«Католический мир, том 11: апрель – сентябрь 1870 г.»

Церковные облачения в изобилии представлены на выставке. Рим, Милан и другие города Италии представлены самыми знаменитыми из своих производителей. Франция прислала множество из Парижа, Лиона, Гренобля, Монпелье, Нима и других мест. Другие прибыли из Германии и Испании. Здесь есть капы и орнаты, далматики, антипендиумы и велумы из богатейшего материала и изысканной работы. Вы можете рассмотреть просторные, но легкие и податливые облачения Италии, богатые и более жесткие облачения Франции, узкую и более скудную форму Австрии и более тяжелые из Испании, которые никогда не должны изнашиваться. В вопросе облачений вы получаете урок истории. Ибо здесь, бережно хранящиеся в больших стеклянных шкафах, показаны облачения, использовавшиеся шестьсот и восемьсот лет назад, если не тысячу лет назад, в соборе Святого Петра, в Санта-Мария-Маджоре, в соборе Святого Иоанна Латеранского и в соборе Ананьи.

Императоры Священной Римской империи, как она называлась, которая возникла в девятом веке и умерла в конвульсиях Европы, последовавших за французской революцией, были обязаны приехать, если обстоятельства позволяли, в Рим, чтобы получить свое королевское посвящение в соборе Святого Петра из рук папы. В таких случаях император допускался на это время в святилище, носил диаконскую далматику и пел евангелие. Здесь вы можете посмотреть на ту самую далматику, которую они носили тысячу лет назад. Она из шелка, а фигуры, украшающие ее, были вышиты иглой золотой нитью. Рядом находятся капы, орнаты и митры, выцветшие и поношенные, которые все еще свидетельствуют об искусстве и заботе при их изготовлении, богатстве использованных материалов и мастерстве вышивки и живописи, которые их украшали. Как будут выглядеть современные орнаты и капы вокруг нас, сейчас такие свежие и великолепные, в 2500 году от Р.Х.?

Церковные сосуды всякого класса столь же обильны. Потиры, дароносицы, ампулы, кадила, чаши для ладана, кресты, распятия, монстранции, посохи, все, что только можно придумать, находятся здесь, часто в своих самых богатых формах. Есть наборы для священников и наборы для епископов. Алтарные подсвечники и канделябры всякого размера и изящной формы искушают вас. Пожалуй, наиболее интересной с научной, а также с денежной точки зрения является большая коллекция всех тех сосудов, сделанных из бронзового алюминия, светло-золотого цвета, не склонного к потускнению. Вес легкий, а цены низкие.

Есть алтари из мрамора, чугуна, позолоченной бронзы и дерева, окрашенного и расписанного, последние поистине прекрасны, и они хорошо заменили бы некоторые из тех гораздо более дорогостоящих конструкций, которые иногда встречаются в наших церквях.

Алтари ведут нас к канделябрам, подсвечникам и люстрам; и здесь они представлены во всяком размере, от огромной люстры, которая должна быть подвешена в церкви, из позолоченного металла, украшенной ангелами и религиозными эмблемами и несущей шестьдесят пять огней, до изящной бонжи, или крошечного подсвечника, который аколит держит в руке, когда он прислуживает епископу у алтаря. Алтарные подсвечники и канделябры, кажется, являются специализацией французских художников. Изящный изгиб контуров, уместность и выразительность декора, а также легкость, с которой все эти части могут быть объединены, чтобы создать на алтаре целое, простое и со вкусом, или богатое и великолепное, едва ли можно себе представить. Они привносят в свою работу дух детей Израилевых в пустыне, предлагающих свое золото и драгоценности Моисею для украшения скинии Всевышнего. Человек никогда не может сделать слишком много, чтобы засвидетельствовать свое почтение и свое любящее послушание Богу.

В христианской библиографии главные католические издатели преуспели. Полиглотная типография Пропаганды выставляет многие из своих последних публикаций; среди прочих — точное факсимиле Ватиканского кодекса Писания и том, содержащий молитву «Отче наш» на двухстах пятидесяти языках, соответствующими шрифтами каждого языка, где он есть. Том представляет сто восемьдесят различных форм шрифта. Сальвуччи из Рима, Пустет из Регенсбурга, Дессен из Мехелена и многие другие выставляют хорошо напечатанные и богато переплетенные копии своих главных публикаций. Vecco & Co. из Турина показывают восемнадцать томов, которые они уже напечатали из нового издания Magnum Bullarium. Виктор Пальме из Парижа выставляет огромную линейку томов в фолио, Acta Sanctorum великих Болландистов, переиздание которых он только что закончил в пятидесяти восьми томах. К этому он добавляет свое издание Ideologia профессоров Саламанки, свою Gallia Christiana, свое издание Annales Baronii и вводный том нового издания Collectio Maxima Conciliorum, которое он только что начал.

Было грустно не найти здесь ветерана Миня и думать о том печальном пожаре, который поглотил труд всей жизни. Он предпринял и после пятидесяти лет неустанного упорного труда заканчивал величайшее библиографическое достижение издателей этого столетия. Двенадцать или тринадцать сотен больших томов, которые он опубликовал в своей коллекции, охватывающей всех отцов, греческих и латинских, обширные курсы Писания, теологии и канонического права, энциклопедии, историю, теологов, проповедников и т. д., представили бы самый большой и внушительный массив томов — почти целую теологическую библиотеку саму по себе. Как велика была его потеря, потеря для духовенства была еще больше.

Мы упоминаем последней коллекцию, которую каждый посетитель выставки спешит увидеть первой, как наиболее заслуживающую его внимания, — коллекцию предметов, которые сам Святой Отец распорядился отправить сюда из Сикстинской капеллы: 1. Знаменитая тиара, подаренная ему королевой Испании. Три короны на ней из бриллиантов и жемчуга, розы — рубины и изумруды, шар на вершине — из рубинов, а крест над ним — из бриллиантов. Как произведение искусства она считается шедевром изящества и элегантности и делает честь художникам Испании. 2. Потир из золота, покрытый бриллиантами и алмазами. Эти алмазы и бриллианты были подарком от Мехмета Али. 3. Большая золотая монстранция в византийском стиле, лучи которой усыпаны бриллиантами, от того же дарителя. 4. Большой процессионный крест из золота, древко из серебра с позолотой. Крест изящной цветущей готической формы и украшен драгоценными камнями и эмалью. Он был сделан на заказ во Франции и является подарком маркиза Бьюта. Потиры, митры, облачения, ампулы, древний рукописный миссал, изысканно иллюминированный и богато переплетенный, со многими другими объектами составляют большой список предметов, которые Его Святейшество прислал, чтобы придать дополнительный интерес выставке. Другие действовали в том же духе; и, конечно, если количество, богатство и изысканный вкус и элегантность представленных предметов могут это обеспечить, выставка — успех. Посещаемость была довольно приличной, и, поскольку государственные расходы были небольшими, она может оказаться прибыльной. Экспоненты, безусловно, преуспеют в представлении своих работ религиозному миру гораздо более широко, чем они могли бы обычно ожидать. И посетители, кажется, все удовлетворены тем, что каждое повторное посещение выставки — это обновленное и возросшее удовольствие. Мы, возможно, постараемся в следующем месяце написать более подробно о наиболее заметных предметах на выставке, со ссылкой на нужды наших американских церквей.

НОВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ.

Эссе в помощь грамматике согласия. Джон Генри Ньюмен, доктор богословия. 1 том, 12-й формат. Нью-Йорк: Общество католических публикаций. 1870.

Было бы совершенно невозможно, не превышая надлежащих пределов, дать что-либо, кроме неполного очерка плана этой способной работы; ее, конечно, нужно прочитать полностью, чтобы оценить.

В самом начале различаются три состояния ума: согласие, умозаключение и сомнение, соответствующие внешним действиям утверждения, вывода и вопрошания, хотя и не обязательно сопровождающие их. Предметом эссе является, как следует из его названия, главным образом первое из них; сомнение лишь упоминается, а умозаключение рассматривается в его отношении к согласию, и рассматривается подробно только тот вид, который не является строго демонстративным. Различные способы, которыми существует согласие и которыми оно формируется, являются первыми объектами исследования.

Разделение согласия, сделанное здесь и повторяющееся на протяжении всей работы, — на реальное и номинальное, первое относится к суждениям, термины которых, по словам автора, «обозначают вещи, внешние по отношению к нам, единичные и индивидуальные», второе — «к тому, что является абстрактным, общим и несуществующим»; и последнее различается под названиями профессии, веры, мнения, предположения и спекуляции, которые термины обязательно используются в значениях, несколько отличающихся от тех, что обычно к ним прикрепляются.

Показана сила реальных согласий по сравнению с номинальными, а также различие в этой точке зрения между согласием и умозаключением; последнее наиболее ясно в чисто абстрактных вопросах. Не то чтобы согласие всегда было безусловным или абсолютным; все же его материал, когда он реален, воспринимается гораздо более живо, так что вызванное согласие гораздо более энергично и действенно. Таким образом, когда номинальные согласия становятся реальными, как это может произойти вследствие некоторых особых обстоятельств, их влияние на ум и контроль над действием значительно возрастают.

Этот предмет иллюстрируется обсуждением религиозных согласий, с особым обращением к бытию Бога и к Святой Троице; показано, что первая истина и составные части последней могут быть и обычно являются объектами реального согласия, хотя последняя в своей полноте или единстве может быть воспринята только номинально; и хотя определение Божественного Существа может дать только номинальную идею. Также объясняется неявное согласие, которое необразованные христиане дают всем определениям церкви.

Затем рассматривается абсолютный и безусловный характер согласия, и показано, что он имеет этот характер, даже когда дается без веских оснований или когда эти основания забыты; и что он не обязательно уступает убедительным доказательствам и может исчезнуть, в то время как умозаключение, которое привело к нему, все еще остается. Без этого характера акт вообще не является согласием, или, по крайней мере, является только той номинальной его формой, называемой автором мнением, которое он определяет как согласие с вероятной истинностью суждения. Возможность и постоянное возникновение полного согласия без интуиции или демонстрации защищается против тех, кто, хотя на самом деле не сомневается в некоторых теоретически неопределенных вопросах, все же «считает своим долгом напомнить нам, что, поскольку полный этикет логических требований не был удовлетворен, мы должны верить в эти истины на свой страх и риск».

Проводится различие между простым или бессознательным согласием и сознательным, рефлексивным или сложным согласием, как называет его автор, которое, когда вещь, в которую верят, истинна, носит название достоверности и является необратимым или неразрушимым. В простом согласии мы не даем никакого места или каким-либо образом не склоняемся ментально к противоположной вере, хотя мы можем исследовать основания нашей собственной по разным причинам; но когда мы уверены, мы прямо отказываемся признать что-либо противоположное этому. Возникновение ложных или предполагаемых достоверностей не является достаточным доказательством несуществования реальных; и достоверность не следует путать с непогрешимостью, которая является способностью, применимой «ко всем возможным суждениям в данной предметной области», в то время как достоверность «направлена на то или иное конкретное суждение».

Следующая часть — обсуждение акта умозаключения. В своем наиболее совершенном или формальном состоянии оно может использоваться без ограничений только в абстракциях; оно «не доходит до доказательства в конкретных вопросах, потому что не имеет полного контроля над объектами, к которым относится, а лишь предполагает свои посылки». Следовательно, даже когда то, что мы предполагаем, истинно, как показано в более ранней части работы, процессы умозаключения в конкретных вопросах могут легко закончиться тайнами. Во многих случаях оно не может быть выгодно использовано из-за труда, требуемого для учета всех обстоятельств, а также реальной разницы первых принципов, из которых исходят наши силлогизмы. Мы, следовательно, вынуждены прибегать к неформальному умозаключению, в котором аргументы и вероятности оцениваются в массе и имеют разную силу для разных индивидов, в зависимости от характера в них того, что д-р Ньюмен называет иллативным чувством. Он заключает рассмотрением упражнения этой комбинирующей и направляющей способности в ее применении к религиозным умозаключениям, как в естественной, так и в откровении религии, и показывает, что посредством него мы можем справедливо прийти к достоверности относительно христианства и что такой метод, по крайней мере, так же вероятно увенчается успехом, как и более формальные демонстрации. Законность и разумность согласия в религиозных вопросах, как и в других, без таких демонстраций, можно рассматривать как одну из главных целей работы, хотя отнюдь не единственную.

«О единстве в преподавании философии в католических школах согласно недавним решениям римских конгрегаций». Автор: отец А. Рамьер, S.J. Париж, 1862 г.

