«Католический мир, том 5 (апрель–сентябрь 1867 г.)»

[Сноска 130: Греческие жители Сол в Киликии позволили «своим частям речи» измениться к худшему из-за общения с соседними варварами. Поэтому привередливые афиняне стали называть все нарушения грамматики солецизмами.]

У них есть общие десять стрел — плеоназм, тавтология, эллипсис, тапинозис (неясность, возможно) и т. д. У Аллеболе тринадцать дочерей, у Варваризма четырнадцать, у Солецизма двадцать два, и число внуков немало. Если какой-либо читатель желает увидеть, как люди с некоторым талантом могут потеряться в делах тривиальных и запутанных одновременно, пусть он достанет трактат Моленье или даже трактат хрониста Шастеллена, где он найдет Даму Риторику в сопровождении науки, серьезности, многообразных богатств, цветистой памяти, благородной природы, драгоценного владения, похвального вывода, старого приобретения и т. д.

У профессоров риторики в средние века были разные классические писатели, на которых можно было опереться, такие как Квинтилиан, Аристотель, Цицерон и т. д. У них также была помощь Присциана, Доната и Исидора Севильского. Среди самых ранних образцов красноречия, принявших облик народного языка, был панегирик, произнесенный в честь храброго Бертрана дю Геклена епископом Осера Ферри Кассинелем по просьбе Карла VI. Поэт того века так описал его последствия:

«Les princes fondolent en larmes, Des mots que l'evesque monstroit; Quar il disoit, 'Plorez gens d'armes Bertrant qui trestant vos amoit. On doit regreter les fex d'armes Qu'il fist au temps qu'il vivoit. Dieux ait pitie sur toutes ames; De la sienne quar bonne estoit.'» [Сноска 131]

[Сноска 131: «Принцы таяли в слезах от слов, которые произносил епископ; ибо он говорил: «Плачьте, люди оружия, Бертран, который так любил вас. Мы должны сожалеть о тех подвигах оружия, которые он совершил во время, когда жил. О Боже! помилуй все души; и его, ибо он был хорош».»]

Четверо людей той эпохи отличились красноречием в суде и при обращении к собраниям в бурные дни бедного безумного короля. Жан Фор и Гильом ле Брёль, помимо своих речей, оставили после себя ценные труды по юриспруденции; а их ученый современник Ив де Кермартен приобрел такое доброе имя, что был внесен в Календарь святых. Мы не можем назвать ни одного другого джентльмена адвокатуры, чья святость достигла героической степени. Рено д'Аси и Жан де Маре рискнули окунуться в политические бури того дня и погибли в своих патриотических усилиях.

Немногие примеры красноречия, древнего или современного, могли превзойти красноречие Карла Злого, короля Наварры, если верить хронистам. Освобожденный из тюрьмы и доставленный в Париж 29 ноября 1357 года, он поднялся на платформу возле Пре-о-Клер (Луг Клерков) утром и держал значительную часть своих десяти тысяч слушателей либо плачущими, либо глубоко сочувствующими его мнимым обидам, пока не прошел обеденный час горожан. Позже он разбрасывал свой яд среди множества людей на Гревской площади и в Ле-Аль. Его речь, произнесенная перед делегацией в Сен-Дени, имеет досадное сходство с некоторыми речами, произнесенными не так давно в различных американских городах патриотами нашего времени:

«Джентльмены и друзья, — сказал он, — никакая беда не может постичь вас, которую я не разделю свободно. Но я настоятельно советую вам, пока вы управляете Парижем, хорошо обеспечить себя золотом и серебром. Доверьтесь мне. Присылайте мне сюда свободно все, что вы можете собрать. Я дам вам хороший отчет об этом и буду иметь к вашим услугам многочисленных людей с оружием, многих товарищей, которые будут защищать вас от ваших врагов».

Речи злого короля были в основном предварены текстами, но точно не известно, был ли этот argumentum ad crumenam (аргумент к кошельку) так украшен.

В то время как одни проявляли свое красноречие в защите или обвинении заключенных, а другие выступали против короля или глав одиозных партий, все еще можно было найти менестрелей, распевающих старые романы за наличные деньги. В 1368 году муниципальные власти Валансьена разрешили Колару де Мобёжу «xii грошей, стоимостью vi су ix денье, за игру на своем инструменте и пение героических песен». Древние романы о Карле Великом, короле Артуре и войнах Трои все еще владели умами народа, но такие поэты, какие были, не упускали случая ухватиться за недавние или текущие события и сделать все возможное, чтобы увековечить их, а также увековечить свою собственную славу. Возведение стен Нью-Росса на Барроу было воспето поэтом того времени в двухстах девятнадцати стихах, в которых воспевался патриотизм горожан, духовенства и дам, не забывая о красоте женщин всех сословий, чьи нежные руки не гнушались приносить материалы каменщикам. «И все же ни в одной части земли, где бывал менестрель, он никогда не видел такой красоты».

«Kique la fu pur regarder Meint bele dame, y put veer Ke unke en terre ou jal esté, Tants belies ne vi in fossé».

Осада Карлаверока королем Эдуардом I в 1300 году, где шестьсот человек защищали место против трех тысяч нападавших, была воспета очевидцем в восьмисложной рифме.

