«Католический мир, том 11: апрель – сентябрь 1870 г.»

Термин «улучшения», так часто встречающийся в законопроекте, определяется как таковые, которые соответствуют характеру владения и увеличивают его арендную стоимость, например: постройки, освоенные земли, удобрения и обработка почвы; при этом старая норма права, предполагавшая, что все улучшения сделаны арендодателем, если не доказано обратное, отменяется в пользу арендатора. Никакие существующие улучшения не будут оплачены, если они не были произведены в течение двадцати лет до принятия закона, за исключением капитальных строений и освоенных земель, а также в тех случаях, когда по условиям договора аренды владелец согласился произвести улучшения за свой счет. В будущем не будут допускаться претензии по поводу улучшений, произведенных вопреки условиям аренды, или таких, которые не требуются для надлежащей обработки фермы, а также в случаях, когда арендодатель соглашается их произвести и не пренебрегает этим, или когда арендатор в рамках условий договора аренды соглашается выполнить их за свой счет. Однако все, что арендатор выплачивает уходящему арендатору в качестве компенсации с одобрения своего арендодателя, должно быть ему возмещено по окончании срока аренды.

Таков, вкратце, обзор закона, по которому фермерам Ирландии предстоит жить в ближайшие годы. Хотя это не все, чего они требуют и имеют право ожидать, тем не менее, это значительное улучшение нынешней системы, если это вообще можно назвать системой, при которой они так долго пытались существовать. Все ценное в местных обычаях будет по существу сохранено и узаконено; у арендатора появится отдаленная перспектива стать покупателем, а у арендатора по воле — арендатором по договору. Компенсация за улучшения гарантируется каждому, кто способен платить арендную плату, а роскошь выселения, если и не уничтожена, то стала дорогостоящей для арендодателей. Мы не можем ожидать, что эта мера, даже если она будет принята в своем лучшем виде, полностью остановит агитацию в Ирландии, но мы надеемся и верим, что она в значительной степени будет способствовать благосостоянию и трудолюбию ее народа.

АССОЦИАЦИЯ ПОМОЩИ ДЕТЯМ.

Новая ассоциация вступила на поприще благотворительной деятельности в этом городе, нося скромное название, указанное в заголовке этой статьи. Она была организована и рекомендована общественности дамами, чьи имена являются гарантией ее успеха. Сфера ее благотворительной работы — помощь бедным детям деградировавших родителей. Мало кому, кроме немногих практических работников среди бедных, известно, что в Нью-Йорке существует класс нищих, почти, если не совсем, столь же обездоленных и деградировавших, как тот, что встречается в великих столицах Европы. Здесь есть люди, которые рождаются в этом низшем социальном слое и никогда не поднимутся из него без посторонней помощи. Их жизни начинаются, проходят и заканчиваются в том, что кажется безнадежной деградацией. Части города, где можно найти этот слой населения, — это районы, граничащие с реками, по обе стороны, простирающиеся на север до Пятьдесят девятой улицы. Дети, рожденные в этом классе, наследуют пороки и болезни своих родителей, так же как и их бедность. Они проявляют такую преждевременную развращенность, которую не может оценить никто, кто не вступал с ними в контакт. Они вдыхают с первым же вдохом зловонную атмосферу. У них есть инстинкт к пороку и преступлению. Многие из них избегают наказаний уголовного кодекса просто потому, что они настолько молоды, что закон не обращает на них внимания. Они приходят в мир с детским инстинктом смотреть на родителя как на источник власти и образец для подражания. Эта власть, по большей части, используется для принуждения к совершению правонарушений, а образец является законченным примером самых грубых грехов. При таком внешнем влиянии, взаимодействующем с естественными и унаследованными склонностями к пороку, легко увидеть, с какой пугающей быстротой ребенок будет вовлечен в злой путь. Если воспитание начинается, как утверждается, с первого крика младенца, то какая подготовка здесь закладывается!

Существует еще один слой нашего населения, не являющийся строго классом нищих, но поднявшийся лишь немногим выше него. Люди, составляющие его, зарабатывают скудное пропитание случайным трудом и подвержены всем искушениям, которые подстерегают крайнюю нищету. Они легко впадают в порочные привычки, растрачивают свои заработки, а их дети остаются без присмотра, существуя как придется. Эти дети, наравне с детьми еще более низкого класса, нуждаются во всем, что может предоставить разумная благотворительность. Район города, где таких маленьких изгоев и их несчастных родителей можно найти больше, чем в любом другом равном по размеру, — это район, ограниченный Бэнк-стрит на юге, Шестнадцатой или Семнадцатой улицей на севере, Девятой авеню и рекой. Из этого района был выделен приход Святого Бернарда, и именно здесь несколько месяцев назад было положено небольшое начало, из которого выросла новая организация. Седьмого сентября прошлого года несколько дам встретились в церкви Святого Бернарда, чтобы открыть промышленную школу для девочек. Объявление о том, что школа начнет работу в этот день, было сделано в церкви в предшествующее воскресенье. В назначенное время не пришло ни одного ребенка, и дамы вместе с одним из приходских священников отправились по переулкам и аллеям, чтобы заставить их прийти. Около двадцати пяти девочек были собраны в большом верхнем помещении церковного здания в течение первой половины дня. Они представляли собой жалкое зрелище крайней нищеты и деградации. Они были одеты в грязные лохмотья, и, несмотря на юный возраст, на лицах многих из них были следы порока и преступлений, в которых уже был сделан печальный прогресс. Из этого эксперимента первого дня стало ясно, что существует неотложный и насущный долг, который необходимо выполнить, — найти и вернуть к нормальной жизни детей этого класса. Поэтому дамы решили проводить занятия в школе по вторникам и пятницам утром каждой недели, с десяти до двенадцати часов. Большое помещение в церкви было предоставлено в их распоряжение. На второй учебный день пришло пятьдесят девочек, и вскоре их число достигло ста. Характер и масштаб работы, которую эти дамы взяли на себя почти неосознанно, начали им открываться. Школа заполнилась почти без всяких усилий с их стороны. Дети нуждались во всем. Их нужно было одеть и накормить. Их нужно было мягко увести от злых привычек и обучить самой азбуке новой и лучшей жизни. Несколько долларов были собраны сразу же, и были закуплены материалы для одежды. Одежда была раскроена, и детей вскоре научили помогать в ее изготовлении, а вещи распределялись по мере необходимости. Это продолжалось до тех пор, пока каждый ребенок, посещавший школу, не получил полный комплект одежды, включая новую пару обуви. Но девочки приходили также голодными, и их нужно было кормить. В конце занятий каждый день подавалась сытная еда; а в дни Благодарения и Рождества двумстам детям были устроены щедрые обеды, для которых было предоставлено в изобилии индейки. Первый шаг в любой эффективной благотворительной работе среди обездоленных — это, конечно, обеспечение физических потребностей. Мы должны начать с тела. «Сначала душевное», а «потом духовное» — таков божественный порядок. К душе нужно пробиваться через тело, или, скорее, настолько тесно они связаны, что оба они подвергаются воздействию заботы, оказанной любому из них. Нормальные потребности тела, когда они не удовлетворены, становятся болезненными и являются плодотворным источником порочных потаканий. Голод, который требует, но не может получить надлежащую пищу, будет требовать и получать пропитание, вредное для тела и души. Маленький ребенок, который утром покидает жалкое пристанище, холодный и голодный, потратит первый же грош, полученный в качестве милостыни от неосторожного дарителя, в кабаке, ставшим знакомым благодаря поручениям за спиртным по приказу пьяного родителя, где даже грош купит то, что на мгновение заменит и еду, и одежду. Маленькие девочки двенадцати лет и даже моложе приходили в эту школу утром, чьим единственным завтраком было спиртное, которое они могли купить за цент, и у которых уже выработались привычки к пьянству.