Отец Рамьер хорошо известен как глава замечательного братства «Апостольство молитвы» и автор ряда превосходных трудов по духовным вопросам, а также по важнейшим религиозным проблемам современности. Недавно мы были обязаны ему несколькими чрезвычайно искусными эссе в защиту прав Святого Престола, за которые он получил похвалу от самого Святого Отца. Труд, название которого приведено выше, был прислан нам самим преподобным отцом — полагаем, в связи со статьей отца Верчеллоне об идеологии святого Августина, переведенной нами с некоторыми собственными предварительными замечаниями и опубликованной в одном из недавних номеров; мы приносим ему благодарность за эту любезность. Ранее у нас не было удовольствия прочесть эту работу, хотя она была опубликована восемь лет назад. Мы прочли ее с вниманием и, рады сказать, с большим удовлетворением. Ученость и логическая сила автора вызывают наше уважение, а его спокойствие, прямота, беспристрастность и подлинно христианское милосердие на протяжении всего хода его аргументации снискали наше почтение. Аргументация разделена на три части. В первой части автор обосновывает возможность и огромное значение единства в философском преподавании и излагает условия, при которых оно может быть достигнуто. Во всем, что он говорит по этому вопросу, мы полностью и искренне с ним согласны. Во второй части он обсуждает традиционализм, и здесь мы вновь находим полное согласие со всеми его положениями. В третьей части он затрагивает сложнейшую проблему происхождения рационального познания и, разумеется, обсуждает спорный вопрос онтологизма. Было бы тщетной попыткой дать критическую оценку этой части труда отца Рамьера в кратком обзоре, и мы не станем этого делать. Мнение по столь серьезным и дискуссионным темам, чтобы быть достойным внимания, должно быть подкреплено тщательными аргументами и основываться на глубоком и терпеливом изучении всех главных авторов, древних и современных, чьи труды являются основными источниками философского знания. Мы полностью согласны с отцом Рамьером в том, что всестороннее обсуждение, проводимое в духе умеренности, направляемое чистой любовью к истине и регулируемое послушанием авторитету Церкви, является единственным путем, с помощью которого мы можем достичь той степени единства в философских доктринах, которая преобладает среди всех истинно православных теологов в отношении догматического и морального богословия. Мы желаем видеть продолжение этой дискуссии и надеемся на ее благотворный результат; и в качестве необходимой подготовки мы не можем не настаивать с предельной серьезностью на необходимости более глубокого изучения схоластической философии, чем это было принято среди тех, кто писал на эти темы на английском языке. Как в богословии, так и в философии мы считаем несомненным, что мы должны следовать за великими отцами и учителями Церкви как за нашими наставниками и мастерами, иначе мы собьемся с пути и потратим силы впустую. Сущностные истины философии должны содержаться в той системе, которую санкционирует Церковь и в которой она воспитывает свое духовенство.

Насколько мы понимаем, между отцом Верчеллоне и отцом Рамьером нет разногласий по этому пункту. Мы не уполномочены говорить от имени доктора Браунсона, который является великим философом среди американских католиков, но полагаем, что он полностью согласился бы с нами в этом суждении и что отрывок в противоположном смысле, процитированный отцом Рамьером, следует рассматривать как одно из тех obiter dicta, которые его зрелая, взвешенная мудрость не подтвердила бы. Мы охотно признаем, что доктрина, которую отец Рамьер столь ясно излагает как томистское учение о происхождении познания, достаточна в качестве основы рациональной достоверности и естественного богословия, и мы полностью согласны с ним в том, что это главный вопрос, требующий обеспечения. Что касается глубоких и сложных, а потому чрезвычайно интересных и привлекательных вопросов, относящихся к природе самого интеллектуального света и объективной истины, видимой с его помощью, нам не кажется, что они уже были обсуждены настолько тщательно, насколько это необходимо для сближения различных школ. Это, безусловно, верно в отношении философии на английском языке, которая еще находится в колыбели, и мы считаем, что это верно повсеместно. Разумеется, главный вопрос, который должен быть решен в самом начале, заключается в том, как далеко простирается граница философской доктрины, признанной достоверной благодаря согласию великих учителей, внутренним свидетельствам и решениям высшей церковной власти, и где начинается область мнений. Истинное понимание знаменитых решений 1861 года абсолютно необходимо для этой цели, по крайней мере в том, что касается идеологии; и отец Рамьер дал объяснение их смысла и намерения, которое полностью согласуется с объяснением отца Верчеллоне в дополнении к статье, которую мы перевели. А именно: интуиция сущности Бога и сотворенных вещей в этой сущности как естественного интеллектуального света разума — это то, что нам запрещено утверждать.

Обязаны ли мы, следовательно, в качестве единственной альтернативы принять перипатетическую философию в том виде, в каком ее преподают томисты? Похоже, что это еще не было доказано в достаточной мере. Труды Жердиля, Верчеллоне и других, кто претендует на то, чтобы найти у Платона, святого Августина, святого Бонавентуры, святого Ансельма и других великих авторов философскую мудрость, восполняющую пробел, не полностью заполненный святым Фомой, еще не были отмечены каким-либо знаком неодобрения. Правда, отец Рамьер говорит нам, что Жердиль изменил свои взгляды в последние годы жизни. Но отец Верчеллоне отрицает это, ссылаясь на авторитет кардинала Ламбрускини. Отец Рамьер чрезвычайно терпим к мнениям, отличающимся от его собственных, когда считает, что на его стороне лишь большая вероятность. Он не осуждает следование этим великим авторам и не препятствует их изучению, но полагает, что они поняты неверно и что их более глубокое изучение привело бы всех нас к тому, чтобы стать перипатетиками и томистами. Давайте же, безусловно, особенно те, у кого есть молодость, силы и досуг, изучать старых мастеров философии глубже, чем мы это делали, и истина с единством от этого только выиграют. Отец Рамьер, однако, решительно протестует против высокого уважения, которое некоторые католические писатели выражали по отношению к Джоберти. Поскольку так случилось, что один из наших корреспондентов сделал то же самое в настоящем номере, мы считаем своим долгом заверить отца Рамьера и наших читателей в целом, что мы столь же сильно, как и кто-либо другой, презираем мятежное поведение Джоберти по отношению к верховному понтифику, что мы не испытываем симпатии к его ненависти к иезуитам и осуждаем все в его трудах, что Святой Престол намеревался подвергнуть цензуре, когда они были внесены в Индекс. Тем не менее, поскольку отец Перроне проявил великодушие, включив его имя в список выдающихся католических писателей, мы не считаем неуместным отдать должное гению, которым он, несомненно, обладал, или истинным и возвышенным учениям, которые могут содержаться в его трудах. Даже если худшие вещи, сказанные против него, правдивы, нет причин, по которым мы не должны использовать все хорошее в его работах, как мы делаем это с трудами Тертуллиана, Фотия и богословов Пор-Рояля.

В заключение мы рекомендуем и одобряем эссе отца Рамьера как образец того рода дискуссии, за который он так решительно выступает, с самой горячей симпатией к его желанию, чтобы здравая философия шла рука об руку с богословием, дабы избавить мир от разрушительного влияния скептицизма, софистики и любого рода заблуждений.