«Обет цапли», начинающий войну между Эдуардом III и Филиппом де Валуа, не был обойден вниманием рифмоплетов. Коллинз, трувер Жана де Эно, лорда Бомона, в поэме из пятисот шестидесяти шести восьмисложных стихов оплакивал судьбу храброго старого короля Богемии, его страусиное перо и других жертв битвы при Креси, отмеченной менестрелями той эпохи как в

«L'an mil iij.c.xl.vj., Que nos seigneurs furent occis En la bataille de Creci; Jhü Cris leur face mierci!» [Сноска 132]

[Сноска 132: «Год тысяча триста сорок шестой, когда наши лорды были убиты в битве при Креси; Иисус Христос, окажи им милость!»]

Жизнь и деяния Черного принца были увековечены Шандо, герольдом сэра Джона Шандо, коннетабля Аквитании, в пяти тысячах сорока шести стихах того же размера, что и другие записанные. Мы процитируем несколько строк любезного общения между плененным королем и рыцарственным принцем.

«Li rois Johan lui ad dit, 'Beaux douis cosins pur Dieu mercit. Laissez; il n'apartient a moi, Car par la foi que jeo vous doi, Plus avez ei jour d'hul d'honour Qu'onques n'éust prince a un jour.' Dont dist il prince, 'Sire douls, Dieux l'ad fait et non mie nous. Si l'en devons remercier, Et de bon coer vers lui prier, Qu'll nous ottroier sa gloire, Et pardonner cesto victoire,' etc.» [Сноска 133]

[Сноска 133: «Но король Иоанн сказал ему: «Прекрасный, милый кузен, помилуй Бог. Оставь; это не принадлежит мне, ибо, верой, которую я тебе должен, больше чести в этот день ты завоевал, чем когда-либо принц в любой один день (битвы)». Тогда сказал ему принц: «Милый сир, Бог совершил это, а не мы сами. Так что мы должны возблагодарить его и с добрым сердцем молиться ему, чтобы он даровал нам свою славу и простил эту победу».»]

О прямодушном и патриотичном Дю Геклене не забыли поэтические хронисты. Жан Кювелье в 1384 году изложил его деяния в стихах.

Рассудительные историки не погнушались воспользоваться этими произведениями рифмоплетов. Они извлекли из них те отрывки, которыми пренебрегали хронисты-фактологи, но которые имели вид правдоподобия и были рассчитаны на то, чтобы добавить живописные и интересные черты к повествованию.

Весьма вероятно, что каждая древняя повествовательная поэма, которая не была вдохновлена простым подражанием прежним поэтам, имела некоторое основание в фактах. Сама выдумка сюжетов, как и их обработка, является чертой сравнительно современных времен. Персонажи, изображенные Рейнардом, Брюином, Изгримом и другими животными великого звериного эпоса средних веков, когда-то жили и действовали в духе своих четвероногих заменителей.

К концу века вкус к старым рифмам, романам и повествованиям начал склоняться к более тривиальным и простым предметам и проявлять больше интереса к различиям между различными классами коротких поэтических произведений. Просодия культивировалась некоторое время, и теперь внимание таких дилетантов, которые наполняли дворы и замки дворян, было сильнее приковано к стопам, акцентам, длинам, размерам и количеству строк в каждом произведении, чем к записанному деянию или выраженным чувствам.

В то время как Фруассар искал материал для своей хроники, в 1392 году Эсташ Дешан обучал поэтических студентов разнице между шансонами, балладами, виреле и рондо. Он имел полное право делать это, сочинив сам 80 виреле, 171 рондо, 1175 баллад. Эти баллады он разделил на леонины, соннанты, эквивоки, ретрограды и т. д.; но в следующем столетии его заслуги были забыты в присутствии Анри де Круа, который подразделил свои баллады на коммуны, балладанты, фатризе, а рондо — на простые, двойные и двойные. Тогда следует позаботиться о том, чтобы не смешивать рифмы — битые, ломаные, перевязанные, двойные хвостатые и т. д. в форме любовной жалобы. Комбинацию, называемую рикераком, и ту, что называется багенодой, мы бы объяснили, если бы не несчастье быть невежественными в их структуре. Первая, возможно, была разрозненным делом, как какая-нибудь негритянская мелодия, другая — постоянным кружением вокруг преобладающей идеи, какой бы она ни была.

Это был золотой век bouts rimés (рифмованных концов), логогрифов, загадок, хронографов, акростихов и фатазий (бессмысленных комбинаций слов). В великом труде Анри де Круа даже одиночные фатазии отличались от двойных. Царство этих вопиющих кусочков все еще задерживается в некоторых альманахах, народных копеечных периодических изданиях и даже в «Paris Illustrated News», где логогриф, состоящий частично из букв, а частично из изображенных объектов, держит подписчиков в мучении до следующей субботы, когда появляется решение.

