир: Журнал общей литературы и науки. Том XXI»

Приведенные выше замечания, слишком краткие, чтобы представить важность содержащихся в них идей в надлежащем свете, подталкивают к выводу, что пение христианского царства неизбежно будет чем-то весьма отличным от сложного произведения музыкального гения.

Когда наш божественный Искупитель возвел очи свои и увидел толпы, бродящие без пастыря, как овцы, он преисполнился сострадания. Воистину, по его суждению, священное пение будет считаться выполнившим свою миссию, когда оно получит хождение среди народа, приживется в хижине простого труженика среди его детей и станет обучать там семью познанию жизни и страданий их Спасителя, их искупления ими от греха и смерти мира грядущего. Священное пение в его сострадательных глазах исполнит свою миссию милосердия, когда оно подхватит слова вечной Мудрости и вложит их в уста народа как оберег против максим мира, который, по слову Божиему, «во зле лежит», и как щит против нападений искусителя, который, согласно тому же Слову, «ходит, как рыкающий лев, ищет, кого поглотить». Оно исполнит свою миссию, когда войдет в сердце и душу народа, будет сопровождать усопшего реквиемом, когда человек отправляется в свой вечный дом и плакальщики ходят по улицам, когда оно утешает оставшихся в живых, призывая их не скорбеть, как не имеющие надежды, и, словом, плачет с плачущими и радуется с радующимися. И пусть не говорят, что это романтическое представление — сотворение из земли идеального рая. Воистину, фактическое и адекватное выполнение такой миссии священного пения принадлежит идее миссии Сына Божия, посланного Отцом для восстановления порядка, благочестия и святости на земле. Но что если эта идея была не только знакома отцам Церкви, но они воочию наблюдали процесс ее осуществления?

«Здесь нет необходимости, — говорит св. Златоуст, увещевая свой народ принимать участие в церковном пении, — в искусности художника, для доведения которой до совершенства требуется много времени. Пусть будут лишь добрая воля и готовый ум, и вскоре появится достаточное умение. Нет абсолютной необходимости даже во времени или месте, ибо в любом месте и в любое время можно петь умом. Хоть идешь ты по форуму, или находишься в путешествии, или сидишь с друзьями, ум может быть начеку и найти для себя выражение. Именно так взывал Моисей, и Бог услышал. Если ты ремесленник, ты можешь петь псалмы, сидя за работой в своей мастерской; ты можешь делать то же самое, будучи солдатом или судьей, восседающим на своем судейском кресле» (Беседы на Пс. IV).

Официальное признание Церковью этого принципа обучения посредством пения, что одновременно доказывает его древность, хотя в этом едва ли есть необходимость ссылаться, можно обнаружить в одной из молитв (колект) на Великую субботу: «Deus, celsitudo humilium, et fortitudo rectorum, qui per sanctum Moysen puerum tuum ita erudire populum tuum sacri carminis tui decantatione voluisti, ut illa legis iteratio fiat etiam, nostra directio» и т. д. — «Боже, возвышение смиренных и крепость праведных, благоволивший через святого рарока Твоего Моисея наставить народ Твой пением священной песни» и т. д.

Если таково истинное и справедливое представление о миссии священного пения среди бедных и неученых масс, как оно задумывалось в божественном замысле; если верно, — в чем, полагаю, никто не откажется усомниться, — что обрядовое пение не только приспособлено для осуществления оной, но и воплощало ее в былые времена, а также продолжает воплощать в странах, которые можно было бы назвать; и если творения современного искусства в силу самой своей музыкально-научной природы не способны быть средством, посредством которого божественная истина способна распространяться среди народа; и в самом деле, если такова их природа — уделять столь большую заметность красоте чистого звука, нежели выражению понятного смысла или чувства, что каждому известно, — при сопоставлении мы, по-видимому, приходим к очевидному выводу, что обрядовое пение представляет собой реальное средство или проводник для распространения божественной истины среди народа, оснащенный божественной мудростью для достижения своей цели; в то время как великие произведения искусства, которыми так восхищается музыкант, ни в какой сколь-нибудь практической степени таковым средством не являются, и поистине, если говорить правду, вероятно, никогда таковыми и не мыслились — ни теми, кто их сочинял, ни теми, кто ныне ими восхищается.

СРАВНИТЕЛЬНАЯ «ЛЕЧЕБНАЯ СИЛА».

«Здоровые не имеют нужды во враче, — сказал наш Искупитель (Мк. II, 17), — но больные. Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию». Частью миссии Сына Божия на земле было быть врачом человеческих душ (Ис. LXI): «Дух Господень на Мне, ибо Господь помазал Меня исцелять сокрушенных сердцем». Отсюда следует, что музыка, которую божественный Врач душ пожелает видеть используемой в Своей Церкви, будет сильно отмечена целительным характером.

И этот вывод становится тем более естественным при наблюдении бесчисленных свидетельств, которые литература разных стран предоставляет в пользу того, что музыка всегда народно почиталась лекарством для духа; как, например, у греческого поэта-буколика Биона:

Μολπὰν ταὶ Μοῖσαι, μοὶ ἀεὶ ποθέοντι διδοῖεν

Τὰν γλυκερὰν μολπὰν τᾶς φάρμακον ἅδιον οὐδέν.

Bionis, Bucolica, i.

«Нет лекарства слаще песни». У римлян — у придворного поэта Овидия:

“Hoc est cur cantet vinctus quoque compede fossor

Indocili numero, cum grave mollit opus.

Cantat et innitens limosæ pronus arenæ,

Adverso tardam qui vehit amne ratem;

Qui refert pariter lentos ad pectora remos,

In numerum pulsâ brachia versat aquâ.

…

Cantantis pariter, pariter data pensa trahentis

Fallitur ancillæ, decipiturque labor.”

Ovid, de Tristibus, Eleg. lib. i.

И в нашей собственной литературе — великий поэт человеческой природы Шекспир:

“When griping grief the heart doth wound,

And doleful dumps the mind oppress,

Then music with her silver sound

With speedy help doth lend redress.”

Shakspeare’s Romeo and Juliet.

Исходя из такого взгляда на музыку, которой милосердное Провидение позволило сохранить значительную долю целительной силы даже независимо от религии и среди беспорядков язычества, ожидания естественным образом значительно возрастают при переходе к вопросу о том, каковы были эффекты христианской музыки, дарованной божественным Врачом душ Своей Церкви. И никакого разочарования не последует. Святитель Василий Великий, хорошо известный восточный учитель и епископ, отзывается об обиходном пении своего времени следующим образом:

«Псалмопение — это умиротворение души, арбитр мира, успокаивающий бурю и смятение помыслов. Псалмопение укрощает бурление ума, умеряет его излишества, служит узами дружбы, единением разрозненных, примирителем враждующих; ибо кто может считать отныне врагом того, с кем единожды возвысил голос к Богу? Псалмопение обращает в бегство злых духов, призывает на помощь ангелов, служит защитой от ночных ужасов, отдыхом от дневных трудов, безопасностью детей, славой юношей, утешением стариков, прекраснейшим украшением женщин… Псалмопение исторгает слезу из каменного сердца, есть дело ангелов, небесное правление, кадило Духа».