Географическая серия Гюйо. Профессор Арнольд Гюйо. Нью-Йорк: Charles Scribner & Co.

С тех пор как Гумбольдт представил миру свои научные факты, а Риттер обобщил их, изучение географии превратилось из упражнения памяти на разрозненные факты в науку, чьи законы взаимной зависимости причины и следствия действуют наравне с другими физическими науками. Но именно американскому уму предстояло обобщить позднейшие научные открытия Мори, Хью Миллера, Ливингстона, Кейна и других и, добавив их к прежним достижениям, представить результаты в современных школьных учебниках географии. Само количество этих учебников, представляемых публике амбициозными авторами и издателями, является обнадеживающим симптомом для любителя приумножения знаний, хотя и печально раздражает практического учителя, которого так часто призывают менять учебники в руках его учеников.

Представленная нам серия, очевидно, является результатом глубочайших исследований в сочетании с практическим знанием наилучшего способа представления фактов молодым умам. Никто, кроме энтузиаста физической науки, хорошего толкователя оригинальных идей и блестящего английского ученого, не мог бы дать столь полную серию учебников нашим школам и учителям. Язык, на котором представлены факты, является одной из главных рекомендаций этих книг, ибо ничто так верно не запечатлевается в юном уме, как язык школьных учебников, влияющий на привычки мышления и выражения на всю последующую жизнь. Также, с учетом разнообразия народов, среди которых эти книги могут быть приняты, и в ответ на требования века и времени, автора, по-видимому, воодушевлял всемирный и католический дух при рассмотрении темы правительств и религий различных регионов и политических подразделений. Факты, как их принято понимать, изложены справедливо. Мнения, основанные на этих фактах, благоразумно опущены. Некоторые улучшения могли бы быть внесены в исполнение карт, а также в текст начальной книги, стиль которой слаб и небрежен по сравнению с остальной серией. Но иллюстрации, шрифт и качество оформления равны, если не превосходят любые книги подобного рода.

Статуты Второго синода епархии Олбани. 1869 г. Трой: Scribner & Co. Получено от П. Дж. Дули, Ривер-стрит, 182, Трой.

Мы прочли этот прекрасно напечатанный документ с большим удовольствием и процитируем несколько статутов, которые, на наш взгляд, имеют особое значение, передавая, однако, лишь их смысл на нашем языке, не цитируя дословно латинский текст, который легко доступен тем, кто интересуется церковными делами.

1. Исповедникам и пастырям предписывается учить своих духовных чад злу и опасности посещения проповедей и религиозных упражнений сектантов и не позволять этого ни под каким предлогом.

2. Верным, особенно главам семейств, внушается исключать из своих домов некатолические версии Библии и всякого рода вредные книги и газеты, а пользоваться хорошими католическими книгами и периодическими изданиями.

3. Всех, кто занимается публикацией книг, относящихся к религии и божественному богослужению, призывают не осмеливаться публиковать что-либо без разрешения ординария. Также выражается пожелание, чтобы священнослужители не публиковали ничего без предварительного согласия епископа. Объявлено, что несколько членов епископального совета будут назначены цензорами книг. В недавней булле Папы Пия IX, отменяющей все предыдущие законы, налагающие кару отлучения, зарезервированную за папой, и заново провозглашающей причины для наложения этой кары, авторы и издатели книг de rebus sacris, выпускающие такие книги без разрешения ординария, объявляются подлежащими каре отлучения latæ sententiæ. Поэтому крайне важно, чтобы в каждой епархии были приняты и опубликованы правила, предписывающие авторам и издателям условия, при которых ординарий разрешает публикацию книг de rebus sacris, и епископ Олбани подал отличный пример, которому, как мы надеемся, последуют повсеместно.

4. Верных следует своевременно призывать поддерживать верховного понтифика в сохранении его светской власти своими пожертвованиями.

5. Пастырей настоятельно призывают прилагать серьезные усилия для искоренения порока невоздержанности, который является причиной столь огромных скандалов.

6. Отмечается необходимость поддержки католических школ, а также опасности театральных представлений, нескромных танцев и праздничных развлечений или выставок, предназначенных для благочестивых целей, таких как пикники, ярмарки и экскурсии.

7. Священники будут подвергаться ежегодному экзамену in scriptis перед теологическими экзаменаторами в течение первых пяти лет после рукоположения.

8. Верных следует усердно предостерегать и призывать не вступать в смешанные браки.

Это лишь немногие из большого числа превосходных статутов, полностью соответствующих декретам вселенских соборов, пленарных и провинциальных соборов Соединенных Штатов и декретам Апостольского Престола, принятых этим замечательным синодом, который поистине достоин лучших дней Церкви.

Солнце. Амеде Гийемен. С французского, перевод А. Л. Фипсона, доктора философии. С пятьюдесятью восемью иллюстрациями.

Чудеса стеклоделия во все века. А. Санзэ. Иллюстрировано шестьюдесятью тремя гравюрами на дереве.

Возвышенное в природе; составлено по описаниям путешественников и знаменитых писателей. Фердинанд де Лануа; с большими дополнениями. Нью-Йорк: Charles Scribner & Co. 1870 г.

Выше приведены названия трех прекрасных томов, последних дополнений к «Иллюстрированной библиотеке чудес», издаваемой сейчас господами Скрибнерами. Эти небольшие книги должны оказаться весьма интересными, особенно для молодежи, и очень хорошо подходят в качестве наград. Иллюстрации выполнены хорошо и придают книгам дополнительную ценность.

Естественная история животных. Санборн Тенни и Элби А. Тенни. Иллюстрировано пятьюстами гравюрами на дереве, преимущественно североамериканских животных. Нью-Йорк: Charles Scribner & Co. 1870 г.

Очень полезная книга, хорошо приспособленная для помощи родителям и учителям в том, чтобы заинтересовать молодежь восхитительным и важным изучением естественной истории.

Диалоги из Диккенса. Для школьных и домашних развлечений. Составитель У. Элиот Фетте, магистр искусств. Бостон: Lee & Shepard.

Диалоги, содержащиеся в этом томе, были отобраны по большей части, и, как мы считаем, весьма разумно, с целью получения полного, ничем не омраченного удовольствия. Безусловно, есть и другие части произведений Диккенса, не менее характерные, полные нежности и пафоса, над которыми мы охотно задержались бы и к которым с радостью возвращаемся снова и снова; однако их мы предпочитаем читать в одиночестве и на досуге. Но для вечернего развлечения в компании рекомендуем нам ту добрую компанию, которую составитель отобрал здесь для нас — Уэллеры, Дик Свивеллер, Боб Сойер, Марк Тэпли, Сэйри Гэмп и т. д.

