«Католический мир: Журнал общей литературы и науки. Том XXI»

II. Частная или индивидуальная история. — Прошло около двух лет с тех пор, как историческая наука в России понесла утрату в связи со смертью г-на Пекарского, едва достигшего сорокапятилетнего возраста. Этот трудолюбивый и ученый писатель, создавший за столь короткий срок необычное число важных трудов, [78] скончался, только что завершив свою «Историю Академии наук». Этот труд насчитывает около восемьсот страниц. За солидным введением следуют биографии первых пятидесяти членов Академии, все из которых были иностранцами, за коими преемствуют биографии Тредиаковского и Ломоносова. Беглый взгляд на эти биографии поражает преобладанием немецкого элемента: Академия при своем зарождении состояла почти исключительно из ученых этой нации. С воцарением Елизаветы русская партия начала брать верх, и именно Ломоносов, сын архангельского рыбака, стал ее душой и сердцем как ученый, историк и поэт. Пекарский приводит любопытные детали относительно переписки между Петром I и Сорбонной по поводу воссоединения Русской церкви с Римом. Пожелаем же, чтобы документы, трактующие об этом деле и хранящиеся в архивах академии, были преданы гласности.

III. Церковная история. — После «Истории Русской Церкви» преосвященного Макария, нынешнего митрополита Литовского, недавно достигшей седьмого тома, первое место принадлежит труду г-на Знаменского под заглавием «Приходское духовенство на Руси со времени реформы Петра I». [79] Перед лицом протестантских реформ, внедряемых в официальную церковь российским правительством, книга г-на Знаменского представляет исключительно практический интерес, и весьма желательно, чтобы облеченные властью извлекли пользу из ее глубоких уроков. Автор ничего не утверждает без предъявления своих доказательств, почерпнутых из официальных документов, которые он приложил немало усилий разыскать и изучить повсюду, где только они находились.

Его труд разделен на пять глав, первая из которых повествует о «назначении приходского духовенства». Вплоть до середины XVIII века его члены избирались по выборной системе; таков древний способ назначения, который существовал и в Католической Церкви. Но с середины XVIII столетия на Руси ему на смену пришла наследственная система, ставшая одной из отличительных черт русского вероисповедания, [80] в которой усматривается причина обособления и кастового духа, начавших с той поры изолировать духовенство от остального общества и превративших его во всех отношениях в обособленный организм.

Этот дух касты сохраняется и поныне, хотя и не в столь заметной степени, как прежде. Неизбежным следствием такого левитизма была трудность покинуть касту раз в нее попавшему, что автор развивает в своей второй главе (стр. 176–354). В третьей главе он трактует о «гражданских правах духовенства» и описывает там возмутительные злоупотребления, которые светские власти позволяли себе по отношению к несчастному духовенству. Произвольная несправедливость, которой те подвергались на протяжении всего XVIII века и следы которой оставались еще вполне зримыми во времена императора Александра I, кажется почти невероятной. Например, бедный приходский священник, имевший несчастье пройти мимо дома главного местного помещика, не сняв шляпы перед этим господином, находившимся на балконе с гостями, был немедленно схвачен, засунут в бочку и скачен с вершины холма, на котором стояла барская усадьба, в реку, протекавшую у его подножия. Смерть его последовала почти мгновенно. Правосудие в лице тамошних представителей, будучи извещено об этом новом роде убийства, оказалось неспособным тронуть маленького владыку и замяло дело. Подобные ужасы были далеко не редкостью в XVIII столетии. В четвертой главе (стр. 507–617) автор рассуждает об «отношениях духовенства с церковными властями»; и хотя рисуемая им картина несколько менее мрачна, нежели предыдущая, она все же достаточно уныла. Систематическая продажность и строгость, которую едва ли можно назвать не доходящей до жестокости, были на протяжении более чем полувека самыми заметными чертами церковного управления. Никакая должность, сколь бы малой или скромной она ни была, не могла быть получена без наложения чисто произвольного налога; и эти сборы в конечном итоге составляли весьма значительную сумму. Что же до духа самого управления, его фундаментальным правилом было держать низшее духовенство в смирении (smirenié) — формула, которая отпечатывалась на самих телах несчастных жертв. Малейшая вина или оплошность с их стороны наказывалась телесными наказаниями столь суровыми, что страдалец иногда испускал дух под ударами. Священники третировались своими высшими пастырями как существа, стоящие наравне с презреннейшими рабами. Один из таких владык (так именуются русские епископы) приказал своим подчиненным вырыть на его усадьбе пруды, форма которых должна была в гигантских масштабах воспроизводить инициалы (Е. Б.) имени его преосвященства. [81]

Истощение средств, столь сильно урезанных алчностью начальства, заставляло приходское духовенство добывать себе пропитание более или менее законными способами. Помимо законных сборов, они придумывали различные мелкие пошлины в собственную пользу; или же, когда все остальное отказывало, они побирались среди собственных прихожан, которые были склонны скорее упрекать, нежели подавать милостыню. Поскольку благосостояние белого духовенства является одним из вопросов, рассматриваемых нынешним правительством, автор уделил ему значительную часть своей последней главы.

Таков общий план этой книги, которую необходимо прочитать от корки до корки, чтобы составить представление о том унизительном падении, к которому злосчастное духовенство было обречено более чем на столетие, благодаря аномалии институтов даже в большей степени, нежели злоупотреблениям со стороны отдельных лиц. Если источник порочен, может ли быть чистым ручей?

Но все это относится к «православным» империи. То же, что более непосредственно интересует католического читателя, обнаружится в трудах, посвященных русинской [82] Церкви, которая привлекает нынче внимание Запада.

«История воссоединения древних униатов Запада», [83] принадлежащая перу г-на Кояловича, профессора столичной духовной (православной) академии, повторяет изъяны всех многочисленных сочинений — будь то книги, брошюры или статьи, — которые выходили из-под его пера в течение последних десяти лет и которые мучительно примечательны своей пристрастностью, предвзятыми идеями, внутренними противоречиями и ненавистью к католической вере. Орган петербургской печати выражал пожелание, чтобы документы, на которые этот автор якобы опирается на две трети в своей последней книге, намеренно пренебрегая при этом любыми сторонними источниками, будь то политическими или дипломатическими, были преданы гласности, дабы публика получила возможность сама судить о том, насколько можно доверять основанным на них утверждениям. И для подобной публикации не существует никаких препятствий, что продемонстрировал труд Морожкина о воссоединении униатов в 1839 году, составленный в равной мере из официальных документов непреложной важности, которые тогда были изданы впервые.