С детьми этого класса, таким образом, первым шагом к моральному совершенствованию является самоуважение, которое они обретают вместе со своим первым теплым, чистым платьем, и удовлетворение, которое следует за приемом здоровой пищи. Этот первый шаг, однако, ведет к следующему — прямому религиозному наставлению; «линия за линией и заповедь за заповедью», с помощью которых душа ребенка должна быть наставлена и очищена.

Едва ли нужно говорить, что эти дети — фактически язычники посреди христианской цивилизации. Они получили мало или вовсе не получили религиозного образования. Они — потомки родителей, которые, по большей части, являются католиками лишь по названию, но которые давно утратили благодать и оставили церковные таинства. И все же они легко поддаются религиозным впечатлениям и не лишены тех первых христианских идей, которые быстро расширяются при терпеливом обучении. В школе стало практикой уделять немного времени каждое утро обучению девочек катехизису; повторению соответствующих стихов из Священного Писания, заучиванию наизусть простых гимнов и пению их в унисон. Дамы, которые открыли и вели эту школу в течение последних шести месяцев, не были разочарованы тем, что еще не достигли грандиозных результатов. Они знали, когда начинали, что спасение этих детей, для этого мира и следующего, должно быть «выработано»; что моральное совершенствование приходит «понемногу»; что никакое искреннее благотворительное усилие никогда не пропадает даром; что ничего нельзя потерять, кроме возможностей; и что даже чаша холодной воды, поданная одному из этих малых сих, не останется без награды или без доброго эффекта. Отнюдь не разочарованные, они увидели, что то, что уже было достигнуто ограниченными средствами и случайным образом, далеко превзошло их ожидания. Работа росла под их руками с самого начала. Маленькая компания оборванных девочек, которые неохотно пришли в первое утро, превратилась в школу, насчитывающую сто пятьдесят человек, которые жаждут предложенного им обучения. Они проявляют величайшую привязанность к своим учителям. Они показывают признаки улучшения во всех отношениях. Многие из них дают несомненные свидетельства того, что начали новую и полезную карьеру. Одну девочку, которую нашли бродящей по улице в первый день, одна из дам спросила, ходит ли она когда-нибудь на мессу; она сказала: «Нет». «Почему нет?» — спросила дама. Она ответила со смелым взглядом: «О! Я плохая девочка». Когда дама сказала ей, что не верит, что она такая плохая, девочка ответила, и ее глаза наполнились слезами: «Ну, я бы пошла, если бы мне было во что одеться, кроме этих лохмотьев; но нас ужасно потрепало с тех пор, как умер отец, и мама говорит, что мы все идем в ад, душой и телом». Эта Мэгги теперь одна из лучших и самых способных в школе и эффективный помощник учителей. Другие подражают ее примеру. На самом деле, так много уже было сделано, что дамы, которые начали, неотвратимо привержены более эффективному продолжению работы. Они видят в ней возможности для добра, которые не позволяют им остановиться на полпути к более тщательной организации, которую они попытались создать, сформировав «Ассоциацию помощи детям». Они чувствуют, что на них возложена необходимость закрепить уже достигнутое добро, и что они были бы неверны своему долгу как христианки, если бы не продолжили путь к более совершенным результатам, явно находящимся в пределах их досягаемости. Необходимость такой организованной благотворительности была показана в грубом наброске, который был дан выше, о нищете этих детей. Несмотря на все благотворительные ассоциации для детей под названиями «Промышленные школы», «Приюты», «Сиротские дома» и т. д., в городе есть по меньшей мере двадцать тысяч детей вне любого такого учреждения, чьи потребности даже больше, чем у тех, кто находится внутри них. В своем циркуляре ассоциация говорит, что она

«не намерена освобождать родителей от их справедливой ответственности за своих детей просто потому, что они бедны. Наличие детей и обязанность содержать их способствуют среди многих родителей, борющихся с крайней нищетой, привычкам к трудолюбию и трезвости. Но любой, кто знает хотя бы немного о крайне деградировавшей части нашего населения, осознает, что в этом городе есть множество детей, полностью брошенных своими родителями и подверженных всем формам порока, или, скорее, которые фактически обучаются наставлением и примером привычкам к разврату. Таких детей ассоциация желает привлечь под влияние ежедневного обучения, чтобы служить их ежедневным нуждам, чтобы воспитать их для полезных занятий».

Таковы, вкратце, цели этой ассоциации.

Первый шаг к их реализации уже сделан. Помощью щедрости нескольких джентльменов ассоциация арендовала здание № 316 по Западной Четырнадцатой улице, которое удивительно хорошо приспособлено для целей дома для тех, кто может быть принят в качестве воспитанников на более длительный или короткий срок, в сочетании с дневной школой для других. Там есть место для пятидесяти таких воспитанников и по меньшей мере для трехсот других дневных учеников. Дом находится под присмотром матроны и помощников, во всех отношениях приспособленных заботиться, контролировать и обучать детей, которые находят свою высшую награду в этой возможности спасти и возвысить этих маленьких девочек. Новая и самая важная особенность этой благотворительности заключается в том, что она объединяет приют, исправительное учреждение, промышленную школу и обычную школу в одном институте. Она заключает в свои объятия тех, кто настолько низок, что их не замечают все другие благотворительные организации. Она обнаруживает, в конце концов, что «девяносто и девять» сбились с пути, и стремится вернуть их в стадо. Она полностью удаляет от злых влияний тех, кто наиболее подвержен им, и укрывает и воспитывает их, пока не сформируются новые привычки и семена добра не будут посеяны и не прорастут. Она дает всем еду и одежду. Она обучает всех основам знаний. Она дает девочкам такое промышленное обучение, которое позволит им вступить на различные занятия, которые общество предлагает их полу. Такой дом-школу ассоциация основывает посреди этих крайне нуждающихся детей. Один или несколько таких домов должны быть созданы в каждом приходе города; и если христианская щедрость католиков не окажется недостаточной, такой результат будет достигнут. В настоящее время ассоциация должна быть поддержана в непосредственной попытке, которая была предпринята. Были приняты обязательства, которые должны быть выполнены щедрыми пожертвованиями. Конечно, дамы, которые готовы отдать свои лучшие силы этой славной работе, а также свою часть необходимых денег, не обратятся к общественности напрасно.