Вкус публики в отношении зрелищ был не выше, чем у читателей того времени, к таким пустякам, о которых только что упоминалось. В 1313 году, когда молодые принцы, сыновья Филиппа Красивого, получили рыцарское звание, народу Парижа было представлено великое мистериальное действо, где Младенец Спаситель был представлен улыбающимся своей матери и поедающим яблоко, в окружении трех кельнских королей (волхвов), двенадцати апостолов, читающих свои патерностеры, душ блаженных в раю, поющих гимны в унисон с девяноста ангелами, и проклятых в аду, воющих для развлечения около сотни демонов.

О переводах, которые также были включены в раздел риторики, мы уже говорили. Поскольку латынь была почти единственным языком, с которого делались версии, дух этого языка должен был оказать значительное влияние на будущие сочинения на народном языке.

Диалектика.

В преподавании и изучении диалектики, которая охватывала метафизику, юриспруденцию, политическую экономию и даже претендовала на физику в своей юрисдикции, целью казалась скорее победа в войне слов и идей, чем открытия новых истин или установление старых. Волокитство и софистика процветали во всех спорах. Настолько бесполезной и даже преступной казалась эта удивительная трата времени спокойным и серьезным людям, что в двенадцатом веке ходила легенда о мертвом ученом, явившемся товарищу в адском одеянии, сплошь покрытом софизмами. Другой предстал завернутым и обремененным тяжелым пергаментом, покрытым мелко исписанными упражнениями по диалектике. Оба приписывали свои нынешние страдания тому виду логики, который они приобрели в парижских школах.

Ирландские студенты были столь же грозны в этих остроумных дуэлях в Сорбонне и Саламанке, как и ирландские полковники и генералы более поздних времен в армиях Франции, Испании и Австрии. В метафизике реалисты, с Иоанном Дунсом Скотом во главе, воевали с номиналистами, используя такое оружие, как субстанциальные формы, квиддити, геккеити, поликарпеити и другие подобные химеры, результатом чего была лишь неясность понимания от этих столкновений в темноте. Иногда остроумные диалектики опрометчиво вторгались в области теологии и морали и были резко одернуты, как в случае с великим интерпретатором Аристотеля, Николаем д'Отрекуром, в 1348 году, за это остроумное предложение:

«Молодой человек благородного происхождения встретил мудреца, который взялся сообщить ему «универсальную науку» без промедления за сто крон; но у молодого человека не было других средств достать деньги, кроме как украсть их. Был ли он оправдан в этой краже? Конечно; ибо мы должны делать то, что угодно Богу; но Богу было угодно, чтобы этот молодой человек получил образование, и у него не было других средств получить его, кроме кражи; ergo» и т. д.

Резкое осуждение со стороны богословского факультета Парижа было единственной честью, присужденной правдоподобному выводу г-на Николая.

В физике и естественной истории наши философы средних веков были более склонны полагаться на Аристотеля и Плиния, а также на более поздних мечтательных мудрецов, чем прибегать к тщательному наблюдению. Теория, а не индукция, была их любимым способом расширения области человеческого знания, и ни один факт не вписывался удобно на свое место, не будучи морализированным. Далеко в царствах Пресвитера Иоанна можно было найти гигантов, пигмеев, людей с одним глазом спереди и тремя сзади, женщин-воительниц, грифонов, единорогов и алерионов — животных, хорошо приспособленных для того, чтобы подчеркнуть мораль.

Ученый Пьер Бершёр, переводивший Ливия, сообщил своим читателям, что жаба была нема во всех странах, кроме Франции. Мораль: Француз, болтун дома, поневоле нем, когда отправляется за границу. Ученый Бершёр либо намеревался намекнуть, что галл слишком пренебрегал изучением иностранных языков, либо что, будучи тщеславным дома, он становился кротким и смиренным, когда пересекал границу.

Продолжая в том же моральном духе, д-р Бершёр спросил: «Почему на территории Оранжа дар речи был отказан всем жабам, кроме одной?» Не получив ответа, он дал такое объяснение: Святой епископ Флорент, будучи сильно обеспокоен в своих медитациях неприятными песнями жаб, приказал им замолчать. Они подчинились в тот же момент, и добрый епископ был так тронут их быстрым вниманием к его приказу, что отменил его. Однако глупый гонец, принесший новость, вместо использования множественного числа глагола — cantate — просто сказал canta, и поэтому только одна из сообщества могла после этого воспользоваться привилегией: гадкий Меркурий! скажем мы. Эти дополнения к Плинию едва ли можно было назвать улучшениями в науке естественной истории.

Долгое время лечебное искусство было почти монополизировано религиозными домами, но это происходило не без случайных угрызений совести со стороны глав различных орденов. Они боялись, что их искусство может слишком сильно поглотить внимание практикующих. Чтобы смягчить их чисто научный пыл, среди них была распространена следующая легенда: Среди монахов Сито был искусный врач, чье время было настолько занято провинциальными поездками, что его не находили в монастыре, кроме как на великие праздники. Когда он был занят на одном из праздников Пресвятой Девы, распевая в хоре вместе с остальными, он был удостоен видения своей небесной покровительницы, раздающей по ложке эликсира каждому из певчих, кроме него одного. Он сделал жест мольбы не подвергать его такому незавидному отличию, но этот ответ достиг глубин его понимания без всякого действия чувств: «Врач, ты не нуждаешься в моем эликсире, ибо ты не отказываешь себе ни в каком утешении». Радикальная перемена произошла в человеке, и на следующем торжестве он был удостоен чести, как и остальные. Таков был восторг, в который он был повергнут, что в будущем его лечебные поездки были как можно более короткими и редкими.