Святой Амвросий, Архиепископ Миланский на Западе, в предисловии к своему «Комментарию на Книгу Псалмов» высказывается следующим образом:

«В Книге Псалмов есть нечто полезное для каждого; она представляет собой нечто вроде универсального лекарства и хранительницы здоровья. Всякий, кто прочтет ее, непременно найдет надлежащее средство от той больной страсти, которою страдает. Псалмопение — благословение народа, благодарение множества, услада толпы и язык для всех. Оно — голос Церкви, сладкозвучное исповедание веры, многогласное поклонение владык, утешение свободных, крик радостных, ликование веселящихся. Оно — укротитель гнева, изгнатель скорби, утешитель печали. Оно — ночная защита, дневное украшение, щит в опасности, крепкая башня святости, образ безмятежности, залог мира и согласия, слагающее свое музыкальное единство, подобно лире, из разнообразия звуков. Утро отзывается эхом на звуки псалмопения, и вечер отзывается вторично. Апостол повелел женщинам молчать в церкви; однако пение псалмов им к лицу (св. Амвросий говорит о церковном пении общины). Мальчики и юноши могут петь псалмы без опасности, и даже юные девы также — без ущерба для своей матронской скромности. Они суть пища детства, и само младенчество, не желающее учиться ничему иному, услаждается ими. Псалмопение подобает сану царя, может исполняться магистратами и воспеваться народом хором, где каждый соревнуется с ближним в том, чтобы слышно было то, что полезно для всех» (Præfatio in Comment in Lib. Psalmorum).

Святой Августин так отзывается о церковном пении: «Как пылало мое сердце против манихеев и как жалел я их за то, что они не ведали ни его таинства, ни исцеляющей силы; и за то, что они безумствовали против самого противоядия, с помощью которого могли бы исцелиться (insani essent adversus antidotum quo sani esse potuissent)!» (Confess. lib. ix.) К чему непременно следует добавить тот факт, что в определенной степени Церковь, можно сказать, обязана именно этой целительной силе своего псалмопения и тем слезам, которые оно исторгло у юного оглашенного Августина, появлением одного из самых глубоких своих святых и учителей.

И переходя к временам, более близким к нашим, хорошо известный Массильон в одном из своих пастырских посланий к духовенству, зачитанном на конференции под его председательством, настоятельно рекомендует им сделать изучение обиходного пения частью своего отдыха; ибо, добавляет он, «le peuple souvent se calme au chant du sacerdoce dans le temple» (Conferences, vol. III). И наши собственные дни стали свидетелями замечательного проявления той же целительной силы церковного пения, когда летом 1848 года в парижских Елисейских Полях горожане собрались под открытым небом, чтобы отслужить заупокойную мессу (Реквием) по павшим в великих гражданских беспорядках того года, подавленных с такими человеческими жертвами. Здесь можно было видеть убийцу и родственников убитого, забывавших самую сильную и смертоносную вражду человеческого сердца — жажду мести за пролитие родственной крови, — присоединявших свои голоса к тысячам других, изливавших знакомый церковный песнопевный распев Dies iræ. Десять тысяч голосов молили Всемогущего Бога простить прошлое, даровать покой душам убиенных, помнить, что Он пришел на землю спасти их, и умоляли вспомнить о них в милосердии в день Своего суда на языке и в песне Церкви! Воистину же может сказать церковный распев: Unxit me Spiritus Domini, ut mederer contritis corde.

Любопытно также отметить, сколь явным образом — даже в недавней протестантской литературе нашей собственной страны — по-прежнему признается этот целительный характер церковного пения. У г-на Вордсворта имеются следующие строки в «Церковных сонетах» (XXX):

CANUTE.

“A pleasant music floats along the Mere,

From monks in Ely chanting service high,

While—as Canute the King is rowing by—

‘My oarsmen,’ quoth the mighty king, ‘draw near,

That we the sweet song of the monks may hear.’

He listens (all past conquests and all schemes

Of future vanishing like empty dreams)

Heart-touch’d, and haply not without a tear.

The royal minstrel, ere the choir is still,

While his free barge skims the smooth flood along,

Gives to that rapture an accordant Rhyme.[151]

O suffering earth! be thankful; sternest clime

And rudest age are subject to the thrill

Of heav’n-descended piety and song.”

Генри Кирк Уайт в отрывке баллады под названием «Прекрасная дева из Клифтона» свидетельствует о еще более примечательной власти над злыми духами. Он описывает смертное ложе женщины, которая, опасаясь, что демоны унесут ее, послала за своими родственниками, чтобы те помолились у ее постели, а также за «клириком и всеми певцами в придачу».

“And she begged they would sing the penitent hymn,

And pray with all their might;

For sadly I fear the fiend will be here,

And fetch me away this night.

…

“And now their song it died on their tongue,

For sleep it was seizing their sense,

And Margaret screamed and bid them not sleep,

Or the fiends would bear her hence.”[152]

Southey’s edition, p. 281.

И теперь, проводя сравнение, справедливо будет спросить — делая скидку на те редкие случаи, которые можно справедливо уступить в пользу отдельных композиций: какова в целом целительная сила нашей современной фигурированной музыки? Как она действует? Кто те люди, чью скорбь она облегчает? Кто те, кто находит себя действительно облагодетельствованными ею и склонными благодаря ее влиянию испытывать большее милосердие к остальным прихожанам? Судя по тому роду замечаний, которые обычно высказывают люди, выходящие из церкви, где исполнялась одна из таких месс с фигурированной музыкой, никак нельзя сказать, что их много. Ибо что представляют собой эти замечания, если не суждения знатоков, критикующих достоинства голоса, взявшего очень высокую или очень низкую ноту, либо отдельного соло, трио или квартета, на которые люди, не посвященные в таинства половинных и четвертных нот, обращают ровно ноль внимания? Теперь на мгновение вообразим человека, который, вслед за св. Амвросием, в похвалу знаменитой № 12 Моцарта выскажется, будто она является «ночной защитой, дневным украшением, щитом в опасности, крепкой башней святости, образом безмятежности, залогом мира»; или же, вместе со св. Василием, что «она обладает силой обращать чертей в бегство». Испытал бы кто-либо искреннее удивление, чем те самые люди, которые считают эту мессу абсолютным идеалом церковной музыки? Или же иначе: если бы, незаметно для себя и других, в настоящий момент среди политиков наших лондонских клубов оказался будущий учитель Церкви, насколько естественно было бы предположить, что исполнение этой же № 12 могло бы способствовать его обращению?

СООТВЕТСТВУЮЩАЯ СПОСОБНОСТЬ К ДОЛГОВЕЧНОЙ ПОПУЛЯРНОСТИ.