ФРА БЕРНАРДИНО ОКИНО.

Блаженный Бернардин, слава Сиены и францисканского ордена, имел печальный аналог в лице того, кто является предметом этого очерка. Фра Бернардино Окино, один из вопиющих скандалов шестнадцатого века, был сыном Доменико Томмассино из Сиены. Свою фамилию он получил от Виа дель Ока, где находилось жилище его безвестных родителей. Приняв облачение обсервантов, он покинул свой монастырь, чтобы изучать медицину в Перудже. Там он подружился с Джулио де Медичи, будущим Климентом VII. Вернувшись в свой орден, он получал последовательные почетные должности; но, недовольный ими или действительно стремясь к более совершенной жизни, он снова покинул его, чтобы принять суровый устав капуцинов, тогда впервые основанный в Сиене. Мало деталей осталось от этой части жизни Окино, и историки расходятся в объяснении мотивов этой перемены. Какими бы они ни были, несомненно, что его слава как проповедника была приобретена вскоре после его вступления в орден капуцинов. Его репутация росла с каждым днем. Самые требовательные критики осыпали его безоговорочной похвалой. Садолето ставил его в один ряд с величайшими ораторами древности. Епископ Фоссомброне адресовал ему самые лестные сонеты, а Карл V, как слышали, воскликнул, что дух и помазание фра Бернардино могут растопить даже камни. Чрезмерно привередливый Бембо сказал о проповедниках своего времени: «Зачем мне идти слушать их проповеди? Слышишь только тонкого доктора, спорящего с ангельским, и, наконец, Аристотеля, призванного решить вопрос».

Тем не менее, Окино выдержал даже испытание критикой Бембо. Ибо последний писал из Венеции маркизу Пескара 23 апреля 1536 года:

«Посылаю при сем вашей светлости письма нашего преподобного фра Бернардино, которого я слушал с невыразимым удовольствием в течение слишком короткого периода этого Великого поста».

Приходскому священнику он писал:

«Не забудьте заставить фра Бернардино есть мясо. Ибо, если он не прервет свое постное воздержание, он не сможет выдержать усталости от проповедования».

Это последнее замечание Бембо открывает нам кое-что об образе жизни Окино в то время. Он, действительно, принял те суровые аскезы, которые, согласно единодушному учению святых, хотя часто являются средством продвижения в сверхъестественной жизни, однако, когда предпринимаются или продолжаются в неразумном духе, обычно ведут к гибели и становятся одновременно пищей и одеждой для самой дьявольской гордыни. Знаменитый проповедник путешествовал всегда пешком, с непокрытой головой и босиком. Он спал ночью под деревьями, росшими у дороги, или, если под крышей какого-нибудь благородного хозяина, на полу гостевой комнаты. Когда он просил милостыню от двери к двери в многолюдных городах, толпа опускалась на колени, пораженная его бледными чертами лица и огненным взором, и худым изможденным телом, которое, казалось, едва поддерживало грубое коричневое облачение его ордена. За столами знати он не менял ни малейшей детали своего покаянного воздержания, питаясь только из одного блюда и никогда даже не пробуя вина.

Когда он проповедовал, говорит современник, церкви не могли вместить его слушателей, и большая толпа следовала за ним, куда бы он ни шел. И его проповедь не была без плода. Печально известный Аретино либо претерпел, либо притворился, что претерпел обращение, и написал папе по настоянию Окино, прося прощения за свои пасквили против папского двора. В том же письме, датированном Венецией, 21 апреля 1537 года, он говорит, что Бембо «отправил тысячу душ в рай, переведя из Сиены в этот католический город фра Бернардино, религиозного человека, столь же смиренного, сколь и добродетельного».

Находясь в Венеции, Окино приобрел монастырь и основал там общину капуцинов. В июне 1539 года по приглашению муниципального собрания он проповедовал в Сиене. Он делал это снова в следующем году с большим успехом и плодами. Именно по этому случаю он ввел почитание Quarant' Ore (Сорокачасовое поклонение). По-видимому, однако, вместо Святых Даров, обычного объекта этого поклонения, фра Бернардино выставил для почитания распятие. В письме к братству Святого Доминика, предваряющем введение этой благочестивой практики, он пишет:

«Вас просят из милосердия присоединиться ко многим другим в совершении двух очень благочестивых и святых дел — первое из которых состоит в том, чтобы приглашать и поощрять друг друга, со святой любовью, к покаянию с истинным сокрушением, искренней исповедью и полным удовлетворением, соединяя духовную и телесную милостыню с постом, строго соблюдаемым, и святой молитвой, чтобы размышлять о преображении души во Христе, ее возлюбленном; и, смиренно простершись у его священных ног, изложить ему наши особые духовные нужды и нужды всех наших братьев, поощряя и помогая нашей душе, доброй волей, облечься в те божественные добродетели: веру, надежду и милосердие».

Остальная часть письма подробно излагает приготовления к проведению публичных церемоний Quarant' Ore, все они дышат ароматом католического благочестия. Тем не менее, более чем вероятно, что первые пятна чумы уже стали заметны в его характере. Боверио, анналист капуцинов, все еще восхваляющий его, так описывает эту часть нашей истории и говорит, что фра Бернардино был

«одарен проницательностью, хорошими манерами и практическими навыками в управлении, приобретенными благодаря долгому и разнообразному опыту, наделен проницательностью и великодушием души, подходящими для величайших предприятий, с внешностью настолько скромной и уединенной, что каждый узнавал в нем редкий отпечаток добродетели и святости; замечательный проповедник, чье красноречие покоряло души, так что по единодушному одобрению, на третьем капитуле всего ордена, он был избран генералом в 1538 году. Он управлял орденом с таким здравым смыслом, благоразумием и рвением к соблюдению правил, сам подавая пример всякой добродетели, что его братья аплодировали выбору такого человека. Он посещал все монастыри, почти всегда пешком. Его увещевания к бедности, к соблюдению правил и другим добродетелям произносились с таким удивительным красноречием, что репутация, которую он приобрел как дома, так и за рубежом, не могла не расти; он пользовался таким большим доверием у королей и принцев, что они использовали его в самых трудных начинаниях; папа держал его в высочайшем уважении; настолько, что было необходимо прибегать к папе, чтобы получить его в качестве проповедника; самые большие церкви не вмещали толпу его слушателей, так что приходилось возводить временные портики, многие даже поднимали черепицу крыши и забирались в церковь, чтобы услышать его. Проповедуя в Перудже в 1540 году, он уладил самые яростные распри. В Неаполе, после того как он рекомендовал с кафедры какое-то благочестивое дело, собранная милостыня составила пять тысяч цехинов».