Нельзя не поразиться странному совпадению стольких публикаций об унии с болезненными событиями, происходящими в настоящее время в Холмской епархии и явно готовившимися задолго до того. Книги имеют свою raison d'être — причину своего появления в определенные периоды. Говорят даже, что г-н Коялович стоит во главе целой школы мысли и что его учеников можно указать без всякого труда. Так, Рущинский является автором исследования о «религиозном состоянии русского народа по свидетельствам иностранных авторов XVI и XVII веков»; Николаевский написал о «проповедничестве в XVI веке»; Демьянович — о «иезуитах в Западной России с 1569 по 1772 год», какового года нить их истории подхватывается и продолжается Морожкиным; Крачковский — о «внутреннем состоянии униатской Церкви (1872)»; а Щербинский дал историю ордена св. Василия. Но мы не должны затягивать этот перечень, который, впрочем, отнюдь не полон. Никогда еще в «православном» вероисповедании не наблюдалось столь бурной литературной активности, как ныне, если, пожалуй, не исключать первые времена унии.

Но прежде чем переходить к другому разделу, мы не должны преминуть упомянуть в качестве одного из главных представителей литературного движения XVI века знаменитого тезку и предшественника нынешнего митрополита Месопотамского, а именно архиепископа Макария, которому мы обязаны монументальным трудом, известным под названием «Великие Минеи-Четьи» и представляющим собой разновидность религиозной энциклопедии, содержащей помимо житий святых на каждый день года полные труды ранних отцов Церкви, а также аскетические, канонические и литературные трактаты. Археографическая комиссия Санкт-Петербурга предприняла переиздание этого колоссального труда в полном объеме, из которого в настоящее время вышли в свет лишь три тома in-quarto в два столбца.

IV. Биографии. — Как мы уже отмечали, интересно наблюдать то рвение, с которым русский народ приветствует все, что служит прояснению его прошлого. Например, что обычно может быть суше каталога? И тем не менее указатель, составленный г-ном Межовым, разошелся уже тиражом в четыре тысячи экземпляров. Правда, его «Систематический каталог» (первоисточников) сочетает в себе различные качества, которые довольно редки в публикациях подобного рода. Однако нежелательно, чтобы страсть к простому воспроизведению неизданных рукописей заходила слишком далеко; интересы науки требуют скорее того, чтобы они использовались при создании трудов, претендующих на большую завершенность и приспособленных отвечать требованиям современной критики.

Определенное количество трудов уже написано в соответствии с этой идеей. Труд господина Чистовича, озаглавленный «Феофан Прокопович и его время», может быть назван образцовым, равно как и превосходное исследование господина Иконникова о графе Николае Мордвинове, одном из замечательных людей, процветавших в царствование императоров Александра I и Николая. Различные мемуары об этой персоне появлялись ранее в разных сборниках, но никто до молодого киевского профессора не утруждал себя изучением первоисточников, на которых исключительно может быть написана подлинная жизнь, приведением их в систему и приданием им живой формы. Представлены не только мнения и теории графа, но также мнения современного ему общества и окружавших его лиц, причем мнения последних порой развиты излишне подробно. Господин Иконников также несколько лет назад был автором интересной работы, озаглавленной «Влияние византийской цивилизации на русскую историю» (Киев: 1870). И это подводит нас к упоминанию книги, недавно опубликованной господином Филимоновым, вице-директором Оружейной палаты, «Симон Ушаков и иконопись его времени».

Имя этого художника едва ли было слышно на Западе. Родившись в 1626 году, он рано проявил талант к живописи и в возрасте двадцати двух лет был принят в число иконописцев, назначенных царем; его специализацией было создание рисунков, главным образом для золотых изделий религиозного назначения. Из его картин самая ранняя датируется 1657 годом. Господин Филимонов рассматривает все его более поздние произведения, сопровождая каждое краткой, но тщательной заметкой и останавливаясь главным образом на тех двух, которые он считает шедеврами русской иконописи того периода, а именно на картине Благовещения и картине Владимирской Богоматери. Помимо этих двух главных картин, Ушаков оставил множество других, большинство из которых носят его имя с датой их завершения, хотя эти указания не нужны, так как его картины легко узнаваемы. Его, по сути, можно считать во главе новой школы живописи, занимающей среднее положение между условной московской иконописью и живописью Запада; между безжизненным и жестким формализмом первой и живым разнообразием второй; и тем самым открывающим новую эру в религиозном искусстве, которая проявилась в России с началом XVII века, и позволяющим внедрить реализм, о котором древние иконописцы совершенно не знали и посчитали бы пагубным для восточного православия одобрять его. Ушаков был возведен в дворянство в честь его талантов и умер в 1656 году в возрасте шестидесяти лет в полном обладании всеобщим уважением.

В связи с темой искусства мы можем добавить, что господин Филимонов только что выпустил элегантное издание «Руководства к русской иконописи», которое обучает правильному способу изображения святых. Текст этой работы, впервые публикуемый на русском языке, был предоставлен тремя из наиболее древних известных рукописей, одна из которых некогда принадлежала церкви Св. Софии в Новгороде. Однако для полного понимания текста необходимо иметь вместе с ним для постоянного обращения какое-либо иллюстрированное руководство, как, например, то, что опубликовано господином Бутовским. Обе работы поясняют и дополняют друг друга, поскольку обе в равной степени относятся примерно к одному и тому же периоду; но также обе должны изучаться в подчиненном отношении к греческому «Руководству», если читатель хочет получить возможность отделить византийский элемент от того, который специфически характерен для русской иконописи.

В связи с общей литературой необходимо упомянуть баснописца Хемницера, чьи полное собрание сочинений и переписка были изданы Гротом вместе с биографией, составленной по ранее не опубликованым источникам. После колоссального труда по изданию сочинений Державина сочинения Хемницера стали бы по сравнению с ними лишь развлечением для ученого и неутомимого академика.

V. Журналы и мемуары. — «Журнал Храповского» (1782–1793), опубликованный господином Барсуковым, который обогатил его биографической заметкой и пояснительными примечаниями, впервые появляется в своей полноте и в сопровождении систематического каталога всех персон, упомянутых в тексте. Этот журнал приобретает особый интерес и ценность благодаря положению автора, который в течение десяти лет состоял при личной службе императрицы Екатерины II (Chargé des Affaires Personnelles) и который, будучи таким образом допущен в интимную и домашнюю жизнь двора, записывал день за днем, а иногда час за часом все, что он там видел или слышал. Это, безусловно, не история; но умный историк порой найдет там, в брошенной как будто невзначай фразе, зародыш великих политических событий, совершившихся позднее.