Бог, даровавший церковный распев как дар милосердия людям, несомненно, должен мыслить его популярным. Ибо если бы он не был по-настоящему популярен, он не смог бы достичь своей цели. И вот здесь самое место исследовать, какие имеются указания на то, что обрядовый распев действительно в данном отношении является воплощением божественного замысла.

Когда изобретение или искусство таково, что люди начинают заимствовать из него популярные выражения, или когда оно порождает новые фразы либо метафоры, или же когда какое-либо слово или слова прививаются из него к одному или многим языкам, это становится неоспоримым доводом в пользу его популярности. Такие фразы, как «Вперед» («Go ahead»), «Раздвоить пары» («Get the steam up»), вполне достаточно доказывают факт всеобщего знакомства с паровой машиной, от которой они происходят. Теперь, если подобный факт обнаружится в отношении григорианского распева, его популярность окажется в некотором роде вне всяких сомнений.

Когда поэт Грей использует хорошо известное слово в строках,

“The next, with dirges due, in sad array.

Slow through the church-yard path we saw him borne,”

он свидетельствует о подобном факте. Начальное слово первой антифоны утрени за упокой, «Dirige gressus meos, Domine», подало это известное слово нашему языку. Едва ли есть необходимость упоминать о подобном принятии слова «Реквием» во многие различные языки, каковым является начальное слово интроита в заупокойной мессе.

Следующий анекдот, рассказанный падре Мартини на странице 437 третьего тома его «Истории музыки», может прийтись здесь кстати. Он касается Антонио Бернакки, самого прославленного певца своего времени (начала XVIII века), и передан ему самим Бернакки: будто, находясь в путешествии по Тоскане, близ монастыря монахов-траппистов, тот почувствовал желание посетить его, дабы познакомиться с укладом жизни сих монашествующих. Он вошел в их церковь как раз в тот момент, когда они пели терцию. Бернакки был потрясен эффектом множества голосов в столь совершенном единстве, что казалось, будто это лишь один голос. Он восхитился их точностью в произнесении каждого слога, а также в смягчении, усилении и удержании звука, так что, будучи не более чем людьми, они казались ему ангелами, занятыми прославлением Бога; после чего Бернакки предался следующему внутреннему монологу: «Как же я заблуждался насчет себя; я думал, что после долгих и усердных занятий искусством пения под руководством такого мастера, как Пестокки, обладая природным даром хорошего голоса, я могу претендовать на осуществление своей профессии без всяких вопросов. Как же я заблуждался, будучи вынужден признать, что в псалмопении этих религиозных есть ценность и качество, которые делают их пение превосходящим мое!»

Дом Мартен рассказывает, что во время своего путешествия по церквам Франции он зашел в храм монахинь-бенедиктинок, которые обрели покровителя и благодетеля следующим образом: герцог де Бурнонвиль, удалившийся из Парижа в опале в «Провен», по прибытии расспросил о ближайшей церкви; и когда ему указали на храм этих монахинь, он вошел в него в то время, когда они пели вечерню. Настолько очарован он был сладостью их пения, что ему казалось, будто он слушает ангелов, а не человеческих существ. Узнав из последовавшей затем беседы, что община в долгах, он тут же преподнес аббатисе дар в одну тысячу экю и с тех пор неизменно оставался благодетелем монастыря (Voyage Littéraire и др., ч. I, стр. 79).

Байни (Mem. Stor., т. II, стр. 122) цитирует письмо, адресованное некоторым английским джентльменам, посетившим Рим: «Мистеру Эдварду Гренфилду, члену Королевской академии в Лондоне, мистеру Дэвису, мистеру Моррису и другим ученым англичанам, чьи уши не были испорчены модой и притуплены привычкой и которые не раз слышали изрекающими, что они чувствовали себя более растроганными григорианским распевом, чем всеми шумными представлениями в большинстве наших театров».

И это признание григорианской музыки отнюдь не ограничивается лишь выходцами из простого народа. Ниже приведены мысли двух выдающихся знатоков музыки современности:

«Все достойно восхищения в первобытном римском распеве. Напев «Кирие» для торжественных и первоклассных праздников длится довольно долго и полон прекрасных пассажей. Воскресный напев короче и проще, но от этого не менее полон умиления. И в том, и в другом случае представляется невозможным изменить или опустить хоть ноту без разрушения прекрасной идеи, где все так безупречно связано между собой. С каким природным или, скорее, вдохновленным свыше гением было задумано это «Кирие», заключенное в столь тесные рамки, чтобы составить столь цельное целое» (Фетис, «Происхождение обиходного, или церковного, пения»).

«Музыканты могут возражать и противоречить мне сколько угодно; у них полная свобода; но я не боюсь утверждать, что древние мелодии григорианского распева неподражаемы. Их можно копировать, переделывать на другие слова, ведомо одному Богу как, но создать новые, равные первым, — этого никогда не будет сделано» (Байни, «Исторические записки о П. Палестрине», т. II, стр. 81).

И далее, описывая Палестрину, занятого пересмотром градуала, он говорит: «Но григорианский распев претендует на характер всецело свой собственный, обладает красотой и силой, свойственными только ему. Он есть то, что он есть, и не меняется. Но оставаться всегда неизменным и быть подверженным изменению, противоположному его природе, было бы невозможно. Одним словом, можно сказать, что небеса сформировали его через ранних отцов, а затем разбили форму».

«Палестрина взялся за дело с усердием человека, глубоко принимавшего к сердцу величие божественного богослужения. Но окончив первую часть, «De Tempore», перо выпало из его рук, и, уставший сильнее Атланта под тяжестью небесного свода, он оставил свою попытку; и по его смерти не обнаружилось ничего, кроме незавершенного рукописного труда… И таким образом мы можем видеть, как величайший человек из всех, известных в искусстве и науке фигурированной музыки, становится меньше чем простой малютка, когда он пожелал возложить нечестивую руку на отцов и учителей Святой Римской Церкви… И как же мудр был он в конце концов, после бесплодных попыток столькими путями исправить эту божественную песнь в соответствии с человеческими представлениями, навсегда оставить это предприятие и скрывать до самой смерти бесполезный результат своего труда, который он сам признавал недостойным предания гласности» (Mem. Stor., т. II, стр. 123).

Далее, в качестве небольшого иллюстративного примера его способности нравиться даже современному европейскому народу, и то в контрасте с самыми сложными плодами современного искусства: в 1846 году на столетнем юбилеи праздника Тела Христова в Лиеже на одном из богослужений исполнялась «Lauda Sion» Мендельсона. Тем не менее общее мнение услышавших ее людей (которые, к слову, благодаря ее постоянному использованию в процессиях отлично знакомы со старой григорианской мелодией той же секвенции) сводилось к тому, что она не идет ни в какое сравнение с ритуальной «Lauda Sion». В столичной церкви Мехелена в Пасхальное воскресенье 1846 года студенты большой и малой семинарий объединились, чтобы спеть на вечернем благословении. Исполнялись произведения итальянских мастеров — Байни и второго автора, а третьей была григорианская секвенция Victimæ Paschali Laudes. Один из самих певцов рассказывал мне, что народ счел ничтожным все сравнения со старой мелодией, исполняемой в простом унисоне.