К этому мы можем добавить, что когда три года, срок его полномочий, истекли, фра Бернардино был переизбран. И все же, несмотря на всю эту прекрасную внешность, дела в его сердце шли нехорошо. Его страсти, сдержанные от чувственных вспышек и оставленные более свободными в других вещах, развили гордыню и уверенность в собственном суждении, вплоть до презрения к другим. Желание приобретать души медленно и почти незаметно уступало амбициям оратора. Более того, он извлек из трудов Лютера ту роковую тенденцию находить в Священном Писании ответ на диктат личной страсти и предрассудков. Говорят, что, проповедуя в Неаполе, в церкви Сан-Джованни-Маджоре, он был подстрекаем Вальдесом оскорбить Павла III, потому что святой отец не украсил его пурпуром. Кажется несомненным, что Вальдес был тесно связан с монахом и помогал наполнить его сердце амбициями, а голову — доктринами швейцарских и немецких еретиков. Вице-король Педро де Толедо, будучи проинформирован, что он преподает лютеранские новизны, пожаловался церковным властям; но Окино либо честно выдержал проверку расследованием, либо скрыл свои истинные взгляды под хитрыми формами речи. Последнее, вероятно, является верным; ибо доминиканец Караччоло в своей рукописной жизни Павла IV говорит:

«Поскольку он» — Окино — «скрывал внутри себя яд своих доктрин под видом суровой жизни (прекрасный плащ), и поскольку он притворялся, что гремит против порока, число людей, которые могли обнаружить хитрость лисицы, было невелико. Тем не менее, были некоторые, кто обнаружил это; и среди первых, как я узнал от своих старших, можно было бы назвать наших почтенных отцов дона Гаэтано и дона Джованни; но они увидели это более ясно в 1539 году, когда Окино, проповедуя с кафедры собора, высказал много положений против чистилища, индульгенций и церковных законов о посте и т. д.; и, что еще хуже, нечестивый монах имел обыкновение представлять как вопрос то, что святой Августин сказал в просто отрицательной форме, как в следующем отрывке: Qui fecit te sine te, non salvabit te sine te? — тем самым давая своей аудитории понять, что одной веры достаточно и что Бог спасает нас без каких-либо добрых дел с нашей стороны, чтобы сотрудничать с его; как раз противоположное тому, чему на самом деле учит святой Августин».

Караччоло далее повествует, что систематические средства тайно предпринимались для распространения этих доктрин Окино и что тайные встречи зараженных способствовали этой цели. Тем не менее фра Бернардино все еще сохранял свою добрую славу и поддерживал идеально свой католический внешний вид; ибо следующий год стал свидетелем публичных богослужений в Сиене, о которых мы упоминали ранее. Именно в Венеции в 1541 году он был на время отстранен от проповедования. Это не было связано с какими-либо явными и очевидными ошибками в доктрине. Ибо, хотя обвинения против него были выдвинуты несколькими лицами, он в частной беседе развеял текущие подозрения нунция, если не его предчувствия будущего. Временный запрет на проповедование был вызван недоверием нунция, которое было значительно усилено намеком со стороны Окино на арест Джулио Теренциано. Последний был теологом из Милана, признанным и упорствующим проповедником ереси, которого нунций заставил замолчать в предыдущем году. С кафедры Окино апеллировал к венецианцам против такого осуществления власти. Он поставил себя на одну ступень с Теренциано и воскликнул: «Что мы сделали, о венецианцы? Какие заговоры мы устроили против вас? О Невеста и Королева Моря! если вы бросаете в тюрьму, если вы отправляете на виселицу тех, кто возвещает вам истину, как эта истина восторжествует?» Тем не менее, через три дня нунций восстановил ему его полномочия благодаря давлению, оказанному друзьями и поклонниками монаха.

После окончания Великого поста в 1542 году Окино собрал в Вероне многих капуцинов венецианской провинции и учил их своим заблуждениям со всей той тонкостью аргументации и красноречием убеждения, которые, по-видимому, характеризовали как его частные, так и публичные выступления. Он уже прошел зенит своей карьеры и был вполне готов к своему нисходящему пути. Роскошь, которую он приказал фра Анджело использовать при перестройке монастыря в Сиене, была настолько открыто против буквы и духа его устава, что многие благочестивые люди ожидали его скорого наказания. Святой Каэтан Тиене не позволил ему проповедовать в Риме. Среди тех, кто был сильно встревожен за его безопасность, была Анджела Негри де Галларате, подруга маркиза дель Васто, последнего в это время близкого друга и частного корреспондента Окино. Эта превосходная дама, услышав фра Бернардино в Вероне, где он комментировал послания святого Павла, предсказала, что он впадет в ересь. Вскоре это стало только слишком очевидным. Его отвращение к молитве, его отсутствие в хоре, его усталость при участии в священных таинствах шокировали его братьев, так долго назидаемых его благочестивым поведением и усердием в этих добрых делах. Среди прочих фра Агустино из Сиены мягко упрекнул его, сказав: «Когда вы идете совершать таинство без молитвы, вы напоминаете мне всадника, отправляющегося в путь без стремян; берегитесь, чтобы не упасть». Фра Бернардино, чья душа увядала от нехватки той небесной росы, которая падает только в спокойной вечерней тишине молитвы, весь изношенный и утомленный земными трудами и, увы! успехом, мог только ответить, что не перестает молиться тот, кто продолжает делать добро.

Он был теперь поглощен светскими делами, давая советы в делах принцев; и настолько полностью было занято его время, что он попросил святого отца освободить его от ежедневного чтения божественной службы. В этот же период он вступил в дружеские отношения с еретиками и жадно читал все их труды.

Папа все еще имел надежды удержать его, пригласил его в Рим и даже мечтал дать ему пурпур. Это привело дела к кризису. Прежде чем принять или отклонить приглашение, Окино посоветовался со своими друзьями. Джиберти, святой епископ Вероны, послал его посоветоваться с кардиналом Контарини в Болонье. Последний был слишком болен, чтобы вести долгий разговор, и Окино немедленно покинул его, чтобы искать Петра Мученика Вермильи во Флоренции. Этот визит к Петру Мученику, который, уже сгнивший до глубины души, вскоре должен был пасть, убедил капуцина, что его доктрины не могут выдержать цензуру Рима и что, если он отправится туда, он должен быть готов отречься от них. Это убеждение и настоятельный совет Петра Мученика решили его немедленно покинуть Италию. 22 августа 1542 года он пишет маркизу Пескара, подробно описывая свои тревоги и причины своего бегства.