В начале XII века ни в Париже, ни в Монпелье не было медицинских факультетов, однако в течение следующих двухсот лет был достигнут значительный прогресс в создании медицинских учреждений. Один восторженный любитель лекарств в 1323 году так отзывался о парижском факультете:

«В этом городе, где нет недостатка в утешении или помощи, врачи, назначенные следить за нашим здоровьем и лечить наши недуги, и которых мудрецы велят нам почитать как созданных Всевышним для наших нужд, столь многочисленны, что, когда они проходят по улицам, исполняя свой долг, в своих богатых одеждах и докторских шапочках, тем, кто нуждается в них, не составляет труда добиться приема. О! как мы должны любить этих добрых врачей, которые в своей практике философски придерживаются правил науки и долгого опыта!»

Мы видели экземпляр «Медицинского обозрения» — брошюру в стихах, изданную в Дублине около 1775 года, где поименно восхвалялись различные врачи и хирурги, практиковавшие в нашем городе в тот период. Она была написана целиком в духе приведенного выше отрывка и, если бы не очевидная искренность автора, выглядела бы крайне нелепо.

Не все старые авторы, писавшие на эту тему, были столь комплиментарны по отношению к врачебному сословию. Некоторые из них заслуживали того, что получали, если принадлежали к секте бесстыдного Арно де Вильнёва, чьи советы студентам порой принимали такой вид: «Вы, возможно, осматриваете... пациента, не становясь от этого мудрее, но скажите: "В печени есть закупорка". Пациент может ответить: "Но, мастер, я чувствую болезнь в голове". Вы без колебаний отвечаете: "Это от печени". Всегда используйте слово "закупорка". Они не знают его значения, и будет лучше, если они его и не узнают».

Но, искусные или нет, врачи XIV века обнаружили, что все их ресурсы бессильны остановить эпидемию, которая примерно в середине столетия пронеслась по Европе. Ее нашествия были более ужасающими, чем нашествия холеры в наши времена. Врачи вели себя как сострадательные и героические люди и тысячами погибали, исполняя свой долг перед пациентами. Не нашлось ни одного писателя, который ввел бы серию распутных историй в качестве продолжения душераздирающего описания этого бедствия.

Среди тех, кто пытался вылечить Карла VI от его душевного недуга, был Арно Гильем, прибывший в 1393 году из Лангедока в Париж и привезший с собой том «Смагорад», который «Адам получил в качестве утешения через столетие после смерти Авеля». Существуют некоторые сомнения относительно того, был ли он казнен за неудачу, но два монаха-августинца пострадали в 1398 году, а четыре колдуна — в 1403 году за ту же вольность, допущенную по отношению к больному величеству. Вероятно, головы, насаженные на пики над дворцовыми воротами за подобные неудачи в наших «Бытовых историях», имели под собой некое основание в доисторические времена. В один из моментов просветления бедный король распорядился, чтобы раз в год тело преступника передавалось медицинскому факультету в Монпелье, что является доказательством того, что он придавал большее значение изучению человеческого тела, чем силе амулетов или другим суеверным процессам. Среди медицинских трактатов XIV века, некоторые из которых обезображены мечтами астрологов, алхимиков и колдунов, труд Ги де Шолиака выделяется своими научными достижениями.

Арифметика, геометрия, музыка и астрономия.

Поначалу ученые старались избегать звания математиков. К нему, как и в старые римские времена, примешивалось нечто магическое и оккультное. Математик и преступник были синонимами. Простая арифметика была в лучшем положении; она была полезна при составлении обычных таблиц, помещаемых в начале молитвенников, включая золотое число, эпакт, воскресную букву и т. д. Календари тщательно составлялись на протяжении всей рассматриваемой эпохи. Нас часто озадачивало, как можно было производить вычисления в каком-либо объеме с помощью X, V и I, которые обозначали числа до XI века. Жалкой была участь ученика (если такой случай когда-либо имел место), которому требовалось выполнить операцию деления в столбик, умножения на десятки тысяч или извлечь кубический корень из большого числа. Мы в большом долгу перед арабами за использование их системы счисления.

Эти названия, таинственные для ученых города и университета, были общеизвестными словами у учителей сельских школ и их продвинутых учеников полвека назад.

Бытовая шутка того времени проливает свет на неспособность жен мелких горожан справляться со сложными расчетами. Несколько мужей, выпивая, договорились, что тот, чья жена не сможет точно сосчитать до четырех, должен оплатить счет. Расчет жены Робина был: «Один, два, три, семь, двенадцать и четырнадцать». Жена Джона начала с двух. Жена Тассена вскинула голову и сказала, что она не ребенок и считать вовсе не будет. Мы не можем выяснить, кто из мужей заплатил по счету.

Геометрия того времени в основном ограничивалась измерением земли, но существовали трактаты по перспективе и сохранились части латинского Евклида.