Соборная церковь святой Гудулы в городе Брюсселе также может быть приведена в качестве существующего доказательства силы старого распева. Всякий, кто слышал заупокойную мессу и «Te Deum», исполненные в этой церкви двумястами голосами в унисон, должен перестать относиться к мысли о его популярности так, будто она диковинна.

В парижском соборе Нотр-Дам простая мелодия Stabat Mater порой исполняется четырехтысячной общиной по окончании ежегодных ретритов с неизгладимым эффектом.

Опять же, как уже говорилось, заупокойную мессу, состоявшуюся в Елисейских Полях после страшных июньских дней (1848 г.), предлагалось петь с музыкальным сопровождением; однако республиканские власти совместно с епископами запретили это, и вместо нее было предписано обиходное пение. Десятки тысяч людей слились в пении Dies iræ, и их голоса казались способными расколоть небеса.

В Германии среди мелодий, передающихся в народе по традиции, немало таких, которые происходят из обрядового распева различных местностей, что можно заметить, лишь заглянув в их многочисленные печатные сборники этих мелодий.

Григорианские лады, опять же, как было сказано, отнюдь не являются непопулярными по своей природе. Многие шотландские и ирландские традиционные народные мелодии не принадлежат ни к современным мажорным, ни к минорным ладам. Французы в Египте обнаружили множество традиционных арабских мелодий в григорианских ладах; и нет сомнений, что то же самое обнаружится по всему миру.

Пение вечерни чрезвычайно популярно среди наших общин в Англии, хотя они знакомы с ним лишь в замаскированном виде: лишенное антифон и обросшее наслоениями долгого перекидывания из рук в руки от органиста к органисту, подобно Одиссею, возвращающемуся домой в лохмотьях и рубище после многолетних странствий. Почему бы не поверить в популярность целого, когда оно станет известным благодаря любезным усилиям тех, кто найдет удовольствие в посвящении себя обучению бедняков, на основе предзнаменования известной популярности искалеченной и разодранной части?

Эта идея давным-давно нашла приют среди английских католиков. Чарльз Батлер, эсквайр, в своих «Мемуарах об английских, ирландских и шотландских католиках», после рассмотрения главных католических композиторов современной музыки, говорит: «Но при великом уважении к композиторам и исполнителям этих священных напевов автор без колебаний выражает твердое пожелание, чтобы древний григорианский распев был возвращен к его исконным почестям». И далее:

«Там (в церкви) пусть исполняется та музыка, и только та музыка, которая одновременно проста и торжественна, которую все могут прочувствовать и в которой большинство может принять участие; пусть прихожан научат петь ее точно в унисон и приглушенными голосами; пусть аккомпанемент будет полным и целомудренным; одним словом, пусть это будет григорианский распев» (т. IV, стр. 466).

Бенедикт XIV, выразив собственное твердое мнение о превосходящей пригодности обиходного пения, объясняет с его помощью факт, над которым следовало бы поразмыслить тем, кто считает григорианский распев непопулярным. Это, говорит он, главная причина, почему народ так сильно предпочитает храмы монашествующих церквам белого духовенства. И затем он цитирует примечательный отрывок из Жака Эвейона: «Эта щекотка гармонизированной музыки ценится людьми религиозного склада очень дешево по сравнению со сладостью обиходного пения и простого псалмопения. И оттого народ так страстно стекается в церкви монахов, которые, беря благочестие за путеводитель при воспевании хвалы Богу со святой умеренностью, по совету Князя Псалмопевцев, искусно поют Господу как Господу и служат Богу как Богу с величайшим благоговением» («Энциклика», стр. 3).

Тот самый Дом Мартен, которого цитировали выше, часто говорит в повествовании о своем путешествии о различных церквах, которые он посетил и в которых присутствовал при совершении какого-либо из торжественных богослужений Литургии. Следующие отрывки служат образцами его мнения о сравнительных достоинствах обиходного распева. Описывая кафедральный собор Санса, он говорит: «Pour ce qui est de l’Eglise Cathedrale, elle est grande» и т. д. «La musique en est proscrite, on n’y chante qu’un beau Plain Chant, qui est beaucoup plus agréable que la musique». — «Что касается соборной церкви, она велика и просторна, и фигурированная музыка из нее изгнана. В ней поется лишь прекрасный обиходный распев, который гораздо приятнее музыки» (Часть I, стр. 60). Опять же, говоря о кафедральном соборе Вьенны (Дофине), он заявляет: «L’Office s’y fait en tout temps avec une gravité qui ne peut s’exprimer. On en bannit entièrement l’orgue et la musique; mais le Plain Chant est si beau, et se chante avec tant de mesure, qu’il n’y a point de musique qui en approche». — «Божественная служба совершается там с невыразимой важностью. Орган и всякая фигурированная музыка изгнаны оттуда; но обиходный распев столь прекрасен и поется с таким ритмом, что никакая музыка не может с ним сравниться» (Часть I, стр. 256).

Даже Руссо в своем «Музыкальном лексиконе» в статье «Обиходный распев» говорит: «Это название, даваемое нынче в Римской Церкви церковному пению. В нем сохраняется достаточно прежних прелестей, дабы оно было намного предпочтительнее — даже в том виде, в каком оно пребывает ныне (он говорит об искаженной французской его редакции) для предназначенного ему употребления, — чем женоподобные и театральные, пустые и плоские музыкальные пьесы, которые заменяют его во многих церквах, лишенные всякого достоинства, вкуса и приличия, без искры уважения к месту, которое они дерзают таким образом осквернять».

Здесь случается ответить на замеченное мною высказывание, которое — если только оно не основано, что не исключено, на какой-то весьма порочной версии римского распева — кажется, выдает некоторую неопытность. Признав превосходство григорианских мелодий для гимнов, написанных классическим размером, автор продолжает: «Но, с другой стороны, возьмем любой из гимнов Церкви, в котором, хотя слова латинские, классические стопы полностью игнорируются, тогда как стих движется размеренным тактом современной поэзии и все строки рифмованы, и попытаемся спеть его под неискаженный григорианский распев. Какой абсурдный эффект получается в результате! Слух разрывается между двумя принципами ритмики и версификации. Структура поэзии заставляет нас поневоле отмечать членение песни в соответствии с ее тактом и рифмой; в то время как неизмеренные, неразмеченные каденции музыки отказываются подчиняться по своей воле и не производят никакого мелодичного эффекта иначе как ценой полного принесения в жертву принципов, на которых они были созданы. В результате получается жалкая, гибридная, бессмысленная череда звуков — ни речитатив, ни песня, ни классические, ни рифмованные, ни григорианские, ни современные, но совершенно варварские».