«Журнал леди Рондо», жены английского министра-резидента при дворе императрицы Анны, — это первый том сочинений иностранных авторов о России XVIII века, изданный с примечаниями господина Шубинского. Сама идея публикации рассказов иностранцев о Российской империи заслуживает поощрения и, если будет осуществлена хорошо, прольет новый свет на бесчисленные моменты, которые отечественный автор оставил бы без внимания, но которые представляют реальный интерес в глазах чужеземца. Если бы стали возражать, что иностранцы судят поверхностно и пристрастно, тем не менее верно, что ценность их впечатлений проистекает именно из разнообразия стран и точек зрения. Кроме того, нельзя без несправедливости обвинять всех чужеземцев одинаково в легкомыслии и неточности. Мемуары Массона о дворе Екатерины II и Павла I цитируются самими русскими как поразительное доказательство обратного; ни единый упомянутый им факт не был опровергнут историей. Достоинство книги леди Рондо возрастает благодаря примечанию в форме приложения, добавленного ее мужем, о характере каждой из главных персон при дворе.

Мы заключаем это краткое и несовершенное резюме упоминанием «Каталога раздела Russica», или сочинений о России на иностранных языках, — работы, инициатива которой принадлежит администраторам Публичной библиотеки в Санкт-Петербурге и которая составляет два огромных тома. Чтобы дать некоторое представление о богатствах, накопленных в разделе Russica, пожалуй, уникальном в мире и формирование которого началось в 1849 году, достаточно сказать, что число произведений, перечисленных в каталоге, достигает цифры 28 456, не считая тех, что составлены на литовском, эстонском, сербском, болгарском, греческом и других восточных языках, которые вместе составят дополнительный том. Помимо оригинальных трудов, каталог указывает все переводы русских книг и перечисляет все периодические издания, выходившие в России на иностранных языках.

Произведения расположены в алфавитном порядке; но в конце второго тома мы находим аналитическую таблицу, начинающуюся с истории, причем историческая часть является наиболее значительной в разделе Russica. Таким образом, литературные сокровища, которыми владеет главная библиотека империи, отныне становятся известными в отношении каждой отрасли наук применительно к России. Если мы добавим к этому упомянутый выше «Систематический каталог» господина Межова, то будем располагать исторической литературой России в ее полноте.

ПЕРВЫЙ ЮБИЛЕЙ.

Всемогущий Бог, который «все расположил мерою и числом и весом» (Прем. xi. 21) и который учит нас под руководством Своей церкви соблюдать священные времена и сроки, вновь привел Святой Год Юбилея, во время которого Папой даруется чрезвычайная индульгенция, дабы грешники были приведены к покаянию, а праведники преумножены в благодати, и каждый мог услышать обращенные к нему слова: «В благоприятное время Я услышал тебя» (Ис. xlix. 8).

Мы не станем касаться здесь природы или доктрины индульгенций, за исключением того, что дадим определение нашего Юбилея, а именно: торжественное полное отпущение временного наказания, которое все еще может причитаться божественной справедливости после того, как вина за грех прощена, каковое Верховный Понтифик в полноте апостольской власти дарует в установленный период всем верным при условии выполнения определенных конкретных благочестивых дел; наделяя исповедников властью разрешать на сей раз в зарезервированных случаях и от цензур, специально не оговоренных, и заменять все так же не оговоренные обеты иными спасительными делами. Наш Святой Отец Пий IX в Энциклике, датированной из Санкт-Петровска в навечерие прошлого Рождества, объявил, что поскольку 1875 год завершает цикл времени, определенный его предшественниками для возвращения Юбилея, он объявляет его Святым Годом и излагает условия оного наряду с прочими обстоятельствами церковной дисциплины, обычными для столь редкого случая благодати.

Происхождение самого слова «юбилей» неопределенно. Это еврейский термин, который впервые встречается в двадцать пятом главе книги Левит: «И освятите пятидесятый год, … ибо это юбилей». Иосиф Флавий (Antiquit., iii. 11) говорит, что оно означает «свобода», под чем его комментаторы понимают освобождение среди иудеев от долгов и рабства и возвращение каждому человеку его прежней собственности, как предписано законом. Более распространенное мнение возводит его к jobel — бараньему рогу, потому что юбилейный год возвещался трубными звуками священных труб, сделанных из бараньих рогов. Ошибочно предполагается многими, будто Папа Бонифаций VIII установил христианский Юбилей; ибо он лишь восстановил то, что уже существовало, и свел это по существу к его нынешней форме; поскольку с раннего периода среди христиан существовал обычай посещать Рим на рубеже каждого следующего столетия в надежде получить великие духовные милости у гроба св. Петра и, возможно, также с мыслью искупить в некоторой мере те суеверные светские игры, которые в правление Августа квиндецивиры (коллегия жрецов) объявили проводимыми раз в столетие в память об основании Вечного Города и которые после консультации с хранившимися у них Сивиллиными книгами они уговорили императора праздновать снова. Монсеньор Помпео Сарнелли, епископ Бишелье в 1692 году, рассматривает светский год языческих римлян и Юбилей их христианских потомков вместе, так будто один в некотором отношении был очищенным порождением другого. Он говорит: «Но христиане, чтобы превратить профанное в священное, имели обычаи отправляться каждые сто лет посещать Ватиканскую базилику и праздновать память Христа, который родился для искупления мира; так что Святой Год был освящением профанного столетия в течении времени; но в своих духовных благах он усовершенствовал эффекты Юбилея, соблюдавшегося иудеями каждые пятьдесят лет для временных благ» (Lettere Ecclesiast., x. 50). Макри также в своем «Иеро-лексиконе» (1768) говорит: «Мы полагаем, что папы, которые всегда старались (когда позволяла природа вещей) превратить суетные обряды язычников в священные церемонии для поклонения Богу, дабы искоренить суеверный светский год римлян, учредили наш Святой Год Юбилея и обогатили его индульгенциями». О связи между нашим Юбилеем и Юбилеем иудеев Девоти (Inst. Can., ii. p. 250, note) замечает, что их пятидесятый год «aliquo modo imago fuit Jubilæi, quem postea Romani Pontifices instituerunt» — был в некотором роде образом того Юбилея, который позднее учредили римские понтифики.

Бенедетто Гаэтани из Ананьи (Бонифаций VIII) был избран папой в Неаполе 24 декабря 1294 года и проживал в Риме на исходе столетия, когда около Рождества услышал, что к городу приближаются многие паломники, которые шли, как они говорили, чтобы получить индульгенцию, которую, согласно древней традиции, можно было получить там каждые сто лет, в начале нового столетия. Хотя в папских архивах были произведены поиски какого-либо свидетельства о даровании особой индульгенции в такой период, такового не нашли; но свидетели непререкаемой правдивости уверили папу, что они слышали об этой индульгенции и что она была связана с посещением гробницы св. Петра.