У Карла Мудрого были карты и планы мира. Многие из них существовали, но, как можно предположить, были довольно неточными. Считалось, что Земля состоит из двух полушарий, как бы склеенных друг с другом, и земной шар каким-то образом удерживался в пустоте, подобно подвешенной лампе.

В 1366 году король Карл V, чтобы убедить папу Урбана V не переезжать в Рим, настаивал на том, что Марсель находится в центре цивилизованного мира. Это стало бы еще более очевидным, если бы Грецию исключили из общей карты. «Схизматические греки отрезали себя от духовного мира своим отделением от церкви: пусть их земля будет удалена из материального мира». Не похоже, чтобы это остроумное предложение было претворено в жизнь.

Описаний заморских стран было предостаточно, и надо сказать, что ранние книги о путешествиях и описания стран, если и были менее строго ограничены фактами, чем наши, были гораздо более занимательными. Экземпляр путешествий Марко Поло был подарен в 1307 году Карлу, графу Валуа, Жаном де Сепуа, сыном венецианского посла. Жан де Мён перевел на французский язык «Чудеса Ирландии». У них также были «Чудеса Англии», Индии, мира и т. д.

В XIV веке было создано несколько работ по музыке, но в основном на латыни и со ссылкой на установленные каноны священной мелодии.

Астрономия вела тяжелую борьбу с самозванкой астрологией, которая так долго владела умами. Однако некоторые проблески истинного положения небесных дел постепенно проникали в умы самих астрологов. Полное лунное затмение в ночь на 15 января 1305 года напугало парижан. Оно упоминалось как Eclipsis Lunae horribilis. Но затмение солнца 31 января 1310 года было предсказано факультетом астрономии. О другом, в 1337 году, писал Иоанн Генуэзский, который в 1332 году составил свой канон затмений. Кометы вызывали значительное беспокойство в общественном сознании в течение этого столетия. Они предсказывали смерть Людовика X, разрушение Франции, чуму и всевозможные виды обмана, лжи, ненависти, неподчинения и т. д. Однако наука делала верный, хотя и медленный прогресс, и к концу столетия ученые обладали многими астрономическими фактами, неизвестными в начале. Кометы совершали свои грозные визиты в такие даты: март 1315, июль 1337, апрель 1338, 1340, 1346, 1360, 1368, 1378.

В течение этого столетия было совершено несколько морских и сухопутных путешествий, в том числе сэром Джоном Мандевилем, некоторые открытия которого уступали только открытиям правдивого Лемюэля Гулливера. Святая Земля обладала сильным притяжением для благочестивых и просвещенных душ. Самым восторженным из них был тосканский доминиканец Риккольдо да Монте-Кроче. Достигнув долины Иосафата, он поверил, что находится на краю света, и так излил свои жгучие мысли:

«Мы увидели примерно в середине долины гробницу Пресвятой Девы Марии и, считая это местом последнего Суда, прошли между Масличной горой и горой Кальвария, плача и дрожа от страха, как будто Верховный Судья уже был над нашими головами. В этом чувстве благоговения мы думали про себя и говорили друг другу: "Именно с вершины этого холма самый Справедливый из Судей вынесет свое решение. Здесь правая рука, там левая". Затем мы выбрали, насколько могли судить, наши места справа, и каждый погрузил в землю камень, чтобы обозначить свое собственное. Я погрузил свой и сохраняю это место для себя и для всех тех, кто, получив от меня слово Божье, пребудет в вере, в милосердии и в истине святого Евангелия, и мы отметили камень в присутствии многих верующих, которые плакали вместе с нами и которых я призываю в свидетели в этот день».

Мы подошли к концу нашего очерка о прогрессе интеллекта на кратком отрезке его пути, а именно на том отрезке, который непосредственно предшествовал эпохе изобретения печатного станка. Препятствия на пути научного прогресса были велики и курьезны. Многие слабые духом падали духом и ничего не делали; другие, некоторых из которых мы упомянули, трудились как гиганты и тем самым приносили пользу себе и своему роду. Среди этих благ мы не считаем главными удобства и роскошь, которые отличают наше существование от существования самоедов или индейцев. Мусульманин, обеспеченный и проводящий одиннадцать двенадцатых своего времени в праздности и потакании чувствам, был бы лучше, выполняя обязанности носильщика или паромщика. Нет, главные преимущества, которые мы получаем от прогресса человеческого знания, — это более легкое и быстрое общение между разрозненными членами великой человеческой семьи, развитие образования среди рабочих классов и здоровое занятие для столь многих активных и энергичных умов, которые без подходящей работы пожирали бы сами себя и стали бы проклятием для своих обладателей.

Оригинал. Laudate Pueri Dominum.

Скончалась в монастыре Посещения, Джорджтаун, округ Колумбия, 18 апреля... юная девушка тринадцати лет, принятая в лоно Святой Церкви 2 октября 1866 года.

«Я буду омывать руки мои среди невинных и обойду алтарь Твой, о Господи!»

2 октября. Праздник Святых Ангелов-Хранителей. Крещение

В снежном одеянии и безупречной вуали стоит прекрасное дитя у алтарной ограды. «О чем ты просишь Святую Церковь?» — «ВЕРЫ», — прошептала она. На ее чело упали светлые капли. Ангел улыбнулся в лицо Божье, все, что он сказал: «Твое Дитя!»