Теперь, если автор этого отрывка говорит здесь о приспособлении мелодий к словам, для которых они не были сочинены, он сам виноват в результате, коего является единственным виновником. Нарядите городского олдермена в мундиры офицера морской пехоты и отправьте его нести службу на флот, если хотите, но не пеняйте на него, если результат окажется не слишком гражданским и не слишком морским. Но если означенный автор действительно имеет в виду применимость своих слов к тем мелодиям, на которые эти гимны положены в римских богослужебных книгах, он сталкивается с тем фактом, что среди них — а их ныне осталось немного, в основном в праздник Тела Христова — обнаруживаются жемчужины григорианской мелодики. Кто из слышавших Ave verum, Adoro te и другие гимны св. Фомы о Пресвятых Дарах, исполняемые на их первоначальные мелодии, не прочувствовал их изысканный ритм и выразительность? Опять же, григорианская мелодия Dies iræ в заупокойной мессе удостоилась недвусмысленной похвалы Шатобриана как одно из самых мастерских переложений музыки на слова. Наконец, трогательная и скорбная мелодия Stabat Mater, вызывающая слезы на глазах у всех, кто ее слушает и поет.

Если бы позволили размеры статьи, не составило бы большого труда умножить подобные доказательства и примеры присущей популярности как в общем характере или эффекте, так и в отдельных частях литургического пения. Но я полагаю, было приведено достаточно, чтобы показать, что эта популярность охватывает все человечество, что она находит отклик в человеческом сердце в любую эпоху, у любого народа и в любом состоянии жизни. Разумеется, Бог, даровавший церковное пение для свершения дела милосердия среди людей, рассчитывает на то, что оно способно пользоваться популярностью; и я думаю, у нас есть свидетельства того, что эта часть божественного замысла действительно воплощается в литургическом пении. И, не предвосхищая результата, я хотел бы подождать и посмотреть, можно ли обнаружить признаки подобной популярности у произведений искусства, с которыми я взялся его сравнить. Однако я полагаю, что это невозможно, и по следующей причине: вещи становятся популярными благодаря частому повторению, а пригодность к вечному повторению является мерилом популярности. Но, если я не ошибаюсь, постоянное создание новинок, которые появляются и затем исчезают, служит первым и поистине неотъемлемым принципом в подходе к этим произведениям искусства.

ЗАЩИТА ОТ ЗУУПОТРЕБЛЕНИЙ.

Все человеческое, безусловно, подвержено злоупотреблениям и вырождению, однако все далеко не в равной степени в этом отношении. Во всех человеческих начинаниях порядок, дисциплина и система являются богоустановленными гарантиями против злоупотреблений. Но литургическое пение, как знают все, кто с ним знаком, представляет собой, подобно церковному обряду, совершенную систему. Оно располагает двумя большими томами музыки в формате ин-фолио, охватывающими весь годовой круг канонических служб, а также сводом правил, предписывающих даже мелочи их отправления. С другой стороны, современное искусство не имеет ни такой системы, ни таких правил. Его использование на практике полностью подчинено власти индивидуального вкуса. Хормейстер, которому нравится музыка Гайдна, берет Гайдна; другой, кому нравится Моцарт, берет Моцарта; третий, совершая поездку на континент, возвращается с новейшими французскими, немецкими или итальянскими новинками. Я настаиваю здесь не на исключительно малой части литургии, положенной на музыку современного искусства, а на полном отсутствии какой-либо системы в использовании самих произведений, на полной подчиненности всего дела индивидуальной прихоти и вкусу.

Совершенно верно, что Невеста Христова окружена разнообразием (circumdata varietate). Но церковь также является царством Бога порядка; и я подозреваю, что между varietate, характерным для такого царства, и разнообразием, фактически привносимым в католическое богослужение неограниченной властью индивидуального вкуса в музыке, существует максимально возможная разница.

Очевидная уязвимость современной музыки перед лицом самых легких вторжений всевозможных злоупотреблений вследствие этого отсутствия системы была ощущена ее самыми благожелательными сторонниками; и один способный писатель отстаивал мысль о том, что обязательное использование исключительно органа при исключении всех оркестровых инструментов, особенно скрипки, стало бы вполне достаточной мерой предохранения. Но не очень понятно, на каком основании следует исключать оркестровые инструменты, когда все дело построено на принципе верховенства индивидуального вкуса; и даже если бы их можно было исключить, оставалось бы выяснить, является ли сам орган поистине тем безупречным инструментом, каким его представляют.

Давайте выслушаем свидетеля из Эстаблишмента, где, по мнению этого автора, его владычество было столь безупречным. В журнале «Ecclesiastic» за июль 1846 года встречаются следующие замечания: «Как невыносимо было бы для таких святых (Амвросия и Григория) покушение придать эффект, как это называется, псалмам посредством искусного владения органистом регистрами. Что бы они подумали о поддельном шуме потоков воды, грохоте грома, стуке града о землю, львах, рыщущих в поисках добычи в басах, и птицах, поющих среди ветвей, изображаемых чириканьем малых труб? У языческого поэта эти господа могли бы почеркнуть урок благоговения — Вергилий, кажется, считает вопросом естественного благочестия не подделывать гром Всевышнего —

“Vidi et crudeles dantem Salmonea pœnas,

Dum flammas Jovis et sonitus imitatur Olympi.

Demens qui nimbos et non imitabile fulmen

Ære et cornipedum pulsu simularat equorum.”

Æneid, vi. 585.

Настоящая гроза, прерывающая одну из таких бутафорских бурь на органе, заставляет прочувствовать кощунственность подражания».

Теперь уместно спросить: если орган призван быть стражем трезвости и серьезности современного искусства, то кто должен следить за порядком самого органа?

“Quis custodiet ipsum

Custodem?”

На Тридентском соборе имели место великие злоупотребления в использовании современного искусства. Тем не менее отцы собора решительно отказались запретить его использование. Они молчаливо разрешили его продолжение, поскольку оно возникло и не могло быть удалено без серьезных бедствий. И что касается благоприятного света, в коем его использование рассматривалось некоторыми епископами этого собора и некоторыми другими авторитетными лицами, высказывавшимися впоследствии в его похвалу, следует иметь в виду, что ко всякой подобной похвале прилагалось условие: при условии, что такая музыка является строгой и пристойной, что смысл божественных слов в ней не искажается и что она не имеет ничего общего с театром (Энциклика Бенедикта XIV). Каковым условиям последующая история использования современной музыки в церкви служит, по меньшей мере, весьма неадекватным выполнением, как покажет следующее свидетельство.

Епископ Линдан, цитируемый в той же Энциклике на предмет церковной музыки, говорит: «Я знаю, что часто бывал в церквах, где слушал со внимательнейшим тщанием, дабы уразуметь, что же именно поется, не будучи в силах понять ни единого слова».