Брокки в своей «Истории Юбилея» (Storia del Giubbileo), на странице 6, упоминает среди достопочтенных лиц, допрошенных перед папой и кардиналами, одного человека в возрасте 107 лет и другого — знатного савойца — старше 100 лет, которые оба дали показания под присягой, что детьми они были приведены в Рим своими родителями, которые часто напоминали им не пропускать паломничество следующего столетия, если они доживут до стольких лет. Два очень пожилых француза из епархии Бове также дали показания о том, что прибыли в Рим на основании подобной столетней традиции, о которой они слышали от своих отцов. Хронист Уильям Вентура из Асти (родившийся в 1250 году) пишет, что в начале 1300 года огромная толпа паломников, шедших в Рим с Востока и Запада, бывало, толпилась вокруг папы и кричала: «Дай нам твое благословение перед смертью; ибо мы узнали от наших старших, что все христиане, которые посетят в сотый год базилику, где покоятся кости апостолов Петра и Павла, могут получить отпущение своих грехов и прощение любой епитимии, которая все еще может за них причитаться» (apud Muratori, Rer. Ital. Script., xi. 26). Тогда Бонифаций VIII созвал консисторию и по совету кардиналов решил издать буллу, подтверждающую дарование индульгенции, если таковая действительно существовала; и в любом случае предлагающую полную индульгенцию всем, кто, будучи сокрушенным, исповедует свои грехи и посетит по крайней мере раз в день в течение тридцати дней — не обязательно подряд, если это римляне; если чужеземцы, то только в течение пятнадцати дней тем же образом — две базилики святых апостолов Петра и Павла в течение 1300 года. Эта интересная булла, которая обычно цитируется по ее начальным словам Antiquorum habet fida relatio и которую можно увидеть в любом собрании канонического права среди Extravagantes Communes (lib. v. De Pœn. et Rem., c. 1), кратка и изящно сжата — по каковой причине, возможно, старый глоссатор называет ее «epistola satis grossè composite», — и, хотя она написана до возрождения латинской словесности, выгодно отличается от многословных сочинений более поздних документов. Она была составлена, вероятно, Сильвестром, папским секретарем, который назван автором циркулярного письма, разосланного от имени папы всем епископам и христианским государям, чтобы ознакомить их с принятой мерой и пригласить их призвать верных своих епархий и своих верных подданных отправиться в паломничество к Риму. Папа опубликовал свою буллу лично 22 февраля 1300 года, в праздник св. Петра в Антиохии, прочитав ее вслух с богато драпированного амвона, воздвигнутого по случаю перед главным алтарем в соборе св. Петра, который сильно отличался по своему виду от купольного и крестообразного строения, которым мы теперь любуемся как любители архитектурной элегантности; ибо как антиквары мы должны сожалеть о почтенном здании, которое было базиликой как по форме, так и по названию. Когда Бонифаций закончил, он сошел вниз и лично подошел к алтарю, чтобы возложить на него буллу об индульгенции в знак почтения к Князю Апостолов, преемником которого он был и не безстойно себя таковым поддерживал. Затем, вернувшись на прежнее место, пока кардиналы стояли с поникшими головами вокруг него и под ним, он преподал свое торжественное благословение бесчисленному множеству паломников, которые, заполняя церковь и переливаясь на площадь перед ней, благоговейно преклоняли колени, чтобы принять его. Воистину, сердца народа были с этим человеком, хотя руки государей были против него. Занимательнейший памятник этой самой сцены сохранился для нас сквозь грабежи и пожары на протяжении почти шестисот лет в виде картины знаменитого Джотто — к тому же портрета, а не фантастического эскиза, — которая является единственной сохранившейся частью прекрасных фресок, которыми он украсил лоджию, построенную Бонифацием у св. Иоанна Латеранского. На ней изображен папа в момент преподания благословения народу между двумя кардиналами (или, как думают некоторые критики, двумя прелатами), один из которых держит в руке документ, явно подразумевающийся под буллой Юбилея по воле художника, чтобы точнее обозначить обстоятельство, ибо она тогда фактически находилась на алтаре, — в то время как другой смотрит сверху вниз на толпу поверх подвешенной ткани, на которой вышиты гербы Гаэтани. Этот образец высокого искусства XIV века долгое время сохранялся в клуатре св. Иоанна, пока представитель семьи Гаэтани (ныне герцогской) не распорядился тщательно установить его против одного из пилястров церкви и защитить стеклянным покрытием в 1786 году, где его можно увидеть и по сей день, хотя на него нечасто обращают внимание по заслугам.

Нашими главными авторитетами относительно деталей этого Юбилея являются племянник папы кардинал Джеймс Стефанески; хронист Асти (обычно цитируемый как Chronicon Astense); и флорентийский купец и гвельфский историк Джованни Виллани, умерший от чумы в 1348 году. Все они были очевидцами.

Кардинал писал о Юбилее в прозе и стихах. Его труд De centesimo, seu Jubilæo anno Liber опубликован в Biblioth. Max. Patrum, tom. xxv. Он является самым ранним автором, использовавшим слово «юбилей», которое не встречается в папской булле, но должно было быть обычным в тот период, так как его используют и другие. Нравоучительный образец прозаического стиля кардинала-дьякона может представлять интерес; в нем содержится добрая мысль, и латынь неплоха, хотя немец Грегоровиус в своей «Истории Рима в средние века» говорит о «die barbarische Schrift des Jacob Stefaneschi» — «этом варварском опускуле Якова Стефанески»: «Beatus populus qui scit Jubilationem; infelices vero qui torpore, vel temeritate, dum alterius sibi forsan ævum Jubilæi spondent, neglexerint» (cap. xv.) — «Блажен народ, который извлекает пользу из этого времени отпущения; но несчастны ленивые и самонадеянные, которые, обещая себе другой Юбилей, пренебрегают им». Его гекзаметры, однако, несомненно отвратительны, например:

“Discite, centeno detergi crimina Phœbo, (!)

Discite, si latebras scabrosi criminis ora

Depromunt, contrita sinu, dum circulus anni

Gyrat, perque dies quindenos exter, et Urbis

Incola tricenos delubra patentia Patrum

Ætherei Petri, Pauli quoque gentibus almi

Doctoris subeant, ubi congerit urna sepultos.”

Кардинал Джеймс из титула св. Георгия в Велабро был одним из самых выдающихся людей Рима; «славным», как говорит Тирабоски (Letterat. Ital., v. 517), «не менее своим происхождением, чем ученостью». Его матерью была представительница рода Орсини. Он умер в 1343 году.