8 декабря. Праздник Непорочного Зачатия. Первое причастие.

В снежном одеянии и безупречной вуали преклоняет колени прекрасное дитя у алтарной ограды. «О чем ты молишь Святую Церковь, на коленях просящая и с благоговейным челом?» — «Мой Господь, моя Надежда, в Котором я живу». — «Это Твое Дитя!» — сказал ангел. — «Учитель, дай!»

14 апреля. Вербное воскресенье. Погребение.

В снежном одеянии и безупречной вуали лежит прекрасное дитя у алтарной ограды. «О чем ты просишь Святую Церковь, с пальмовой ветвью в руке и с увенчанным цветами челом?» — «В крещальной одежде, еще неоскверненной, МОЯ ЛЮБОВЬ!» — Сказал ангел: «Он ждет тебя, Дитя!»

Переведено из Paris l'Union. Христианство и социальное счастье.

Удел выдающихся людей — воспроизводить тенденции эпохи, в которую они живут, — будь то во благо или во зло. Таким образом, изучение характеров, которые гравер славы запечатлел в памяти человечества, часто ведет к познанию эпохи, к которой они принадлежали, и из этого знания можно извлечь много полезного.

Среди нас жил человек, чей благородный характер, щедрые стремления, даже иллюзии или преувеличения отражаются в его современниках. Лакордер — это Франция XIX века, и мысль, которая проросла в душе знаменитого доминиканца и до его времени ждала своего развития, подавленная тяжестью интеллектуального краха, накопленного школой Вольтера, эта мысль настолько гармонирует с духом времени и его исследованиями, что кажется невозможным не признать луч света, призванный навсегда рассеять тени сомнения и неверия, которые сбивают с пути и ослабляют жизнь нашего поколения.

«Я пришел к своей католической вере, — пишет Лакордер, — через свои социальные убеждения, и сегодня ничто не кажется мне более ясным, чем такое следствие. Общество необходимо, следовательно, христианская религия божественна; ибо она является средством ведения общества к совершенству, принимая человека со всеми его слабостями и общественный порядок со всеми его условиями».

Такие слова невозможно слишком глубоко обдумать; и истины, которые они выражают, находятся в такой тесной связи с тенденциями нашего времени, что размышлять о них легко и полезно. Мы желаем счастья массам, социального процветания и прогресса цивилизации; следовательно, мы желаем христианства. Человечество призвано мирно развивать свои силы, освобождаясь от оков чудовища по имени пауперизм, для которого физическая нищета — лишь одежда моральной. Поэтому человечество призвано взрастить в возрождающемся солнце все христианские учения.

Вы хотите фактов? Вы дети века, который действует только на основе опыта. Что ж, зажгите факел истории и, бросив его лучи на анналы мира, прочтите наблюдения, развернутые перед вашими глазами, и сравните нынешнее состояние древнего и современного народа. Кто, обучая и приводя человека к осознанию своего величия и долга, поднял и возвысил социальные отношения? Кто разорвал цепи языческого рабства? Кто посеял семена всех интеллектуальных и моральных добродетелей в тех обширных регионах, которые окутала варварская ночь? Кто же дал слуг слабости, страданию, обездоленным судьбой, всем тем, кого горе коснулось безжалостной рукой? Кто основал большие школы, приюты науки и искусства; великие центры, из которых излучались те, кто гигантскими трудами, совершенными под наблюдением изумленных поколений, заслужили название Культиваторов Европы? Кто сделал все эти вещи, если не церковь, то есть христианство, обучающее, направляющее и морализующее человечество?

Христианство, таким образом, не только возвышает человека до морального величия, неизвестного языческим народам, но благодаря его влиянию общество существует в материальном процветании, которого никогда не достигали Греция и Рим. Профанная история показывает нам немногих привилегированных, пресыщенных, можно сказать, богатством, но под ними и вокруг них мы видим только рабскую массу, прозябающую в унизительной нищете. Какая разница, говорим мы вместе с современным мудрым экономистом, г-ном Перином, профессором Лувенского университета, — какая разница в богатстве солнца между Римской империей в ее счастливейшее время и современной Европой! Какая разница в продуктах, в многообразии и быстроте общения, в дешевизне транспортировки и в масштабах отношений, которые сегодня охватывают весь мир!

Какая разница, опять же, в финансовых ресурсах государств, в их армиях, в их материальной части. Какая разница и какое превосходство на стороне современных наций, не только в том, что составляет их индивидуальное счастье, но и в том, что составляет материальную мощь наций и их истинную силу. Какое превосходство, особенно в массе богатства, предназначенного для потребления народом. Время, начиная с XIII века, катилось в полной мощи христианской цивилизации и засвидетельствовало период процветания, которому не было равных в истории. Это факты. Но наука не останавливается на фактах. Ее миссия — исследовать трудом, секрет и славную тяготу которого знает только она, причину, а также цель вещей.