Сальватор Роза, знаменитый художник XVII столетия, дает следующий отчет о церковной музыке своего времени — середины века:

«Изнеженная и сладострастная музыка — это единственное, о чем люди вообще заботятся. Каста музыкантов пожирает все на своем пути, и государи не стесняются обременять своих подданных, чтобы ублажать их в соответствии с их желаниями. Церкви служат гнездами для этих сов. Псалмы превращаются в богохульства, проходя через уста этих мерзавцев; и ни один скандал не может сравниться с мессой и вечерней, которые эти малые лают, ревут и исступленно орут. Воздух до того наполнен их мычанием, что церковь напоминает Ноев ковчег. Порою это Miserere, спетое под чакону (род польки того времени); порой — какая-либо иная часть оффиция, приспособленная к музыке в фарсовом стиле». (Цитата по изданию М. Данжу «Revue de Musique», 3-й год, стр. 119.)

С другой стороны, аббат Герберт в 1750 году столь горько жалуется на деградацию церковной музыки своего времени, что заявляет в предисловии к своему ученому труду «De Musica Sacra», что зло зашло столь далеко, что, если Бог по милосердию Своему не применит средство, о чем он ежедневно молил Его, с приличием и торжественностью католического богослужения было покончено (actum est).

И все же этот результат действительно не должен вызывать удивления; ибо как можно ожидать, что величие и торжественность богослужения долго продержатся, когда его музыка отдана на откуп индивидуальным вкусам?

Следовательно, музыканты, когда они выступают в защиту современной музыки, должны защищать ее в том виде, в каком она существует в идеальной форме в их собственном сознании; а защитник использования литургического пения возражает против нее не такой, какой она могла бы быть, если бы каждый органист и каждый ансамбль певцов были другими Давидами и сыновьями Асафа, но за то, каковой он слышит ее своими собственными ушами, куда бы ни направлялся; за то, каковой он знает ее по свидетельству писателей и путешественников из прошлого и настоящего; и, наконец, за то, каковой он предвидит ее до скончания веков. У одного перед мысленным взором стоят небесные гармонии и ангельские хоры, и он надеется достичь их земными элементами. Перед ним проносится видение славы, и, забывая, что земля населена грешниками, он думает, что его можно постичь немедленно. Другой помнит печальную реальность того, какова она есть; он думает о тех церквах, в которых бывал, где слышал звуки театра — скрипку, валторну и литавры; где слышал пение танцовщиц, а не молящихся, и хоры скорее идолопоклонников, чем людей, верующих в те таинства, при которых они присутствовали.

Ἠΰτε περ κλαγγὴ γεράνων πέλει οὐρανόθι πρὸ,

Αἵτ’ ἐπεὶ οὖν χειμῶνα φύγον καὶ ἀθέσφατον ὄμβρον.

Κλαγγῇ ταίγε πέτονται ἐπ’ ὠκεανοῖο ῥοάων,

Ἀνδράσι Πυγμαίοισι φόνον καὶ κῆρα φέρουσαι.

Iliad, b. iii.

Или, выражаясь более скромными словами английского поэта —

“As if all kinds of noise had been

Contracted into one loud din.”

Hudibras, canto ii. book ii.

И я бы спросил, учитывая бесконечно меняющиеся прихоти человеческого разума, чего же еще, кроме путаницы и беспорядка, можно ожидать от принципа верховенства индивидуального вкуса; и если музыке в христианской Церкви суждено исполнить замысел Бога порядка, то каким образом предполагается когда-либо реализовать эту цель, если отбросить гарантии фиксированного порядка и системы, а вместо них воцарить индивидуальное усмотрение?

ПОСЛЕДНИЙ ПУНКТ СРАВНЕНИЯ.

Католичность церковного пения, или его сопутствие католическим доктринам по всему земному шару.

Этот последний пункт сравнения, хотя отнюдь не наименее весомый для тех, кто беспристрастно его рассмотрит, может быть счастливо изложен гораздо короче. Пророк Малахия предсказал, что от восхода солнца до захода имя Бога будет великим среди язычников и «чистое приношение» (munda oblatio) будет приноситься Ему; предсказание, исполнившееся благодаря тому факту, что христианские миссионеры пронесли Святую Жертву Мессы по всему земному шару. Если же существует пение, которое всегда было верным спутником этой Святой Жертвы, куда бы она ни доставлялась; которое всегда присутствовало при ней, когда она торжественно совершалась; которое пережило смену поколений; не претерпело никаких изменений, но является теперь тем же, чем было в древности; одинаково для священников одного народа и для священников другого — если таковое пение существует, вряд ли кто станет спорить, что это и есть признанное и аутентичное пение христианского царства. И все же таково литургическое пение, которое, по крайней мере в своих хорошо известных частях, буквально покрыло весь земной шар. Французский путешественник по России, обнаружив там церковное пение и то, что Греческая Церковь сохранила его наравне с Латинской, говорит о нем как о части «Dogme Catholique» — причем эти церковные традиции пения кажутся ему столь же великим бременем, как и церковные традиции веры. (См. весьма хорошо написанную статью в «Ecclesiastic» за июль 1846 года, журнале, издаваемом духовенством Эстаблишмента.)

Если же защитник современной музыки не способен указать ни на один подобный факт для своего искусства — если он вынужден признать, что оно неизбежно ограничено людьми либо европейского происхождения, либо европейского образования; что это вовсе не пение для кафтра из Африки, татарина из Азии, дикаря из Австралии, краснокожего из Северной Америки, эскимоса, парагвайского индейца — ничего, кроме роскоши европейца; остается мало сомнений в том, что и в этом последнем отношении литургическое пение представляет собой единственное адекватное воплощение божественной идеи.

ДОКТОР ДРЕЙПЕР.

Вследствие хвалебной оды, произнесенной профессором Тиндалем в адрес книги доктора Дрейпера, озаглавленной «История интеллектуального развития Европы», мы с некоторым любопытством запросили этот труд и с тех пор изучили его. Очевидно, что сам профессор Тиндаль многим ей обязан, о чем он и заявляет; но с более поверхностной и несостоятельной попыткой проследить историю философии нам еще не доводилось встречаться. Сдается, что этот джентльмен, доктор Дрейпер, является профессором химии и физиологии в Нью-Йорке. Его целью, как он сообщает нам в этой компиляции, было упорядочить свидетельства интеллектуальной истории Европы на основе физиологических принципов. Стиль слаб и неверен, а анализ греческой философии просто уморителен. Поскольку, однако, из речи профессора Тиндаля можно было бы заключить, что доктор Дрейпер, подобно ему самому, является последователем и поклонником Демокрита, мы предоставим американскому философу возможность процитировать его собственное понимание атомной теории. Заявив, что теория химии в ее нынешнем виде по существу включает в себя взгляды Демокрита (в чем мы преклоняемся перед его авторитетом), он продолжает следующим образом, если нам будет позволено слегка сократить весьма неуклюжее предложение:

«Система, основанная таким образом на надежных математических соображениях и принимающая в качестве исходной точки пустоту и атомы — причем первые лишены действия и бесстрастны, — которая признает в сложных телах специфическое расположение атомов по отношению друг к другу; которая способна подняться до концепции того, что даже один-единственный атом может составлять целый мир — такая система может заслуживать нашего внимания своими результатами, но отнюдь не нашего одобрения, когда мы обнаруживаем, что она приводит нас к выводу, будто душа есть лишь тонко устроенная форма, помещенная в более грубую оболочку; что даже для самого разума существует невозможность обретения какой-либо определенности; что конечным результатом человеческих изысканий является абсолютная демонстрация неспособности человека к знанию; что мир представляет собой иллюзорный фантазм; и что Бога нет».