«Я узнал, — пишет он, — что Фарнезе говорит, будто меня вызвали в Рим за то, что я проповедовал ересь и скандальные вещи. Театинец Пуччо и другие, которых я не хочу называть, говорили так, что заставили людей думать, будто, если бы я распял Христа, они не могли бы поднять больше шума по этому поводу».

Далее он показывает осознание сенсации, которую он создает. «Эти люди, — говорит он, — дрожат перед бедным монахом».

Бегство было решено, и он нашел убежище сначала у Катерины Чибо, герцогини Камерино. Оттуда он бежал в Феррару.

Здесь он получил рекомендательные письма к главным еретикам Женевы. По пути через Апеннины он взял с собой фра Мариано, святого брата-мирянина, о чьей голубиной нежности и простоте рассказывают милые анекдоты, напоминающие ранние воспоминания Ассизи. Мариано, под впечатлением, что они идут проповедовать еретикам, согласился отложить религиозное облачение; но, узнав о мошенничестве, которое Окино совершил над ним, попытался вернуть своего несчастного начальника. Высокомерный оратор был невосприимчив к слезам и мольбам своего смиренного брата, и последний в конце концов повернул назад один, неся печать ордена, которую отступник хранил до последнего.

Прибыв в Женеву, Окино был встречен еретиками как великое приобретение.

Кальвин писал Меланхтону: «У нас здесь фра Бернардино, знаменитый оратор, чей отъезд взбудоражил Италию так, как она никогда не была взбудоражена прежде». Молитвы за него, действительно, возносились по всей Италии. Среди капуцинов — которые, как говорят, были близки к подавлению — были приложены большие усилия, чтобы искоренить злые семена, посеянные Окино; и фра Франческо, викарий Милана, отрекаясь от своих ересей, искупил их суровым покаянием. Кардинал Караффа, который несколько лет спустя стал Павлом IV, публично оплакивал отступничество Окино в самых красноречивых выражениях, противопоставляя сурового капуцина расстриженному проповеднику и призывая заблудшего сына вернуться к матери. Он обещал в этом случае, более того, доброе обращение со стороны папы, который всегда оказывал большое расположение Окино.

В письме из Женевы в апреле 1543 года отступник пытался оправдать свою карьеру и объяснить свой более поздний образ действий. Это письмо, адресованное Муцио, начинается с того намека на юношеский энтузиазм, который с тех пор стал избитым оправданием тех, кто отбрасывает рясу. Он описывает свою жизнь среди обсервантов словами апостола: «Я преуспевал в иудействе более многих сверстников в роде моем, будучи неумеренным ревнителем отеческих моих преданий» (Гал. 1:14). Но очень скоро он был просвещен Господом в следующем: «Что это Христос, который удовлетворил за грехи своих избранных и заслужил для них рай, и что он один является их оправданием; что обеты, произнесенные в религиозных орденах, не только недействительны, но и нечестивы; и что Римская Церковь, хотя и блестящая снаружи для плотских глаз, тем не менее является мерзостью в глазах Бога». Это, он хотел бы, чтобы мы поверили, произошло до его вступления в орден капуцинов. Эта доктрина о тщетности добрых дел, о греховности монашеских обетов, его оправдание для отказа от того и другого, укоренилась в его уме в те годы сурового аскетизма, когда он все еще проповедовал молитву и покаяние, как мы видели в Сиене! Лжец или лицемер? Возможно, ни то, ни другое. Ибо остальная часть письма полна той фанатичной декламации против Антихриста и блудницы Вавилонской, и всей той бранной кантилены, в которой слабые мозги и перевозбужденные воображения с тех пор находили выражение и облегчение. Магистраты Сиены также получили острое письмо, в котором Окино изложил свою доктрину об оправдании. Письмо выдержано в очень похожем стиле, что и письмо к Муцио.

Бедный, презираемый Карлштадт, когда он увидел, как его многообещающий ученик опрокидывает (как он тогда полагал) папу и бросает церковь на ветер, подумал, что, конечно, Лютер не будет присваивать себе непогрешимый авторитет и верховную юрисдикцию. В этом он ошибся, как он обнаружил к своему огорчению. Ибо люди, которые помогают в восстании против законной власти, слишком часто оказываются добычей узурпаторов; и Библия, вырванная из помазанных рук своего единственного законного толкователя, стала просто рабом; ее священный текст — вступлением для каждого фанатика и сообщником каждого негодяя. Позиция, которую занял Окино, была такой же, как и у всех других ересиархов, от того, кого святой Поликарп назвал «первенцем сатаны», до самого последнего. Он постоянно применял к себе язык, который осмелился использовать только один апостол. Хотя он не претендовал на то, что видел третье небо, он все же претендовал на то, что полностью компетентен учить и определять христианское откровение. При этих обстоятельствах неудивительно, что он вскоре оказался в дурном положении в Женеве, где власть, столь же уважаемая и также признающая право частного исследования, тем не менее сжигала заживо бедных несчастных, которым не посчастливилось не согласиться с ней. После основания Итальянской церкви в Женеве и публикации там нескольких трудов, настолько возмутительных по своему характеру, что они вызвали осуждение даже у некоторых протестантских историков, Окино оказался втянут в распри с кальвинистами. Естественным результатом этих ссор стало его отлучение и изгнание последними. Он бежал с женщиной, на которой был святотатственно женат. В Базеле он опубликовал свои проповеди. Оттуда его призвали проповедовать в Аугсбург, где он пользовался большой популярностью и жалованием, пока вторжение Карла V не заставило его бежать со Станкари из Мантуи. Встретив в Страсбурге своего старого друга Петра Мученика, который тем временем открыто отступил, он отправился с ним в Англию и там проповедовал итальянским беженцам. После смерти Эдуарда VI он вернулся в Швейцарию и был избран пастором изгнанников из Локарно, которые получили от Сената использование церкви и их родной язык. Но как в Женеве, так и в Цюрихе право частного суждения означало не просто право верить, как кому угодно, но также право, если кто-то был способен, заставить всех остальных верить подобным образом. Окино был обвинен в антитринитаризме, а также в санкционировании многоженства, и обязан был поклясться, что будет жить и умрет в вере — во что? кого? Католической Церкви, чье требование к человеческому интеллекту является одновременно командой верить и причиной верить, подкрепленной честным словом Иисуса Христа? Нет! Окино отверг ее авторитет. Он теперь поклялся жить и умереть в учении Цвингли. Эта клятва, однако, казалось, потеряла свою силу через несколько дней. Ибо он вскоре атаковал то, что поклялся защищать, и в своем Laberinto отрицал почти каждую статью христианской веры. Изгнанный из Швейцарии, он бежал в разгар зимы со своими четырьмя детьми в Польшу, где вскоре после этого заслужил всеобщее презрение, публично поддерживая короля Сигизмунда в планируемом двоеженстве. Буллингер, которого Окино называл «папой Цюриха», говорит о нем: «Он далеко продвинулся в науке погибели и неблагодарный негодяй по отношению к сенату и служителям, полный злобы и нечестия». Беза также характеризует его как «Bernardinum Ochinum, monachum magni nominis apud Italos, et auctorem ordinis Capucinorum, qui in fine se ostendit esse iniquum hypocritam. Бернардино Окино, монах с великим именем среди итальянцев, основатель капуцинов» (это ошибка), «который в конце концов показал себя нечестивым лицемером».