ПОЛУЧЕННЫЕ КНИГИ.

От Патрика Донохью, Бостон: Чарльзтаунский монастырь; его разрушение толпой в ночь на 11 августа 1834 года; с историей волнений перед поджогом и странными и преувеличенными слухами, связанными с этим; чувством сожаления и негодования впоследствии; протоколами собраний и высказываниями современной прессы. Также судебные процессы над участниками беспорядков, свидетельские показания и речи адвокатов; с обзором инцидентов, очерками и записями об основных участниках; и современным приложением. Составлено по аутентичным источникам. Брошюра: цена 30 центов.

ИСПРАВЛЕНИЯ.

В нашем последнем номере английский перевод Stabat Mater был приписан нашему неизвестному корреспонденту Г. Дж. Г., по чьей просьбе он был опубликован. Полученная с тех пор записка от того же корреспондента сообщает нам, что Г. Дж. Г. не является автором, как мы ошибочно предположили из его предыдущего сообщения, а является некое другое лицо, ему неизвестное.

Также были непреднамеренно пропущены две ошибки в статье с ответом The New Englander. Первая заключалась в пропуске Бадена и Баварии из таблицы в верхней части страницы 112. Население этих стран в миллионах составляет соответственно: протестанты — 0,47 и 1,23; католики — 0,93 и 3,18, а их показатели — 16,2 и 22,5, как указано в предыдущих таблицах. Добавление этих данных увеличило бы средний показатель католиков больше, чем протестантов; но вторая ошибка, а именно неправильное размещение десятичной запятой в произведении для Швеции и Норвегии, при исправлении более чем компенсирует это, давая истинный результат этой таблицы —

Protestant9.5 Catholic7.9

Суммы католического и протестантского населения в вышеуказанных случаях, как и в других, не совсем равны итогам, приведенным в других местах, из-за разницы в датах между последними доступными переписями, а также из-за существования других религиозных групп.

Обзор «Януса», который мы ожидали опубликовать в нашем последнем номере, но который был задержан из-за болезни автора, будет дан в следующем. Мы также ожидаем вскоре получить английский перевод «Анти-Януса» доктора Хергенретера, выполненный мистером Робертсоном.

THE CATHOLIC WORLD. ТОМ XI., № 63. — ИЮНЬ, 1870 г.

ИСТОРИЯ АНГЛИИ МИСТЕРА ФРУДА. [52]

Если мы примем всеобщую похвалу и общественный спрос в качестве критериев совершенства, то очевидно, что мистер Фруд должен быть первым историком этого периода. Что он обладает живым пером и стилем, одновременно ясным и графичным; что его полнота знаний и мастерство описания исключительны; что его фраза блестяща, анализ остер, и что с легкостью и воодушевлением, грацией и энергией, живописной и страстной силой он сочетает в себе совершенное искусство образности и дикции, — нам говорили так часто и так много писателей, что казалось бы грубостью не признать за ним очень высоких достоинств. К тому же мистер Фруд очень серьезен. Все, что он делает, он делает со всей силой, и в своем энтузиазме часто увлекает читателя за собой.

Но, вместе с теми, кто ищет не литературного возбуждения, а исторических фактов, мы сразу переходим к жизненно важному вопросу: правдив ли этот труд? Беспристрастен ли он? Если нет, то дарования автора извращены, его достижения злоупотреблены, а их плоды, столь яркие и привлекательные на вид, полны пепла.

Беспристрастен! Трудно, поистине, достичь того восхитительного равновесия суждений, которое обеспечивает идеальную справедливость решения и необходимым предварительным условием которого является полное устранение личных предпочтений и партийных предубеждений. И здесь кроется серьезное препятствие при написании истории Англии; ибо существует немного, очень немного великих исторических вопросов XVI века, которые не оставили бы нам, живущим сегодня людям, большого наследия надежд, сомнений и предрассудков — нигде не проявляющихся столь полно, как в Англии и в странах, говорящих на английском языке. Мы не имеем в виду ограничить такую трудность одной нацией или одним периодом; ибо не факт, что мы освобождаемся от чар предрассудков, укрываясь в более отдаленной эпохе. Можно было бы подумать, что по мере нашего возвращения к древности, оставляя позади интересы сегодняшнего дня, беспристрастность историка станет совершенной. И все же существует немного писателей, о которых даже это было бы правдой. Возвращаясь исторически к колыбели христианства, этого нельзя утверждать о Гиббоне.

Нельзя сказать этого даже о современных историках давно исчезнувших наций, в отношении которых, можно было бы предположить, у людей этого века не было ни единого предрассудка. Возьмем, к примеру, всех английских историков Древней Греции, чьи труды (за почетным исключением Грота) являются не чем иным, как политическими памфлетами, выступающими за олигархию против демократии, возвышающими Спарту в ущерб Афинам и наносящими удары по современной республике через величайшие из эллинских государств. Если считается, что Меривейл трактует римскую историю беспристрастно, то этого нельзя сказать о многих современных европейских писателях, которые, маскируя современную политику под древнюю тогу и шлем, не могут обсуждать римский имперский период, не нападая на цезарей Парижа, Санкт-Петербурга и Берлина.

Великие религиозные вопросы, волновавшие Англию в XVI веке, не мертвы. Они все еще живут и для англикан, пуритан и католиков имеют глубокий интерес семейной истории. Поэтому было бы неразумно требовать от мистера Фруда большей степени бесстрастного исследования и спокойного отношения к предметам, которые были «жгучими вопросами» во времена Генриха и Елизаветы, чем мы находим у Милмана и Гиллиса, когда они обсуждают политическую жизнь Афин и Лакедемона. Далеко не требуя этого, мы были бы склонны быть весьма либеральными в допущении даже сильно выраженной предвзятости. Но после признания всего этого, и даже большего, мы все же могли бы не без оснований потребовать систему, которая не является парадоксом, по крайней мере видимость справедливости и должное уважение к приличиям исторического изложения.

Первые четыре тома мистера Фруда представляют историю половины правления Генриха VIII, принца, «избранного Провидением для проведения Реформации» и упразднения несправедливостей папской системы.

Исторический король Тюдор, известный всем людям до появления мистера Фруда с его современными методами культа героев и мускулистого христианства, «так полностью растаял» в руках нашего нового историка, что его деспотизм, преследования, дипломатические убийства, конфискации, разводы, узаконенные убийства, кровавые законы о бродяжничестве, тирания над совестью и богохульное присвоение духовного верховенства представлены как похвальные меры аскетичного монарха, стремящегося возродить свою страну и спасти мир.