Таков приговор, вынесенный Демокриту и атомной теории доктором Дрейпером, на которого, как уверяет нас профессор Тиндаль, он безоговорочно полагается как на авторитет в истории философии. Изложение доктором Дрейпером философских взглядов и трудов Цицерона в высшей степени неточно. Но хватит; с ним мы покончили, и мы советуем профессору Тиндалю поискать лучшего проводника. Предположим, например, он прочтет диалог Веллия и Котты в первой книге «De Natura Deorum». [153] — Edinburgh Review.

ДАНИЭЛЬ О’КОННЕЛЛ.

Человек ищет в природе сокрытого сочувствия с самим собой. Ускоренный стук его сердца, беспокойные токи его разума находят свое отражение в силах моря и неба. Вечно белые гребни бурунов, катящихся с западного океана, завиваются и бьются о скалы на побережье Керри. Вечно в серых сумерках наступающие и отступающие волны испускают печальный и глухой стон. В горе и в радости их монотонный мотив неизменен. И все же вполне могло быть так, что ирландский крестьянин в 1775 году, собирая кельп для своего клочка земли на мелководных бухточках, куда море набегало на его босые ноги, ощущал, слишком глубоко над тем не задумываясь, что природа — холодная, свинцовая и суровая — отражает там его собственную судьбу. Внезапные вспышки голубого неба сквозь проплывающие облака отражали жизнерадостный нрав, который никакие страдания не могли до конца подавить.

Георг III царствовал уже пятнадцать лет. Тупой, фанатичный, жестокий; слепо стремящийся быть честным, но с кровью, отягощенной пятнами вековой нетерпимости, он являл собой живой тип протестантского фанатизма. В Европе старый порядок вещей существовал без единого разрыва или трещины. В Америке уже явственно ощущались первые толчки вулкана. Король, лорды и общины Ирландии существовали лишь на бумаге. Ирландский парламент заседал в Колледж-Грин, чтобы регистрировать указы Английского Тайного совета. Но что это был за парламент! Четыре миллиона католиков без единого представителя. О нарушенном договоре в Лимерике все еще могли говорить среди традиций ирландского крестьянства, но его гарантии стерлись из памяти английского и ирландского законодательных собраний еще основательнее, чем статуты Глостера. Уголовный кодекс действовал в полную силу. Берк описывал его несколькими годами ранее со спокойствием сосредоточенной страсти как «хорошо продуманный и слаженный во всех своих частях; машину мудрого и сложного устройства, столь же приспособленную для угнетения, обнищания и деградации народа и умаления в нем самой человеческой природы, какое только исходило из превратной изобретательности человека». И все же Берк едва ли воздал должное великолепным качествам расы, сумевшей пережить этот кодекс. Он не достиг своей цели. Ему не удалось искоренить их. Он никогда не мог унизить их, ибо они не поддались ни его уговорам, ни его ужасам.

Но хотя они и держались за веру с такой силой, будто сама десница Божья особо поддерживала их в этом ради провидения целей, английское протестантское владычество сокрушило и ввергло эту некогда гордую расу прямо в прах во всех материальных отношениях. Израильтяне в египетских песках не потели с большим отчаянием. В некоторых отношениях участь ирландцев была хуже. Их надсмотрщики были пришлой расой; они были чужеземцами на собственной земле. Лицо страны во многих местах все еще несло безмолвные свидетельства кровавого и огненного пути Кромвеля. Тогда библейский образ был перевернут, и ирландцев рубили, подобно хананеям древности. Полуденные ужасы Дроэды и Уэксфорда оставили рубец в национальной памяти, который время еще не изгладило. Убийство, похоть и грабеж под маской религиозного фанатизма заставили этот народ в отчаянии воздеть руки к небесам, словно сам ад распахнулся и его демоны вышли бичевать землю. XVIII столетие началось при изменившихся, но вряд ли лучших обстоятельствах. Ярость разрушения прекратилась, но на смену ей пришли изощренные ухищрения законодательной ненависти и тирании. Меч Кромвеля, капающий кровью мужчин, женщин и детей, уступил место виселице Вильгельма Оранского. За беззаконным убийцей последовал судебный палач и тюремщик. Преемники Вильгельма III верно шли по его стопам. Парламенты Анны, Георга I, Георга II наложили новые оковы на ирландского паписта. Стоит ли удивляться тому, что летаргия, подобная смерти, опустилась на коренную расу? Национальная идея была почти утрачена. Она трепетала и мерцала, как угасающее пламя, но не погасла окончательно. В пещерах и сараях, тайком и в неверное время ирландский священник изливал немного масла из своего скудного сосуда, что поддерживало в сердцах соотечественников память о его религии и национальной истории. «Железные клыки» кодекса немного разжались в первые годы правления Георга III. Его жертва лежала навзничь. Еще точнее, чем в более позднее время, слова Генри Граттана можно было применить к состоянию страны. Ирландия «лежала беспомощно и неподвижно, словно в могиле». Но хотя физически мертвая, витальность расы была неисчерпаемой, непобедимой. Население росло. Иммиграция была мала или вовсе отсутствовала, за исключением протестантских ткачей льна на севере. Поразительное плодородие почвы, несмотря на законодательные препятствия, делало продовольствие изобильным. Английский путешественник Артур Янг в 1776 году нашел ирландское крестьянство тихим, апатичным, довольным тем, что оно обрабатывает свои жалкие наделы на милость землевладельцев, без жалоб до тех пор, пока они могли удерживать крышу над головой и имели достаточно картофеля в пищу. Политическая амбиция или чаяния, надежда или даже желание сбросить цепи и заявить о своих правах свободных людей, казалось, у них отсутствовали. До сих пор угнетение веков делало свое дело. Некоторые усилия по эмансипации предпринимались нормандской католической аристократией и немногими старыми семьями чистой ирландской крови, которые все еще удерживали свои имения или их части из милости; но слова Свифта оставались справедливыми в отношении массы коренной расы — не из-за отсутствия природных способностей или мужества, отнюдь нет, а из-за эффекта этого сокрушающего векового угнетения и систематического искоренения всякой организации среди них посредством английской политики. Они были «столь же ничтожны», говорил автор «Писем суконщика», «как женщины и дети, … без лидеров, без дисциплины, … едва ли лучше дровосеков и водоносов и лишены всякой возможности причинить какой-либо вред, сколь бы благосклонно они ни были настроены». Свифт шел дальше и объявлял их лишенными «природного мужества». Но это была клевета протестантского декана, а не убеждение ирландского патриота. Земельная собственность, за редкими незначительными исключениями, полностью перешла из рук коренной расы. По закону ее нельзя было покупать. Образование было запрещено. И все же таковым было рвение унаследованной любви к учености, некогда отличавшей остров, что Артур Янг повсюду находил школы под живыми изгородями или, как он сам говорит, часто в канавах.