Как только о даровании этой великой индульгенции стало широко известно, чрезвычайно большое число паломников отправилось из всех частей Италии, из Прованса и Франции, из Испании, Германии, Венгрии и даже из Англии, хотя не слишком много из этой страны, которая тогда вела войну. Они прибывали всякого возраста, пола и состояния: дети, которых вели за руки или несли на руках, немощные, которых везли на носилках, рыцари и те, кто побогаче — верхом на лошадях, в то время как немало стариков было замечено несущимися на плечах своих сыновей, подобно Анхизу. «Хроника Пармы» (цитируемая Грегоровиусом в Geschichte der Stadt Rom im Mittelalter, v. p. 549) говорит, что «каждый день и в любые часы являлось зрелище, похожее на марш целой армии, входившей и выходившей по Клавдиевой дороге», которая приводила паломников в город после соединения с Фламиниевой дорогой у ворот, ныне представленных Порта-дель-Пополо; и хронисту из Асти приходится использовать слова из Апокалипсиса, чтобы описать толпы, стекавшиеся у шумных ворот. «Я вышел однажды, — говорит он, — и увидел великое множество людей, которого никто не мог пересчитать». Весь приток паломников, включая мужчин и женщин, в течение года оценивался римлянами более чем в два миллиона; в то время как Виллани, который был внимательным наблюдателем, пишет, что около тридцати тысяч человек входили в город и покидали его ежедневно, причем в любое время внутри стен находилось не менее двухсот тысяч человек в дополнение к постоянному населению. Но это паломничество было преимущественно паломничеством бедняков к гробнице Рыбака; и все писатели, отмечавшие ревностный энтузиазм простого народа, обращали внимание на холодную сдержанность и отсутствие их венценосных господ. Прибыл лишь француз Карл Мартел, титулярный король Венгрии, как можно предполагать, больше ради получения благоволения папы в споре о престолонаследии, нежели из благочестия. Ближайшим к королевскому сану после него был Карл Валуа, который приехал в сопровождении своей семьи и придворной свиты из пяти тысяч рыцарей и, несомненно, надеялся получить корону Сицилии от Бонифация, если сможет изгнать узурпаторов-арагонцев.

Многие тысячи паломников, горожан и чужеземцев шли днем и ночью к собору св. Петра, так что немало людей было покалечено и некоторые даже затоптаны насмерть в борющейся толпе идущих туда и обратно, которые встречались на переходе через Тибр по старому Элиеву мосту, ведешему в Леонианский город. Чтобы предотвратить такие бедствия в будущем, широкий мост был разделен вдоль прочной деревянной балюстрадой, образовав тем самым два прохода, по которым шедшие вперед и возвращавшиеся паломники двигались соответственно по правому от себя. Поэт Данте, который, как с уверенностью предполагают, был в Риме на Юбилее, хотя в «Божественной Комедии» и «Новой Жизни» нет доказательств его присутствия там, вполне мог писать как очевидец, когда описывает эту самую сцену проходящих, но не смешивающихся людских потоков в известных строках:

“Come i Roman, per l’esercito molto,

L’anno del giubbileo, su per lo ponte

Hanno a passar la gente modo tolto;

Che dall’ un lato tutti hanno la fronte

Verso’l castello, e vanno a Santo Pietro—

Dall’ altra sponda vanno verso’l monte.”[84]

—Inferno, xviii.

Упомянутый здесь замок — это, конечно, Сант-Анджело; а холм, вероятно, Монте-Джордано в самом сердце города, который, хотя из-за планировки окружающих улиц ныне представляет собой лишь пологий холм, украшенный палаццо Габриэлли, в XIV веке был возвышенным и сильно укрепленным пунктом. Среди всех реликвий, увиденных паломниками в Риме, Святой Лик нашего Господа, или Плат Вероники, который с таким благоговением хранится в соборе св. Петра, по-видимому, привлек наибольшее внимание. По приказу папы он торжественно показывался народу каждую пятницу и во все главные праздники в течение юбилейного года. Великий тосканец воспел и это, что он, возможно, видел сам:

“Quale è colui che forse di Croazia

Viene a veder la Veronica nostra,

Che per l’antica fama non si sazia,

Ma dice nel pensier, fin che si mostra;

Signor mio Gesù Cristo, Dio verace,

Or fu sì fatta la sembianza vostra?”[85]

—Paradiso, xxxi.

Современный экономист мог бы удивиться тому, как можно было предотвратить голод при столь внезапном и многочисленном приросте населения города. Дальновидность энергичного папы, чья семья к тому же имела влияние в самом саду Кампаньи, среди тех суровых тружеников, о которых пел Вергилий: «Quos dives Anagnia pascit», — еще в начале года распорядилась собрать из каждого уголка и привезти в город колоссальный запас зерна, овса, мяса, рыбы, вина и других видов продовольствия для людей и скота, где все это хранилось и охранялось в ожидании прихода паломников. Продовольствие было изобильным и дешевым. Хронист из Асти, правда, жалуется на дороговизну сена или фуража для его лошади; но поскольку он считал tornesium unum grossum (что равняется шести центам наших денег) слишком высокой платой за свое ежедневное проживание и конюшню для лошади без корма, мы должны думать либо о том, что стоимость жизни в Италии в те дни была невероятно низкой, либо о том, что Вентура был очень бережлив. Свидетельством всех авторов этого Юбилея является то, что, за исключением разлива Тибра, который в течение нескольких дней угрожал прервать доставку припасов в город, все было благоприятно для комфорта и благочестия верных. Дороги через Италию, ведущие в Рим, были безопасны, по крайней мере для паломников, которым различные мелкие республики и княжества Полуострова выдали общие охранные грамоты; и если римляне действительно обогатились за счет чужеземцев, то это сопровождалось всеобщим добродушием и ни малейшим столкновением. Поистине, римляне (которые, возможно, получили Юбилей еще до прибытия основной массы паломников; по крайней мере, мы знаем, что жители северных частей Европы рассчитали свой отъезд из дома так, чтобы избежать палящей южной жары) кажутся проявившими некоторую индифферентность к предложенным духовным милостям; как Грегоровиус, который, впрочем, настроен антипапски, с тихим сарказмом говорит: «Они оставляли паломников молиться у алтарей, в то время как сами маршировали с развевающимися знаменами против соседнего города Тосканелла»; а Галлетти в своих «Римских средневековых надписях» (tom. ii. p. 4) опубликовал любопытную старинную надпись об этом воинственном событии, оригинал которой ныне вмонтирован в одну из внутренних стен Палаццо деи Консерватори (это название могло быть изменено нынешними узурпаторами) на Капитолийском холме, где он был установлен при Клименте X в 1673 году. Поскольку он чрезвычайно интересен своим синхронизмом с первым Юбилеем и тем пониманием, которое он дает нам в отношении смешанного рода штрафов, налагаемых потомками завоевателей мира на покоренный народ в средние века — мешки пшеницы, колокол, городские ворота, восемь дюжих парней для танцев под дудку их господ, а также прозрачный намек на то, что соль там не сеяли, — мы полагаем, что он вполне мог бы появиться (несомненно, впервые) в американском периодическом издании. Поскольку оригинал написан в сокращенном стиле XIV века, мы осовременили его, чтобы сделать более понятным для читателя:

“Mille trecentenis Domini currentibus annis

Papa Bonifacius octavus in orbe vigebat

Tunc Aniballensis Riccardus de Coliseo

Nec non Gentilis Ursina prole creatus

Ambo senatores Romam cum pace regebant

Per quos jam pridem tu Tuscanella fuisti

Ob dirum damnata nefas, tibi dempta potestas

Sumendi regimen est, at data juribus Urbis

Frumenti rubla bis millia ferre coegit

Annua te Roma vel libras solvere mille

Cum Deus attulerit Romanis fertilitatem

Campanam populi, portas deducere Romam

Octo ludentes Romanis mittere ludis—

Majori pœna populi pietate remissa.