Наука — это знание объектов наблюдения, изучаемых через их причины: cognitio rerum per causas. Мы просим ее, следовательно, объяснить причину чудесной силы, которую мы только что доказали в христианстве; и чтобы не расширять наши исследования, мы удовлетворимся тем, что будем искать вместе с ней, как материальное процветание и богатство наций происходят от религии, которая проповедует доктрину отречения.

Причина процветания поистине христианских наций, как нам кажется, очевидна. Мы находим, что они в целом практикуют добродетели, апостолом и распространителем которых является христианство. Экономисты скажут вам: без капитала, то есть без расходов с целью воспроизводства, не может быть социального богатства. Но совместимы ли эти расходы с пороком, которому никогда не хватает для удовлетворения своих грубых аппетитов?

Добродетель, таким образом, является источником социального благополучия, и только в ней — лекарство от пауперизма. «Если вы не дадите народу добродетель, единственную серьезную гарантию текущих расходов и будущего капитала, вы никогда не сможете полностью защитить его от нашествия нищеты. Тщетно вы можете накапливать благополучие и достаток вокруг домашнего очага; тщетно создавать и увеличивать капитал из растущего богатства, если вы не накапливаете капитал, сохраняющий все остальные, — капитал добродетели». Мы счастливы процитировать эти прекрасные слова, всего несколько дней назад прозвучавшие с кафедры Нотр-Дам.

Только что мы произнесли слово «отречение». Что ж, необходимо, чтобы все поняли, что христианское самоотречение — это распределяющая сила, результаты которой неисчислимы. Оно возвышает бедняка над унынием и сохраняет для него энергию, с которой он уменьшает лишения своей семьи. К нему оно приходит, чтобы разрушить индивидуальность, которая поглощает богатство богатых. К нему оно ведет благотворный поток фортуны, который течет от тех, у кого есть, к тем, у кого нет. К нему, наконец, оно приносит богатство во всех отношениях, поскольку под его мягким влиянием каждый извлекает выгоду из его тысячи жертв, хотя сам он индивидуально может не принести ни одной. Позвольте нам заимствовать несколько строк из прекрасной книги г-на Перена «О богатстве в христианских обществах»:

«Проследите ход веков, — сказал этот мудрый экономист, — и вы всегда обнаружите, что христианство совершает через добродетель самоотречения работу каждой эпохи, подталкивая человечество к прогрессу и даже спасая его от опасностей успеха. Пробегитесь по обществу сегодняшнего дня, и на каждой ступени цивилизации, которую представляет нам современный мир, в одной и той же картине и одним взглядом, и в разнообразных фазах, которые пронизывают наши различные общества, вы обнаружите, что христианство соразмеряет свое действие с обстоятельствами; вы обнаружите, что оно стремится внушить всем странам и расам спасительный импульс к прогрессу силой самоотречения, в то время как оно всегда остается тем же самым в принципе, и всегда бесконечно разнообразно в своих применениях и плодотворно в своих эффектах».

Самоотречение! Да, именно оно дает христианским душам ту святую любовь к труду, которая является продуктивным элементом социального богатства. Пожертвовать своим покоем ради Бога, сгибаясь под ярмом тяжелого труда, — вот радость ученика Писания. Он желает такой радости, он любит ее, и именно чтобы обрести ее, дети Святого Бенедикта сеяли ее семена в необработанных пустынях старой Европы или под убийственным солнцем Африки.

Во времена своего упадка и разложения Рим, говорят, был одновременно ленивым и раболепным. Но даже в дни своего величия можем ли мы поверить, что труд представал перед глазами римского народа преображенным тем ореолом, который придает ему несравненную красоту, столь великую, что любишь его любовью, которая могла бы показаться безумием, если бы не была высшей мудростью? Такое чувство может родиться только с доктриной отречения и мыслью о Спасителе. «Чтобы восстановить труд и положение рабочего, было необходимо, чтобы Христос, сделав себя рабочим, держал своими собственными королевскими и божественными руками в мастерской Назарета топор и инструменты плотника».

Эти слова, которые мы заимствуем из курса политической экономии, прочитанного с таким красноречием на факультете права в Кане г-ном Александром Карелем, заканчивают пример того, как труд и, как следствие, богатство общества так многим обязаны христианству.

Пределы статьи не позволяют нам развивать далее идеи, необходимые для понимания всей ее силы и истины. Мы можем только резюмировать их, сказав:

Заниматься социальными и политическими исследованиями — значит следовать импульсу, который наш век придает интеллекту. Найти условия, необходимые для благополучия общества, частью которого мы являемся, было бы с точки зрения современных стремлений одной из прекраснейших побед, которую могло бы одержать общественное мнение, одним из величайших удовлетворений, которое может получить сердце. Что ж! пусть наши глаза наконец откроются. Давайте научимся видеть, что, не пренебрегая второстепенными средствами, необходимо для достижения желаемой цели христианизировать народ.