Из этих слов Безы Боверио пытался сделать вывод, что отступник в конце концов раскаялся и был восстановлен в католическом общении. Он также представил свидетельства, чтобы доказать, что Окино был заколот кинжалом в Женеве после исповедания католической веры и исповеди священнику. Но историки, по-видимому, отдают предпочтение традиции, записанной Грациани, который говорит: «Ochinus Polonia excessit, ac omnibus extorris ac profugus, cum in vili Moraviæ pago a vetere amico hospitio esset acceptus ibi senio fessus cum uxore ac duabus filiabus, filioque una peste interiit. Окино умер в Польше всеобщим изгоем, приняв гостеприимство старого друга в безвестной деревне Моравии. Здесь, изнуренный старостью, он погиб вместе с женой, двумя дочерьми и сыном от одной чумы».

Повторять различные мнения Окино было бы трудной и неблагодарной задачей. Как и большинство реформаторов, он учил полной порочности человеческой природы и человеческого разума и, чтобы установить мотивы веры, апеллировал к частному просвещению, предполагая для ученика то, что он отрицал для учителя.

Помимо этой жалкой пародии на христианское различие между естественным и сверхъестественным порядками, в его доктрине едва ли есть хоть одна точка сходства с католической верой. Отбросив балласт, который стабилизировал его ранние годы, сила, которая несла его по такому блестящему курсу, доказала его гибель. Его позорная смерть не вызвала достаточно жалости, чтобы заставить себя запомнить. Он исчез как одинокий и брошенный обломок.

СТАРЫЕ КНИГИ.

I.

Пусть мир гонится за новыми книгами; порекомендуйте мне непреходящее очарование старых — не старых только по авторству, но старых по оттиску, по форме и красоте, или, возможно, некрасивости!

Какая ценность в позолоченных краях и сафьяновой коже, с которыми нужно обращаться так осторожно, по сравнению с крепкой телячьей кожей, ребристой и со скошенными краями, которая пережила поколения человеческих телят? И что такое тонированная горячая прессовка по сравнению со страницей, пожелтевшей в атмосфере столетий? Причудливо написанное слово, орнаментированная заглавная буква, начинающая каждую главу, и более сложный орнамент посвящения и титульного листа — все это сейчас так бедно как произведения искусства, но в свое время — шедевры ремесла — в них есть заклинание! до тех пор, пока из того старого времени

... "a thousand fantasies,

Begin to throng into my memory."

Comus.

Здесь лежит тяжелый кварто, несущий оттиск на своей обложке: Workes of Lvcivs Annævs Seneca. Both Morall and Naturall. Translated by Thomas Lodge, D. of Physicke; а внутри — длинное латинское посвящение Illvstrissimo D. Thomæ Egertono, Domino de Ellismere, etc., etc. London, 1614.

Не так уж и старо; но за это время какие перемены произошли в мире! Как часто амбиции или народное недовольство, или, возможно, честное сопротивление революционизировали нации и сметали границы королевств! Как часто какая-то сила, казалось бы, неадекватная эффекту, меняла течения человеческой мысли и возвышала или принижала не только отдельных лиц, но и совокупные массы человечества, так же эффективно, как землетрясение сотрясает, а затем опускает или вздымает видимую поверхность, на которой они живут!

Какие перемены также в особом окружении этого отдельного тома! Какие улучшения в мелких делах домашней жизни, маленьких обустройствах хозяйства; в союзе науки и механического искусства для производства предметов первой необходимости и излишеств; в утонченности чувств и манер; в лучших отношениях между правителями и управляемыми; и, подытоживая все, в более справедливой оценке каждым индивидуумом того, что он должен самому себе и своим ближним!

На всем протяжении этого прошедшего времени история и легенды простирают свои разветвления, как тропы через какой-то обширный ландшафт. В некоторых местах ясные и хорошо определенные, и легко прослеживаемые; снова ведущие через путаницу и неопределенность, и более чем в одной точке доведенные до резкого завершения, за которым теряется всякий след пути. Мы ступаем здесь в мыслях по пространству времени, которое было пройдено миллионами и миллионами — той бесчисленной толпой безымянных, чьи шаги не оставили следа — и где лишь немногим была дарована привилегия отметить делом или словом место, на котором они стояли. Это погребенный город нематериального мира — где нам открываются благородные дела, и возвышенные стремления, и святые цели; а в более темных местах — обломки надежд, и сердец, и бессмертных душ, по сравнению с которыми все богатство, ушедшее в океан, не считается ничем.

Снова и снова прослеживать эти пути, так часто неясные и так часто пробуждающие интерес, который они не могут удовлетворить; с терпеливым трудом устранять здесь сомнение, а там неправду, которые обременяют их, и время от времени расчищать какое-то препятствие и открывать взору новую перспективу, было во все времена занятием и богатейшим интеллектуальным наслаждением некоторых из самых одаренных умов, которые принимали свою щедрую награду в простом успехе своих трудов. Даже более скромный странник по запутанному лабиринту, чья ограниченная цель — только смотреть и удивляться, находит в таких исследованиях очарование, сильно отличающееся от любого другого умственного занятия. Это очарование общей человечности — признание и подтверждение цепи, невидимой и неосязаемой, и в некоторой мере неопределимой, но слишком сильной, чтобы когда-либо быть разорванной, которая объединяет каждого с другим во всей человеческой семье. Это не религия — и не философия; ибо во многих землях, несмотря на варварские предписания так называемой религии, и где о философии никогда не слышали, она вибрирует в диком сердце к нуждам незнакомца. Ее первое звено заклепано в нашем общем происхождении; и ее таинственное существование широко и мудро утверждает себя в интересе, с которым для человеческих существ всегда облечены дела человеческого рода.

Более того, именно эта великая социальная связь влечет нас к персонажам художественной литературы, и всегда в точности пропорционально тому, насколько они уподобляются реальной жизни; и поскольку даже самые удачные создания воображения едва ли могут не уступать в чем-то реальности, сама истина, если ее правильно преподнести, всегда будет обладать большей притягательностью, чем любой вымысел.