Sunt quoque communis servata palatia Romæ

Dummodo certe ruant turresque palatia muri

Si rursus furere tentent fortassis in Urbem

Vel jam prolata nolint decreta tenere

In æde reponatur sacra pro tempore guerræ

Tempore vel caro servanda pecunia prorsus.”

Смысл десятой, одиннадцатой и двенадцатой строк заключается в том, что, поскольку у римлян достаточно земли, чтобы обеспечить себя хлебом насущным, но они не возражают против любого количества quattrim (монеты), если побежденные предпочтут это, те могут выплатить раз и навсегда тысячу фунтов деньгами вместо ежегодной дани в две тысячи мешков зерна — с оплатой транспортных расходов до места назначения; а последние строки означают, что в часовне отложена сумма, которая будет использована для ведения новой войны, если тосканелльцы снова замышляют зло против Города — как гордо именовался Рим — или откажутся выполнять условия.

Паломники Юбилея обычно делали небольшое пожертвование на алтарях двух базилик, хотя никаких подаяний в качестве условия получения индульгенции не требовалось; и именно из наивного отрывка в ценной хронике одного из них протестанты и вольтерьянцы почерпнули повод высмеивать юбилеи как чистой воды денежные предприятия; и даже католик Муратори (Antichità Italiane, tom. iii. part ii. p. 156) придирается к неподражаемому описанию столь романской сцены, как двое болтающих клириков, сгребающих подношения forestieri; однако Ченни, комментатор этого великого труда моденского историка в римском издании 1755 года, которым мы пользуемся, метко замечает здесь, что если авторы будут смотреть только на дурную сторону многих и почти бесчисленных событий, происходивших в этом нашем ничтожном мире, и нелогично заключать от частного к общему, то они откроют искусство подачи материала, при котором то, что обычно считалось хорошим и похвальным, покажется впоследствии заслуживающим лишь порицания. Хронист из Асти, безусловно, не задумываясь особо о том, что люди будут думать через пятьсот лет после того, как он истлеет в могиле, просто пишет о пожертвованиях паломников: «Papa innumerabilem pecuniam ab eisdem recepit, quia die ac nocte duo clerici stabant ad altare sancti Petri, tenentes in eorum manibus rastellos rastellantes pecuniam infinitam».

Хотя мы считаем, что честный хронист из Асти заслуживает похвалы за ведение заметок на Юбилее, сам этот отрывок, прочитанный в связи с другим — о дороговизне его жизни, — показывает нам, что он был из числа тех набожных, но скупых душ, которые, если бы жили в наши дни и к нему зашел джентльмен за подпиской, попросили бы разрешить подождать, пока список не опустится до очень низких сумм. Протестант Грегоровиус показал, что эти преувеличенные пожертвования «были по большей части лишь мелкой монетой, даром простых паломников»; в то время как католик фон Роймонт (Geschichte der Stadt Rom, vol. ii. p. 650) подсчитал, что это «бесконечное количество денег» в конце концов равнялось примерно двумстам сорока тысячам прусских талеров, что составляет не более ста семидесяти пяти тысяч двухсот долларов. Когда папа узнал, сколь щедрыми были пожертвования верных, он приказал израсходовать всю сумму на обе базилики, купив недвижимость для содержания капителя одной из них и привязанного к другой монастыря, а также на те тысячу и более других расходов, которые могут понять лишь те, кто жил в Риме, как необходимые для поддержания величия богослужения в таких храмах. Во всяком случае, было поистине лучше, чтобы деньги паломников шли на славу святых и украшение храмов Божиих, нежели взыскивались дома жестокими баронами и безжалостными государями для ведения их мелких войн или укрепления своих замков.

Мистер Хеманс (не друг нашему Риму) в своей книге «Средневековое христианство и священное искусство» (vol. i. p. 474), упомянув эти «груды монет», говорит: «Если многое из этого ушло в папскую казну, то очевидно, что расходы из этого источника на благотворительность, осуществлявшуюся в течение этого священного сезона, также должны были быть велики». Это неубедительное утверждение; ибо, хотя, с одной стороны, крупные субсидии папы бедным паломникам достоверны, с другой стороны, нет никаких доказательств того, что какие-либо даваемые ими милости уходили в его «казну». Папа действительно, имея в сердце заботу об удобстве чужеземцев и красоте города, возвел много новых зданий и произвел другие улучшения, такие как прекрасная готическая лоджия св. Иоанна Латеранского, украсить фресками которую было поручено величайшему живописцу эпохи (Papencordt, Rom im Mittelalter, p. 336). Возможно, именно из традиционного знания об этих архитектурных склонностях папы в юбилейный год и о его вкладах в базилики так много людей совершенно ошибочно полагали, что мрачные, но живописные старые фермерские постройки Кастель-Джубилео, венчающие зеленый и уединенный холм, где более двух тысяч лет назад Аркс Фиден стоял соперником Капитолия Рима, являются мемориалом этого Юбилея 1300 года от Р. Х. и получили от него свое название. Даже сир Уильям Гелл (Top. of Rome, p. 552) повторяет старую историю. Но более тщательный Нибби (Dintorni di Roma, vol. ii. p. 58) продемонстрировал с помощью документа из архивов базилики Ватикана, что название этого места между Виа Салария и Тибром, в пяти милях от Рима, происходит от имени римского семейства, которое приобрело этот участок (ранее называвшийся Монте-Сант-Анджело) и построило замок в XIV веке; и что оно не переходило в собственность капителя св. Петра до 16 декабря 1458 года, когда было куплено за сумму в три тысячи золотых дукатов. Столь велик пример поспешности с выводами на основе простого сходства названий вкупе с чем-то еще, что является столь распространенным изъяном антикваров.

ГРЕВИЛЛ И СЕН-СИМОН.