В парадоксе, представленном с такой кажущейся искренней яростью, была такая возвышенная наглость, что большинство читателей были поражены немым изумлением. Очарованное меньшинство объявило дезодорированную мерзость совершенно чистой. Некоторые, довольные красивым письмом, были в восторге от поэтических пассажей о «маргаритках» и «судьбе», «диких духах» и «августовских солнцах», которые «светили осенью». Многим нравилась новизна, некоторые восхищались дерзостью, а были и те, кто смотрел на это как на огромную шутку. Все они составляли основную массу читателей.

Однако были и другие, которые отказались принять результаты, являющиеся нарушениями морали, и вердикты против доказательств, полученные путем систематического очернения некоторых из лучших и возвышения некоторых из худших людей, когда-либо живших, и слепым идолопоклонством, неспособным разглядеть изъян или пятно в недостойном объекте своего поклонения; которые видели многогранное невежество мистера Фруда в вопросах, существенных для историка, и его полное отсутствие того судебного качества ума, без которого никто, даже обладая всеми знаниями, никогда не сможет стать историком. Они решили, что такая историческая система — это зло, которое должно быть устранено, и что новому и недостойному культу человека должен быть положен конец. Соответственно, идол был разбит; [53] и в процессе этого историк идола оказался настолько поврежден, что его будущая востребованность стала весьма проблематичной.

Шотландское отношение возымело мгновенное действие; ибо мы видим, как мистер Фруд приступает к работе над пятым томом в укрощенном состоянии духа и с явно исправленным поведением. Он повествует о правлении Марии и Эдуарда VI в приглушенном стиле и тоне, и в том, что музыканты называют tempo moderato.

С седьмым томом мы достигаем воцарения королевы Елизаветы. Мы открыли его с некоторым любопытством; ибо с самого начала своей исторической карьеры мистер Фруд давал понять, что намерен представить Елизавету как «великую натуру, предназначенную переделать мир», и что он готов встретить с чем-то вроде изумления и неведомых мук всех, кто осмелится усомниться в безупречной чистоте ее добродетели. Не исключено, что созерцание разбросанных и разбитых фрагментов отцовского идола существенно изменило эту цель — изменение, за которое мистер Фруд должен был не раз горячо поздравлять себя, постепенно проникая глубже в сокровища коллекций государственных бумаг и глядя с оцепенением на поразительные откровения Симанкаса.

Нам не стоит удивляться, что историк изменил свою программу; и что вместо того, чтобы идти до «смерти Елизаветы», чтобы записать ужасы этой самой ужасной из сцен на смертном одре, он завершает свой труд крушением испанской Армады.

Исследования нашего американского историка Мотли были ужасно разрушительны для Елизаветы; и при подготовке своего седьмого тома мистер Фруд наталкивается на открытия, столь роковые для нее, что он, очевидно, рад отбросить свое показное повествование и заполнить страницы письмами испанского посла, который дает простые, но удивительно яркие картины сцен при английском дворе.

Будущие историки, несомненно, будут следить за тем, как они связывают с репутацией государыни любую славу, которую они могут приписать Англии при Елизавете, помня, что она была готова выйти замуж за Лестера, несмотря на свое сильное подозрение, слишком вероятно, уверенность в его преступлении (убийство Эми Робсарт), и что, по словам одного из английских критиков мистера Фруда, «она была таким образом в глазах небес, которые судят по намерению, а не по поступку, ближе, чем англичанам хотелось бы верить, к вине прелюбодейки и убийцы».

Но мистер Фруд набирается мужества и, верный своей первой любви, делая вид, что подвергает Елизавету жестокому осуждению, относится к ней с подлинной добротой.

Мы все слышали об Алкивиаде и его собаке, и о том, что случилось с этим животным. Мистер Фруд принимает вид суровой строгости по отношению к тем ошибкам Елизаветы, для которых сокрытие исключено — ее низкая скупость, ее неискренность, ее жестокость, ее бесподобная лживость — в то же время усердно скрывая или художественно драпируя ее более отталкивающие преступления.

Но мы не ставили целью рассматривать труд мистера Фруда в целом. Хор отречения из самых противоположных школ критики настолько эффективно покрыл его попытку апофеоза плохого человека насмешками и презрением, что никаких дальнейших замечаний по этому поводу делать не нужно. Что касается Елизаветы, то чем меньше сказано, тем лучше, если мы дружелюбны к ее памяти.

Внимательное прочтение первых шести томов мистера Фруда убедит любого компетентного судью в том, что он не историк, а пока лишь обучается им стать. Он погрузился в великую историческую тему без необходимых знаний или необходимой подготовки. В его ранних томах его весьма дефектное знание всей истории до XVI века привело его к самым гротескным ошибкам — ошибкам в общем и в деталях, в географии, юриспруденции, титулах, должностях и военных делах. Далеко не заслуживая комплимента, сделанного ему, о точных знаниях, приобретенных в «ходе его извилистой богословской карьеры», о догматах и особых обрядах ведущих религиозных сект, именно в таких вопросах он серьезно страдает отсутствием точности.

Имея лишь половинчатое представление о своем материале, мистер Фруд полностью не справляется с тем, чтобы превратить его в интересное последовательное повествование. Ему также не хватает важнейшей способности к обобщению, и, как было метко замечено, он умело обращается с микроскопом, но, по-видимому, не способен видеть в телескоп. Героический и мускулистый, его чрезмерная поспешность в достижении какого-то поразительного результата едва не погубила его на заре карьеры.

Пока его труд находился в процессе публикации, наш историк написал из Симанкаса сенсационную статью для Fraser's Magazine, в которой объявил о некоторых поразительных исторических открытиях, которые всего несколько недель спустя он был только рад отозвать. Проблема заключалась в том, что он полностью неверно понял испанские документы, на которых основывалось его открытие.