Дыхание свободы начинало волновать протестантов севера, и движение добровольцев вскоре должно было проложить путь к недолговечному признанию законодательной независимости Ирландии, закончившемуся унией. Но среди массы католического ирландского крестьянства не проявлялось и даже в какой-либо степени не было возможным проявление какого-либо сочувственного чувства к их политическим правам. Оружие им было запрещено. Сколь ужасно ни звучит это название применительно к той рыцарской расе, что снискала заслуженную славу на стольких полях сражений Европы, у себя дома они во всех внешних отношениях были илотами. Восстания, которые порой происходили, редко или никогда не носили политического характера. Они носили исключительно аграрный характер. Печально известный сборщик десятин вызывал спазматическое, кровавое сопротивление, которое заканчивалось устранением особой причины, его возбудившей, никогда не перерастая в какую-либо эффективную организацию против политического рабства, под гнетом которого они пребывали в оцепенении. «Белые парни» и «Стальные сердца» не были тем материалом, равно как их цели и программы не были той политикой, из которой могла бы вырасти такая революция, какая происходила одновременно в американских колониях. Масса народа в безнадежном равнодушии взирала на вспышки этих тайных обществ или в некоторых случаях добровольно объединялась против их неизбирательного насилия. Коренные ирландцы несли свое несчастье в одиночку, без друзей и сочувствия, за исключением Франции; и вмешательство этой державы посредством нескольких слабых и неудачных высадок в Ирландии служило лишь тому, чтобы раздражать Англию и туже затягивать цепи ее пленницы. Могучий рычаг моральной поддержки, которым ныне владеет объединенный голос ее сынов в каждом уголке земного шара, отсутствовал. В некоторых графствах, таких как Керри, где главным образом говорили на родном языке и в значительной степени преобладали милезийские ирландцы, суровая рука закона протягивалась лишь для того, чтобы захватить имущество или саму жизнь народа. Память о свободе едва ли существовала в сердцах этой древней расы. Тот дар, который, согласно греческой мифологии, остался на дне ящика Пандоры, когда все остальное улетучилось, казалось, упорхнул из Ирландии. Надежда бежала.

В ту эпоху, под теми небесами родился Даниэль О’Коннелл.

Прошло сто лет. Ныне восходит Дух ирландской расы в Америке, чтобы отпраздновать столетний юбилей этого славного рождества, чтобы призвать — голосами, что разносятся раскатами над волнами, — память об этом славном и любимом имени. Величественное, юное присутствие, дочь Эрин, облаченная в белое и с зеленой гирляндой на челе, приходит со своими сестрами, чтобы возложить венок на могилу Освободителя своей страны. Non omnis moriar, писал латинский поэт:

“I shall not wholly die. Some part,

Nor that a little, shall

Escape the dark Destroyer’s dart

And his grim festival.”

Завоеватели и государственные деятели повторяли его слова. Но ни военные славы, ни политические триумфы не снискали никому более надежного бессмертия, чем О’Коннеллу. Его увядающие в конце концов судьбы, его рухнувшие надежды, разбитая колонна его трудов лишь еще больше привязали его память к соотечественникам. Время положило конец спорам или смягчило их остроту. Ничего не помнится, кроме его любви и его трудов ради Ирландии. От Монреаля до Нового Орлеана, от того самого берега, на который ирландский изгнанник ступил впервые, через весь континент до Тихоокеанского побережья, над простором страны столь огромным, что родине-острову суждено было бы составить лишь оазис в ее центральной пустыне — мириады голосов повторяют его имя, провозглашая в различных формулировках, но с единым смыслом эту вечную истину, что свобода, поверженная оземь, возродится вновь. Если бы духом героическая фигура великого Трибуна смогла снова возвыситься над холмом Тара, какое зрелище предстало бы перед его взором, незатуманенное земной пеленой! Мощнейшая толпа внимала бы его сильному и мягкому голосу. Потомки тех людей, в чьи ушибленные и поникшие сердца он впервые вдохнул надежду и пыл свободы, построили большую Ирландию в Америке. Разделяя славу и верные традициям американской свободы — не уступая никому в обязанностях гражданства, — они тем не менее пронесли с собой и передали своим сыновьям ту любовь к матери-родине, которая, кажется, всегда горит более ярким пламенем в сердце человека в вынужденном или незаслуженном изгнании. Ирландско-американские генералы сравнялись со славой тех выдающихся солдат, чьи подвиги на службе иностранных держав являются притчей во языцех в военной истории расы, или затмили ее.

Граждане и солдаты объединяются, чтобы почтить память человека, чья единственная рука сбила оковы, сковывавшие их отцов на протяжении почти трехсот лет.

Если мы обратимся к самой Ирландии, то обнаружим, что изменения, свершившиеся за эти сто лет, в некоторых отношениях являются более глубокими и поразительными, чем соответствующий прогресс в судьбах ирландцев в Америке. Последний был закономерным и постепенным результатом причин, действовавших в определенных руслах; первый же носит весь характер моральной революции. Ирландия, правда, не обрела ту политическую независимость, с которой начали ее сыны в этих Соединенных Штатах. Но на гораздо более долгом пути перед ней к этой цели ее шаг был огромен и, если судить по росту наций, стремителен. Чтобы оценить трансформацию в характере и положении ирландского крестьянина, мы должны вспомнить, каким он был в 1775 году. Католическая эмансипация была потрясением для религиозных и социальных традиций английской нации и в то же время колоссальным рывком для морального статуса ирландцев, которому не найдется аналогов в истории. Отречение от унии потерпело неудачу по причинам, которые мы теперь можем легко различить, но которые были скрыты от О’Коннела в силу его близости к унии. Но никакие законы о принуждении не могут скрыть тот факт, что сила Ирландии растет в пропорции, превышающей ее оковы. Тенденция современной европейской политики и, вольно или невольно, самого английского законодательства, а также растущее материальное благосостояние Ирландии противоречат им и непрерывно истощают их. Ее национальный дух несгибаем. Час может быть далек, но он неизбежен, когда они спадут с нее, и она выступит во всем величии свободы.