Мистер Чарльз Гревилл не был Лабрюйером [86], но, судя по тому, каким он предстает в своих «Мемуарах», он вполне мог бы сойти за тот портрет Арриаса, который несравненный подражатель Теофраста нарисовал в своей главе об обществе и беседах: «Арриас все прочитал, все видел; по крайней мере, он хотел бы, чтобы так думали. Это человек всеобщих знаний, и он выдает себя за такового; он скорее солжет, чем промолвит или покажет себя невежественным в чем-либо… Если он рассказывает историю, то скорее не для того, чтобы просветить слушающих, а чтобы иметь заслугу ее рассказа. В его руках она становится романом; он заставляет людей думать на свой лад; он вкладывает в их уста собственные привычки говорить и, в конце концов, делает их всех такими же разговорчивыми, как он сам. Что стало бы с ним и с ними, если бы случайно кто-нибудь не зашел, чтобы разрушить круг и опровергнуть всю историю?»

Этот точный портрет покойного клерка Тайного совета Ее Британского Величества мог быть написан на следующее утро после появления его «Мемуаров» в лондонских книжных магазинах, а не почти двести лет назад. Это одновременно и доказательство проницательного гения Лабрюйера, и фотография, которую каждый узнает в авторе журнала, наделавшего в последнее время столько шуму в обществе. Этот ловкий ньюмаркетский жокей — rebus Newmarketianis versatus, как он говорит о себе, — которому знаком каждый пункт букмекерской конюшни, небрежно освежает свой утомленный интеллект «Жизнью Макинтоша», когда едет в своей карете на скачки. С обходительным изобилием он рассыпает в толпе читателей обрывки Горация и Овидия вперемешку с последними ставками на Дерби. Он видел все от Сент-Джайлза до собора св. Петра и с пресыщенным видом человека одновременно гениального и светского провозглашает: «Тут ничего нет». Он знает всё — от самых сомнительных сплетен за кулисами до лучшего плана формирования кабинета министров; на таких второсортных людей, как Мельбурн, Палмерстон и Стэнли, он смотрит с легким презрением; и если порой он мягко сокрушается о некоторых личных недостатках, то делает это с самоуверенным убеждением, что требовалось лишь немного ранней подготовки, чтобы сделать из него Пиля, Берка или Чатема! Что он «скорее солжет, чем промолчит», нужно лишь вспомнить его гнусные истории о миссис Чарльз Кин и леди Бергерш; его клевету на Георга IV и Уильяма IV — господ, чью любезную доброту он отблагодарил подкупом их камердинеров для сбора улик против них; его необоснованные нападки на Пиля, Стэнли, О’Коннелла и Линдхерста; его злословие даже в отношении малоизвестных людей, таких как Вакли и другие. Что же касается его привычки «заставлять людей думать на свой лад» и вкладывать «свой способ говорить в их уста», то богохульство и вульгарность, искажающие его страницы, служат тому лучшим доказательством.

То, что это верная оценка достоинств «Мемуаров Гревилла», ныне общепризнанно. Самые респектабельные критические рупоры английского мнения объединились в осуждении дурного вкуса и вероломства, сделавших возможными их написание или публикацию. Не требуется изощренных рассуждений, чтобы доказать, что повсеместно столь свободно цитируемые выражения из этого журнала таковы, каковые не мог честно произнести ни один джентльмен, занимающий должность мистера Гревилла. Читатели для них легко найдутся — либо из любви к сенсации, либо благодаря иллюстрации, которую они предлагают к характеру описываемых лиц или самого писателя; но ничто не может искупить их подлинную оскорбительность. Таково, однако, было далеко не первое мнение прессы. Ведущая английская газета в двух пространных рецензиях, какие редко появляются на ее страницах, обошлась с трудом мистера Гревилла с такой деликатностью, таким восхищением, таким полным сожаления и полунежным трепетом касания автору, которые сулили читателю всё. За этой критикой последовал всеобщий взрыв аплодисментов со стороны прессы, который, впрочем, вскоре начал колебаться, когда обнаружилось, что лучшие круги английского общества смотрят на книгу неодобрительно.

Американские издатели поистине настолько сознавали ее внутреннее отсутствие интереса или литературных достоинств, что одна фирма представила ее публике практически со всеми опущенными политическими частями и сохраненными частными сплетнями. «Говорят, — отмечала Saturday Review не так давно, — что американский составитель опубликовал приятный томик в формате ин-децимо, содержащий лишь те пассажи, которые могут предположительно удовлетворить нездоровый вкус». Лондоский критик, несомненно, намеревался быть язвительным и сатиричным; но сколь безобидно падает такая сатира на голову рядового «составителя»!

Если мистер Гревилл и не подтвердил свои претензии на место среди мастеров своего ремесла, то менее всего его следует называть в один день с князем мемуаристов — Сен-Симоном; разве что для того, чтобы подчеркнуть мораль о том, что для совершенства в таком искусстве требуется нечто большее, чем пытливый ум и ядовитое перо. И все же возможности мистера Гревилла были велики — больше, пожалуй, чем выпадет любому другому мемуаристу на несколько грядущих поколений. Подобно Сен-Симону, он начал активную жизнь в эпоху великих событий и великих людей. Что бы ни говорилось о мелочности регентства, о его распутстве и фальшивом блеске, никто не может забыть, что то были дни великих опасностей; огромных судебных и гражданских столкновений; войн титанов и расы бойцов, вполне достойных принять в них участие. И два последующих десятилетия, составляющие, грубо говоря, ту часть его журнала, которая ныне издана, также не были лишены великих интересов и эпохальных событий. Эпоха, породившая эмансипацию католиков и Акт о реформе и все еще насчитывавшая среди своих вождей ветеранов великой континентальной войны, не могла не предложить тем для освещения, которые будут жадно читаться во все последующие времена. Если Сен-Симон стал свидетелем кульминации славы царствования Людовика XIV и видел де Люксембурга и Катина, последних выживших из того ряда победоносных маршалов, начавших с Великого Конде и Тюренна, которые пронесли лилии Франции по всей Европе, то не в меньшей степени выпало на долю Гревилла близко общаться с великим герцогом, который, повторяя триумфы Мальборо, сломил оружие империи в более позднюю эпоху. И если Сен-Симон дожил также до бедствий, слабости, опустошения и банкротства своей страны, последовавших за долгим великолепием его юности, то Гревилл тоже наблюдал как зритель, почти, можно сказать, как регистратор, за не менее страшными гражданскими усобицами и социальным упадком, которые грозили разорвать королевство на части.

Оба происходили из благородных семей, хотя герцог де Сен-Симон был главой своего рода, а мистер Гревилл — лишь младшим сыном в своем. Оба были царедворцами; и хотя положение Сен-Симона как пэра Франции возвышало его в то время далеко над Гревиллом, который был скорее оплачиваемым слугой короны, чем строгим царедворцем, сама должность последнего давала ему преимущества, которых старший мемуарист не всегда имел. Здесь, однако, всякое сходство прекращается. Радикальная неспособность ума мистера Гревилла подняться выше заурядного ряда диаристов исключает любое дальнейшее сравнение. Он не обладал ни гением ассимиляции, ни даром описания, чтобы заставить портреты людей и нравов жить, подобно творениям Сен-Симона, в галерее истории. Его информаторы — камердинеры, его сатира — лишь злословие за спиной, его размышления — банальны, его описания — хаотичная масса мелких деталей.