Но не на полях сражений и не в завоеваниях, и даже не в страстном красноречии или проницательной мудрости сенатов и советов мы находим самую тесную связь с теми, кто был погребен давным-давно; мы находим ее в той простой повседневной жизни, которой живем сами; в маленьких радостях, сожалениях и любви; в досадах, успехах и неудачах; в самих ошибках и неосторожностях, которые составляли их ego ipse, столь похожий на наш собственный, что мы обретаем в них спутников. Как они оживают вновь во всем этом! И мы входим в их самые сокровенные покои — теперь все двери открыты — и читаем их самые сокровенные мысли. Мы знаем их лучше, чем знали их современники; и иногда они страдают от этого безжалостного разоблачения, которое возмущает наши сердца. Конечно, справедливо, что истина в конечном счете должна восторжествовать даже на земле; и что солдат-предатель и беспринципный придворный, прожив свою жизнь в неправедно нажитом богатстве и незаслуженном почете, должны предстать в истории в своем истинном свете; что даже проступки женщины, когда они затрагивают общественные интересы, должны быть вынесены на общественный суд; но как быть с этими маленькими личными страданиями — пожизненной борьбой с бедностью здесь, тщетными уступками неразумной тирании у домашнего очага там, мученичеством жизни, как это можно назвать, которое они так тщательно скрывали от глаз — как теперь все это выставляется напоказ миру и переходит из книги в книгу!

И все же все это необходимо, чтобы составить полный правдивый портрет. Действительно, это настолько сильно меняет наши мнения о них, что суждения, сформированные без этого, зачастую должны быть весьма ошибочными.

II.

Если бы наша старая книга могла говорить, какие истории она могла бы поведать о жизни после жизни, которая прошла перед ней!

Со времени ее печати, 1614 года, двенадцать монархов носили английскую корону; ибо в том году Яков I находился на троне врага своей матери. Одиннадцатью годами ранее, когда к нему в Шотландию был отправлен гонец с известием о смерти Елизаветы I и его собственном восшествии на престол, известие застало его настолько бедным, что он был вынужден обратиться к английскому секретарю Сесилу за деньгами, чтобы оплатить свои расходы до Лондона. Его нужды быстро множились. С первого места остановки он отправил курьера вперед, чтобы потребовать королевские драгоценности для своей жены; а чуть дальше был отправлен другой гонец за каретами, лошадьми, носилками и, «прежде всего, столь необходимым камергером».

Это путешествие Якова было весьма уникальным делом. Почести раздавались так щедро, что рыцарское звание можно было получить по первому требованию; и в печати появился небольшой пасквиль, рекламирующий себя как — «Помощь памяти в изучении имен английской знати».

«В Ньюарк-апон-Тренте (говорит Стоу) был схвачен карманник, вороватый плут, выглядевший снаружи как джентльмен, с изрядным запасом золота при себе, который признался, что следовал за двором из Берика; и король, услышав об этом галантном кавалере, распорядился немедленно его повесить».

И так с самого начала проявился дух, который позже говорил: «Разве я создаю лордов? Разве я создаю епископов? Тогда, милостью Божьей, я создаю то, что мне угодно из закона и Евангелия!» Так высказался король, которого те, кто выходил ему навстречу, описывали как «неприглядного на вид, неряшливого, грязного и постоянно носящего ватный, защищенный от кинжалов дублет».

Эти одиннадцать лет его правления были полны всяческих бед. Смерть его сына Генри и предполагаемые, но так и не доказанные заговоры леди Арабеллы Стюарт с целью захвата трона составляли их часть; и все это усугублялось тем призраком, который был вызван его безрассудной расточительностью и который преследовал его до последнего момента жизни — пустой казной. Когда его дочь Елизавета вышла замуж за курфюрста Пфальцского, только одни фейерверки в Лондоне стоили семь тысяч фунтов; а когда лорд Харгрейв сопровождал невесту до Рейна и привез счет на тридцать тысяч фунтов, король, не имея ни золота, ни серебра для оплаты, дал ему разрешение чеканить низкопробные фартинги из латуни.

Король Яков в книге, которую он написал о спорте, выступает за все активные упражнения, и одним из его величайших удовольствий всегда была охота. Когда он был занят этим, все остальное забывалось, и отсюда возникло отнюдь не пустяковое недовольство его английских подданных — он и его придворные, его товарищи по охоте, нередко располагались в каком-нибудь районе, где было много дичи, до тех пор, пока запасы продовольствия в этой местности не истощались окончательно. Рассказывают историю о том, что во время охоты в Ройстоне однажды пропала его любимая гончая Джоулер, а на следующий день она появилась снова с привязанной к шее бумагой, на которой было написано —

«Добрый мистер Джоулер, молю тебя, поговори с королем, ибо он слышит тебя каждый день (а нас — нет), чтобы его величеству было угодно вернуться в Лондон, ибо все наши запасы истощены»... «впрочем, (говорит придворный), из Ройстона он намерен отправиться в Нью-Маркет, а оттуда в Тетфорд».

Как далеко он мог бы зайти в своей охоте, неизвестно; ибо там лорд Хэй, который любил гончих, а также рога, пообещал больше не докучать его величеству, и его более рассудительным советникам удалось вернуть его к делам. Тем временем, в более важных вопросах политики и религии, где честолюбивые дворяне двух стран интриговали и плели заговоры за власть над легковерным монархом, царили раздор и распри, пока в 1614 году они, по-видимому, не достигли своего апогея.

И вот в каком мире ты стояла, старая книга! В который ты была выпущена. Гай Фокс и его сообщники были сметены с лица земли; но в лондонском Тауэре в этом году находилась более благородная компания, обвиненная в том же преступлении — государственной измене. Там были граф Грей, лорд Кобэм и сэр Уолтер Рэли, помимо некоторых других. Эти трое были преданы суду, признаны виновными, приговорены к смерти и доставлены на эшафот; и в последний момент помилованы и заключены в Тауэр. Это было в последний момент, и едва не стало минутой позже; ибо Яков писал свой приказ в такой спешке, что забыл его подписать, и гонца отозвали; затем, когда этот человек на лошади добрался до места казни, огромная толпа, собравшаяся там, долгое время не давала его увидеть или услышать, и топор был уже готов для рокового удара. На какой случайности висели три жизни! Но что дали им дополнительные годы? Граф Грей умирает сейчас в этом Тауэре; а лорд Кобэм, никогда не отличавшийся сильным интеллектом, стал еще слабее в неволе; и поэтому, спустя некоторое время, ему позволяют выйти; и он отправляется в жалкую лачугу в Минорисе, и взбирается по лестнице на чердак, и ложится на солому — чтобы умереть от полной нищеты.