Наряду с его кажущейся неспособностью к здравому и беспристрастному суждению, у мистера Фруда наблюдается явная неспособность различать относительную ценность различных государственных бумаг, и самым ярким доказательством того, что он все еще находится в ученичестве как писатель истории, является его неразборчивое принятие письменных авторитетов определенного класса. Исторические результаты, давно установленные единодушным свидетельством Кемдена, Карта и Лингарда, трех великих английских историков XVII, XVIII и XIX веков соответственно, отбрасываются мистером Фрудом и заставляют уступить место какой-то рукописи сомнительной ценности или сомнительной подлинности. Термин «оригинальный документ» магически наделяет каждое попадающее в его руки писание всеми атрибутами истины. Когда он находит бумагу трехсотлетней давности, он дает ей голос и возводит ее в ранг оракула. И на этом сравнение нельзя остановить; ибо, обращаясь со своим оракулом с тиранической фамильярностью языческого жреца, бумажный Мамбо-Джамбо должен говорить, как приказано, иначе его сурово отхлещут. Это пустая идея — воображать, что когда историк нашел массу оригинальных исторических бумаг, его работа по исследованию закончена, и ему остается только переписать, вывести своих персонажей на сцену, позволить им действовать и декламировать, как повествуют эти писания, и таким образом представить читателю правдивый портрет минувших времен. Далеко не так. Именно с этого момента его работа действительно начинается. Он должен установить путем сравнения, путем просеивания доказательств, путем многих предосторожностей, кто лжет, а кто говорит правду. В вопросах елизаветинской дипломатии, например, истина не плавает на поверхности. Королевская депеша дает приказы, но она не дает мотивов. И даже если мотивы указаны, уверены ли мы, что они указаны верно? Министр откровенен в том, что он хочет сделать; но он не говорит, почему он хочет это сделать, ни каких результатов он ожидает. Бесчисленные случаи придут на ум относительно трудностей таких документов. Очень немногие из этих трудностей вызывают ужас у мистера Фруда. Начиная свое исследование с уже готовой теорией, для него это лишь выбор бумаг. Быстра тем судьба фактов, не подходящих его теории. Тем хуже для них, если они не такие, какими он хотел бы их видеть; они выбрасываются во тьму внешнюю.

Мистер Фруд обладает прекрасными перцептивными и творческими способностями — восхитительные дары для литературы, но не для истории. Драгоценные, если бы история зависела от вымысла, а не от факта. Бесценные, если бы историческая истина была субъективной. Выше всякой цены, где литературный художник имеет привилегию развивать из внутренних глубин своего собственного сознания добродетели или пороки, которыми ему угодно наделить своих персонажей. Но увы! В остальном совершенно роковые, потому что историческая истина в высшей степени объективна.

Хорошо сказано, что чтобы быть хорошим историческим исследователем, человек не должен находить в себе желания, чтобы какой-либо исторический факт был иным, чем он есть. Теперь мы не можем согласиться на более низкий стандарт логики и морали для историка, чем для студента; и таким образом, проверяя мистера Фруда, неприятно созерцать его приговор, когда его судят суровые поборники истины. Ибо у нас есть обоснованное убеждение, что не только для мистера Фруда возможно желать, чтобы исторический факт был иным, чем он есть, но что он способен воплотить это желание в жизнь. Праздно говорить о судебном качестве историка, который едва ли надевает подобие беспристрастности.

В государственных делах мистер Фруд — памфлетист; в личных вопросах он — адвокат. Он держит краткое изложение дела за Генриха. Он держит краткое изложение дела против Марии Стюарт. Он самый эффективный из адвокатов, ибо он честно бросается в свое дело. Он друг или враг всех персонажей в своей истории. Их неудача и их успех влияют на его настроение и его стиль. Он радуется с ними или плачет с ними. Есть некоторые, чьи несчастья неизменно делают его печальным. Есть другие, над чьими бедствиями он становится сияющим. У него нет безошибочного стандарта справедливости, нет этического принципа, который оценивает действия такими, какие они есть сами по себе, а не в свете симпатии или отвращения.

Следует признать, тем не менее, что мистер Фруд составляет привлекательно выглядящую страницу. Сноски и цитаты в количестве, внушительные заглавные буквы и перевернутые запятые, как маленькие флажки, весело развевающиеся, — все это вместе придает ей типографскую живость, поистине очаровательную. Как бы велики ни были его риторические ресурсы, он не презирает хитрые приемы печати. Кавычки обычно предполагают передачу читателю условной уверенности в том, что они включают точные слова текста. Но система мистера Фруда не так банальна. Он вставляет туда язык собственного сочинения, и во всех этих случаях его использование авторитетов не только опасно, но и обманчиво. У него есть манера помещать некоторые из фактических слов документа в свое повествование таким образом, чтобы полностью извратить их смысл. Историк, который правдиво сжимает страницу в абзац, экономит труд для читателя; но у мистера Фруда есть трюк давать длинные пассажи в кавычках без признака изменения или пропуска, которые мы можем или не можем обнаружить из примечания как «сокращенные».

Другие предосудительные манипуляции мистера Фруда — это соединение двух различных отрывков документа и полное изменение их первоначального смысла; соединение двух фраз из двух разных авторитетов и связывание их как одной; и прикрепление безответственных или анонимных авторитетов к тому, который является ответственным, скрывая первого и признавая последнего.

Затем его тексты и та быстрая смелость, с которой он ими распоряжается; режет, подрезает, обрезает, лишь бы произвести оживленный диалог или живописный эффект, который может заставить читателя воскликнуть: «Как прекрасно пишет мистер Фруд!» «Какой живописец!» «Его книга интересна, как роман!» И так оно и есть; по той отличной причине, что она написана точно так же, как пишутся романы, и в основном зависит своим интересом от изучения мотивов. Выдающийся романист выводит персонажей перед нами с поразительной естественностью — его трактовка, конечно, субъективна, а не объективна; произвольна, а не исторична. Мистер Фруд, с его большим мастерством в изображении индивидуального характера и конкретных событий, следует методу романиста и может быть назван создателем того, что мы можем обозначить как «психологическая школа» истории. Эта сила дает ему огромное преимущество перед всеми другими историками.

В то время как они жгут полночную лампу в попытке обнаружить пружины действия путем изучения всего, что может пролить свет на само действие, ему достаточно посмотреть в окно, которое, подобно другим романистам, он сконструировал в груди каждого из своих персонажей, чтобы показать нам их самые тайные мысли и стремления. Можно открыть любой из томов мистера Фруда наугад и найти пример того, что здесь сказано. Вот один:

«Не так Мария Стюарт надеялась встретить своего брата. Его голова, присланная домой с границы, или он сам, привезенный обратно в качестве живого пленника, с темницей, эшафотом и кровавым топором — вот образы, которые за несколько недель или дней до этого она связывала со следующим появлением сына своего отца. Ее чувства не претерпели никаких изменений; она ненавидела его ненавистью ада; но более глубокая страсть на мгновение поблекла перед жаждой мести». (Том VIII, стр. 267.)

Здесь изображены бурные действия злого сердца; его надежды, страхи, страсти — более того, даже сами образы, которые плавают перед мысленным взором. И это мистер Фруд просит нас принять за историю — установленный факт.