Здесь не предполагается утомлять читателя длинными цитатами из работы, которую столь многие уже прочитали или просмотрели по диагонали. Мы также не намерены следовать моде некоторых критиков и тщательно собирать все пункты, которые можно было бы вплести в обвинительный акт против чести, откровенности или остроумия мистера Гревилла. Такая задача была бы бесконечной; она охватила бы едва ли не каждую вторую страницу его томов. Но дабы было видно, что неблагоприятное мнение, к которому после тщательного изучения мы пришли — к нашему большому разочарованию — в отношении его труда, не ошибочно, мы перейдем к приведению некоторых пассажей, которые подтверждают, по нашему суждению, правильность занятой нами позиции.

Как сообщает нам его издатель, мистер Г. Рив, Чарльз К. Ф. Гревилл был старшим сыном мистера Чарльза Гревилла, внука графа Уорика, и леди Шарлотты Бентинк, дочери герцога Портленда. Он родился в 1794 году. В девятнадцать лет он был назначен частным секретарем графом Батерстом, и почти одновременно семейное влияние обеспечило ему место клерка в Торговом совете. Обе должности имели солидные жалованья и не предполагали никаких обязанностей. Таким образом, на заре своей карьеры, благодаря счастливой звездности семейных связей и друзей, мистер Гревилл ступил на жизненный путь, будучи полностью к нему подготовленным. Не обремененный никакой ответственностью и не отягощенный тем резким и горьким бременем бедности, которое людям более скромного происхождения обычно приходится нести на своих уязвленных плечах, пока они стремятся завоевать ненадежную опору на скользкой дороге к славе или богатству, он обладал всеми стимулами и всеми преимуществами для достижения успеха. Повод для благодарения, скажем мы, этому преуспевающему синекуристу? Отнюдь нет! Годы спустя он сокрушался о том, что у него не было никакой работы, никакого стимула для благородного честолюбия. Он забыл, что в том же или более раннем возрасте Сен-Симон, которого он, судя по всему, читал лишь для того, чтобы заимствовать его порой грубый язык, управлялся с пикой в качестве добровольца на службе своего короля и тащил на плечах мешки с зерном для голодающих войск в траншеях Намюра, презирая те мелкие должности, в которые Гревилл втерся, едва окончив колледж. Или, если сказать — чего тогда (в 1812 году) никто не мог предсказать, — что война почти закончилась и перспектива другой была невелика, что мешало ему поискать место в парламенте, добиться которого при его семейных связях было несложно, и выковать там для себя положение, подобное положению Берка, на которого он временами устремляет взоры? Истина заключается в том, если выразиться вульгарно, что у мистера Гревилла были «другие рыбы для жарки». Он прекрасно знал, что у него есть другая, более легкая и прибыльная дичь, за которой стоит поохотиться. Ему едва исполнился двадцать один год, когда влияние его дяди, герцога Портленда, добыло ему синекуру секретаря Ямайки, причем разрешалось иметь заместителя, проживающего на острове; что еще лучше, тот же влиятельный родственник обеспечил ему право на занятие должности клерка Совета в будущем! Отныне ни лагерь, ни парламентские баталии не занимали мысли мистера Гревилла; славная задача «ожидания башмаков покойника», разбавленная созвучным ей изучением конюшен, занимала тот мощный интеллект, который в этих «Мемуарах» смотрит с презрением на все имена, наиболее прославленные в европейском государственном управлении первой половины этого столетия. Должность перешла к нему в 1821 году, и он продолжал занимать ее почти сорок лет. Чистый доход от обеих должностей, как нам сообщают в другом месте, составлял около четырех тысяч фунтов стерлингов; и поскольку он оставил после себя состояние в тридцать тысяч фунтов, благожелательное предположение «Кватерли ревью» сводится к тому, что «вероятно, он был в выигрыше на скачках». Он умер в 1865 году.

Склонность дарования мистера Гревилла проявилась рано.

“Sunt quos curriculo pulverem Olympicum

Collegisse juvat.”

Клерк Совета был одним из них. Голубая лента ипподрома, а не парламентские почести или долгие бдения темных ночей — если не над карточным столом, — была тем центром, вокруг которого вращались его честолюбивые замыслы и устремления. Рано заболев лихорадкой ставок, он стал настолько близким к профессиональному дельцу ипподрома, насколько позволяла безопасность его должности; и есть что-то комичное в тех выражениях сожаления, которые вызвали столь нежное сочувствие у его критиков, будто он предался этой страсти вместо того, чтобы стать ученым или государственным деятелем, на что он постоянно намекает, что мог бы им быть. Мистер Гревилл, по сути, совершает грубую ошибку, полагая, что тяга к славе равносильна способности ее завоевать. Не ипподром, а изначальный изъян способностей помешал ему стать кем-то бо́льшим, чем он был: клерком со страстью к азартным играм, удерживаемым в узде проницательным глазом на коэффициенты. Его современник, покойный лорд Дерби, которого он в этих «Мемуарах» редко упоминает без насмешки, служил примером того, что при наличии истинного гения любовь к ипподрому без участия в азартных играх вовсе не должна была мешать человеку стать одновременно искусным ученым и блестящим государственным деятелем.

Ранняя запись в дневнике мистера Гревилла дает представление о масштабе этого человека. Под датой 23 февраля 1821 года он пишет:

«Вчера герцог Йоркский предложил мне взять на себя управление его лошадьми, что я и принял. Ничто не могло быть любезнее той манеры, в которой он это предложил».

«5 марта. — Я испытал великое доказательство суетности человеческих желаний. За три недели я достиг трех вещей, которых больше всего желал на свете последние годы, и в целом я не чувствую, что мое счастье увеличилось».

Это хороший пример, но далеко не лучший в своем роде, той жилки по видимости философских размышлений, проходящей тут и там через его дневник, с помощью которой мистер Гревилл, как мы полагаем, намеренно собирался одурачить критиков, и в этом ожидании он преуспел удивительным образом. При хладнокровном рассмотрении она сводится чуть ли не к бурлеску. Его размышления, как Лабрюйер говорит в другом месте о подобном даровании, «обычно имеют глубину около двух дюймов, а затем начинается грязь и гравий». Каковы же были три высших объекта человеческих амбиций в умах этого пылкого молодого человека двадцати семи лет, перед которым лежал весь мир на выбор? Во-первых, местечко на гражданской службе, куда можно вползти на оставшуюся жизнь. Во-вторых, должность главного жокея и тренера в конюшнях принца. В-третьих, неизвестно.