Через три года королю Якову понадобятся деньги еще больше, чем сейчас; и он вызовет сэра Уолтера Рэли из его камеры и поставит его во главе флота; ибо сэр Уолтер, который был в Новом Свете много лет назад, намекает, что там золото можно добыть, если копать. Однако ему не удается его получить; и по возвращении в Англию он схвачен и, лишь с тенью справедливого суда, казнен; отчасти по старому приговору, но больше чтобы угодить испанцам, с которыми он вступил в конфликт за границей.

Еще одна жизнь в этом году угасает в этом Тауэре — леди Арабелла Стюарт; женщина, происходящая от королевской крови, Генриха VII, в той же степени, что и сам король Яков, и поэтому внушающая опасения. Много лет назад против нее были выдвинуты обвинения в заговоре против правительства, и она была заключена под стражу. Ей удалось бежать, и вместе со своим мужем, лордом Сеймуром, она попыталась добраться до Франции. По какой-то случайности они были разлучены во время бегства; он благополучно добрался до побережья Фландрии, но маленькое судно, на котором она отплыла, было преследовано, настигнуто, и несчастная беглянка была вынуждена вернуться. Любовь и надежда поддерживали ее храбро некоторое время; но в конце концов она угасает, и записано, что 27 сентября 1615 года она скончалась там.

Высоко над всем этим несчастьем слышались веселые ноты; ибо в 1614 году состоялась грандиозная свадьба и пиршество, каких Лондон еще не видел — нет, даже на свадьбе собственной дочери короля. История печальнее любого вымысла, «печальная, но правдивая повесть» — как следует далее:

За несколько лет до этого леди Фрэнсис Говард, дочь графа Саффолка, красивая и образованная, хотя и будучи еще ребенком тринадцати лет, была выдана замуж за графа Эссекса, который был на несколько лет старше. Церемония была лишь для закрепления союза; ибо юная графиня вернулась в свой дом и к своей вышивке, а граф — в университет. Четыре года спустя он приехал, чтобы забрать невесту, чей образ, несомненно, часто вставал между ним и его книгами; «но (говорит хроника) его радость была омрачена: он нашел ее холодной и презрительной, и совершенно не расположенной к нему».

С леди произошла перемена. Она встретила своего злого гения в лице беспринципного фаворита короля Якова, лорда Рочестера, который, со своей стороны, гордился своей победой. В этот момент леди Фрэнсис вызывает жалость; ибо она стала жертвой придворного обычая, который создает и разрушает самые священные из всех контрактов без малейшего учета личных склонностей; обычая, ответственного за некоторые из самых черных преступлений в истории; но, о женщина! с твоих первых шагов вниз как стремительно это падение; блуждающие мысли, глупость — преступление! Такова была история леди Фрэнсис. Жалость сменяется ужасом при взгляде на ее дальнейшую карьеру и беспринципную мстительность, которую она проявляла ко всем, кто пытался остановить ее путь. Самым заметным среди них был сэр Томас Овербери, близкий друг самого лорда Рочестера. Он не раз помогал их встречам и — как гласили сплетни — даже писал послания, которые покорили ее; но он встревожился тем, как далеко зашли их авантюры; и когда следующим предложенным шагом стал развод с графом Эссексом, он дал Рочестеру много добрых советов и серьезных предупреждений, что в будущем он прекратит свою помощь. Об этом донесли графине, и его участь была решена. Она потерпела неудачу в нескольких попытках втянуть его в личные споры, благодаря чему, как она надеялась, дуэль могла бы оборвать его жизнь; она потерпела неудачу в попытке отправить его на государственную службу за границу; однако ей удалось добиться того, чтобы его обвинили в нелояльности и заключили в Тауэр, где вскоре после этого он внезапно скончался. Развод был теперь запрошен под каким-то пустяковым предлогом; и поскольку граф Эссекс не высказал никаких возражений, он был вскоре получен; и чтобы она не потеряла в ранге, король Яков сделал Рочестера графом Сомерсетом.

И теперь, когда ничто не омрачало их счастья, Лондон пылал кострами в честь празднования их свадьбы.

«Славные дни сопровождались не менее славными ночами, когда маски и танцы не прекращались; король, склонный к таким высокопарным празднествам и пиршествам, которые могли бы поглотить его дух и удержать его от земных вещей... В следующую среду состоялся еще один грандиозный маскарад, устроенный джентльменами из свиты принца Чарльза; и он настолько превзошел другой, что король приказал повторить его. Затем, 4 января, жених и невеста с толпой дворян были приглашены на угощение в Сити, где лорд-мэр и олдермены принимали их в алых мантиях. После ужина был пунш, пьеса и танцы... В три часа утра они вернулись в Уайтхолл. В Двенадцатую ночь джентльмены из Грейс-Инн пригласили жениха и невесту на маскарад». (Роджер Коук.)

Блестящий триумф, которому вскоре предстояло встретиться с мрачным поворотом. Едва прошел год, как появился новый кандидат на милость короля в лице Вильерса, впоследствии ставшего герцогом Бекингемом; и слабый монарх, легко привлекаемый новым лицом, очень скоро захотел избавиться от Сомерсета. Враги все еще прекрасной графини не замедлили воспользоваться королевским настроением; да и нетрудно было найти в ее сомнительной карьере предлог для подозрений. С согласия короля они были совместно обвинены в том, что стали причиной смерти сэра Томаса Овербери путем отравления, и отправлены в Тауэр. Записано, что граф Сомерсет охотился с королем в Ройстоне и фактически сидел рядом с ним, когда был вручен ордер; и когда он обратился к своему королевскому господину с просьбой запретить это унижение, король Яков лишь ответил,

«Если ты должен идти, дружище; ибо если бы Коук пришел за мной, я должен был бы идти».

После допроса около трехсот свидетелей сэр Эдвард Коук сообщил, что графиня использовала незаконные искусства, чтобы отделиться от графа Эссекса и завоевать любовь Рочестера, и что они вместе замышляли смерть сэра Томаса Овербери. Некоторые из второстепенных участников трагедии были осуждены и казнены; среди них миссис Тернер, которая в прежние годы была гувернанткой графини и которая однажды убедила ее проконсультироваться с колдуном или гадалкой — откуда и возникло обвинение в «незаконных искусствах». Несчастных главных виновников неоднократно допрашивали и призывали признаться; но безрезультатно. Графиня временами делала некоторые признания, но ни одно из них не вовлекало графа или серьезно не изобличало ее саму; и мы склонны полагать, что они проистекали скорее из ее невыносимого страдания и настойчивых домогательств ее судей, чем из осознания вины. В конце концов они были восстановлены в свободе — по крайней мере, в свободе изгнания со двора; свободе вернуться в свое загородное поместье и оставаться там; и там, как говорит нам писатель того времени, «они жили в одном доме много лет, не обменявшись друг с другом ни словом».