Наш историк берет беспрецедентные вольности с текстами и цитатами. То он полностью игнорирует то, что говорит данное лицо по важному случаю. То он вкладывает свою собственную речь в уста того же персонажа. Пассажи, цитируемые из определенных документов, не могут быть найдены там, а другие документы, на которые ссылаются, не существуют. Одним словом, мистер Фруд играет со своими читателями и играет со своими авторитетами, как некоторые люди играют в карты.

Не так много пассажей в труде мистера Фруда, свободных от какого-либо из этих серьезных возражений. Указать их потребовало бы по крайней мере столько же материала, сколько использует он; ибо он грешит так же часто в подавлении, как и в утверждении. Тем не менее, в пределах нашего ограниченного пространства мы укажем на несколько, и поскольку ранние тома мистера Фруда были так широко прокомментированы, мы ограничим наше исследование второй половиной труда, с особым вниманием к его отношению к

МАРИИ СТЮАРТ.

Большинство историков начинают с начала. Но наша новейшая историческая школа имеет ресурсы, доселе неизвестные, и спокойно предвосхищает эту обычную точку отправления. Мария Стюарт официально выводится на историческую сцену мистера Фруда в середине седьмого тома, и можно было бы предположить, что читатель приступает к ее истории без единого предвзятого мнения. Несомненно, средний читатель так и приступает к ней, не подозревая о том, что его суждение уже сковано и пленено. В томе IV, стр. 208, Мария де Гиз описана как поднимающая своего ребенка из колыбели, чтобы сэр Ральф Сэдлер «мог полюбоваться его здоровьем и прелестью».

«Увы! для ребенка», — говорит мистер Фруд; «рожденного в печали и вскормленного в предательстве! Она выросла и стала Марией Стюарт; а сэр Ральф Сэдлер дожил до того, чтобы заседать в комиссии, которая расследовала убийство Дарнлея».

В этом нет ничего поразительного. Ум читателя впитывает утверждение и идет дальше. В следующем томе (том V, стр. 57), будучи глубоко заинтересованными военными операциями герцога Сомерсета, нам говорят en passant:

«В четверг он снова продвинулся по земле, где четырнадцать лет спустя Мария Стюарт, объект его предприятия, практиковалась в стрельбе из лука с Ботвеллом через десять дней после убийства ее мужа».

Совершенно артистично!

Читатель еще не дошел до Марии Стюарт; ее история еще не началась; он полагает, что его ум в отношении нее — чистый лист, и все же наш историк уже умудрился вписать на этот чистый лист два факта, а именно: она была убийцей Дарнлея и была виновна в прелюбодеянии с Ботвеллом. Никаких доказательств не было предложено, никаких аргументов не было представлено. С изящной и почти небрежной disinvoltura мистер Фруд лишь намекнул на два инцидента, один из которых — басня, и вот! дело против Марии Стюарт завершено. Ибо это два великих обвинения, на которых держится весь спор, спор, который бушует уже три столетия. Очень умно! Очень умно, действительно!

Уделите лишь небольшое внимание системе мистера Фруда, и вы обнаружите, что его обращение с историческими персонажами, которые ему не нравятся, следует рецепту Фигаро: «Calomniez, calomniez, il en reste toujours quelque chose»; и что под сентиментальностью его «летних морей», «приятных горных бризов», «журчащих ручьев», «осенних солнц», патриотических стремлений и благочестивых грез есть жилка настойчивой и усердной хитрости, очень напоминающая таковую мистера Гарольда Скимпола, который является совершенным ребенком во всех вопросах, касающихся денег, который ничего не знает об их ценности, который «любит видеть солнечный свет, любит слышать дуновение ветра; любит наблюдать за меняющимися светами и тенями; любит слушать птиц, этих певчих в великом соборе природы» — но, тем временем, держит ухо востро в отношении главной выгоды.

Косвенность и инсинуация — эффективное оружие, никогда не покидающее рук мистера Фруда. В намеке или замечании, брошенном, по-видимому, самым небрежным образом, он, как мы видим, заложит фундамент системы атаки за один или два тома до этого и за много лет в историческом продвижении от своей объективной точки. Подобным образом, на странице 272, том I, нам говорят: «три года спустя, когда костер возобновил свою ненавистную деятельность под эгидой фанатизма сэра Томаса Мора». Таким образом, путь подготовлен для обвинения в личной жестокости, которое мистер Фруд стремится, в томе II, возложить на порог Мора. Величие Мора и прекрасная возвышенность характера, очевидно, неприятные темы для нашего историка, и он неохотно отдает ему должное, которое стремится смести в обвинении в религиозном преследовании, указывая четыре конкретных случая: Филиппса, Филда, Билни и Бейнхэма.

Эти случаи были разобраны seriatim компетентным критиком (читатель, любопытный увидеть их, может обратиться к приложению к октябрьскому номеру Edinburgh Review 1858 года), который демонстрирует, что мнимые авторитеты мистера Фруда не говорят ту историю, которую он берется вложить в их уста, и что он виновен в таких извращениях, которые чрезвычайно вредят его репутации.

Представляя Марию Стюарт, мистер Фруд не удостаивает никакой информацией относительно ее ума, манер, нрава или образования. Конечно, желательно знать что-то о ранних годах и умственном развитии персонажа, предназначенного сыграть столь заметную роль в великих событиях периода и стать одной из самых интересных личностей в истории. Она представлена так: «Ей было еще не девятнадцать лет; но ум и тело созрели среди сцен, в которых прошло ее детство». (Том VII, стр. 268.) Это сразу очень примечательное утверждение и мягкий образец владения мистером Фрудом двусмысленным языком. Очень внимательные и философские наблюдатели, мы думаем, уже заметили указанный феномен; и хотя не каждому сразу пришло бы в голову, что молодые девушки обычно созревают среди сцен своего детства, все же это едва ли стоило усилий философского историка, чтобы дать нам информацию столь банальную. Но мы подозреваем мистера Фруда в более глубоком смысле, а именно, что ум и тело были тогда — в восемнадцать лет — созревшими и достигли своего полного роста. Это означает это, или это просто болтовня.

Таким образом, мы должны понимать, что Мария Стюарт в нежном возрасте восемнадцати лет была ненормальной и чудовищной.

Мистер Фруд вбивает свой клин так бесшумно, что вы едва замечаете это, и в развитии повествования он напрягает все свои способности, чтобы изобразить королеву Шотландии не только как самую худшую и самую распутную из женщин, но и как совершенно лишенную человеческого облика в своем сверхчеловеческом нечестии. То, что именно таков эффект его портрета, хорошо выразил английский критик — друг мистера Фруда, но не Марии: «Существо столь земное, чувственное и дьявольское кажется почти выходящим за рамки человеческой природы». (London Times, 26 сентября 1866 г.)