Христианство с его добродетелями, его доктриной самоотречения, его трудом, преображенным свободой и любовью, — вот агент, и единственный, способный произвести процветание, которым мы хотели бы наделить нации. Давайте поймем эти вещи, и мы будем успешно маршировать к завоеванию социального счастья. Но мы сделаем еще лучше. Проникая в гармоничную связь, которая объединяет следствия с причинами, мы попросим у него секрет сверхчеловеческой силы, которая исходит от него через подчинение Писанию; и вскоре мы сможем снова повторить убеждение Лакордера: «Христианство — это средство ведения общества к его совершенству, принимая человека со всеми его слабостями и общественный порядок с его даже условием. Общество необходимо; следовательно, христианская религия божественна».

Из The Lamp. Видимая речь.

Г-н Александр Мелвилл Белл недавно представил вниманию Общества искусств свою весьма примечательную систему видимой речи, или универсального языка, которая (как говорит Chamber's Journal) призвана устранить абсурд, порочащий все обычные алфавиты и языки. Этот абсурд заключается в полном отсутствии соответствия между внешним видом буквы или слова и звуком, который они призваны передать; между видимой формой символа и звуком и значением символизируемого предмета; между (например) формой буквы С и значением этой буквы в алфавитах, которые ее содержат. Это старая трудность — насколько старая, мы не знаем; но чтобы понять предложенное средство, необходимо иметь ясное представление о дефекте, к которому это средство должно быть применено.

Устная речь, насколько нам известно, могла возникнуть из попытки имитировать органами голоса различные звуки, которые представляет живая и неживая природа. Человек мог таким образом вызывать в сознании окружающих те представления об отсутствующих объектах и прошлых действиях, с которыми связаны звуки. Выражение абстрактных качеств теми же средствами было бы более поздней целью и более трудной для достижения. Когда приходилось обращаться к глазу, а не к уху, или делать знаки видимыми, а не слышимыми, система иероглифов напрашивалась сама собой: путем нанесения на табличку или бумагу, кусок земли или гладкую поверхность песка грубого изображения задуманного объекта. Однако, когда мы выходим за рамки этих предварительных этапов, трудность быстро возрастает. Не существует видимого изображения, с помощью которого мы могли бы передать значение таких чувств, как по-английски virtue, justice, fear и тому подобных, кроме как с помощью столь сложной композиции, что для ее создания потребовался бы художник; также нельзя было бы создать слышимый символ для каждого из этих чувств. Потребовался бы Макс Мюллер, чтобы проследить, как постепенно возникло нынешнее усложнение. Что усложнение существует, любой может увидеть в одно мгновение. Что есть в форме пяти букв, образующих слово table, в этих конкретных комбинациях кривых и прямых линий, чтобы обозначить либо звук слова, либо движения рта и других голосовых органов, которые производят его произнесение? Ровным счетом ничего. Любая другая комбинация прямых и кривых линий могла бы стать привычной при обычном использовании и быть подставлена вместо нашего простого английского слова, с таким же малым вниманием к какой-либо аналогии между видимым символом и звуком символизируемого предмета.

Было предпринято множество попыток разработать некое подобие алфавита, в котором формы букв должны были бы каким-то образом зависеть от движений голосовых органов — не быть их точными изображениями, а представлять собой аналогии, более или менее полные. Не углубляясь в более ранние труды, мы можем привести работы профессора Уиллиса. Почти сорок лет назад он показал, что обычные гласные звуки — a, e, i, o, u — производятся по регулярным акустическим принципам; что «различные гласные звуки могут быть произведены искусственно, направляя поток воздуха на язычок в трубке; и что по мере удлинения или укорочения трубки гласные производятся последовательно» — не в привычном нам порядке, а в порядке i, e, a, o, u (и с континентальными звуками, i как ee, e как ay, a как ah, u как oo). Восемьдесят или девяносто лет назад г-н Кратценштейн сконструировал аппарат для имитации различных гласных звуков. Он приспособил вибрирующий язычок к набору трубок особой формы. Вскоре после этого г-ну Кемпелену удалось произвести гласные звуки, приспособив язычок к дну воронкообразной полости и поместив руку в различные положения внутри воронки. Он также сконструировал полый овальный ящик, разделенный на две части, прикрепленные шарниром так, чтобы напоминать челюсти; открывая и закрывая челюсти, он производил различные гласные звуки; а используя челюсти разной формы, он производил несовершенные имитации согласных звуков l, m и p. Сконструировав имитационный рот из колоколообразного куска каучука, имитационные ноздри из двух оловянных трубок и имитационные легкие в форме прямоугольного ветрового ящика, он произвел с большей или меньшей полнотой привычные звуки n, d, g, k, s, j, v, t и r. Комбинируя их, он произвел слова opera, astronomy и т. д., и предложения Vous etes mon ami — Je vous aime de tout mon coeur. Внося различные изменения в подобный аппарат, профессор Уиллис развил много примечательных фактов относительно того, как ветер проходит через голосовые органы во время устной речи.

Полезной работой было бы, однако, не имитировать голосовые звуки с помощью механизма, а записывать их так, чтобы они давали больше информации об их способе производства, чем дает наш нынешний алфавит. Таков был смысл фонетической системы, которая имела период большой активности от десяти до двадцати лет назад, но с тех пор пришла в сравнительное забвение. Г-н Эллис и г-да Питман опубликовали огромное количество работ, либо напечатанных на самом фонетическом языке, либо предназначенных для развития его принципов. Библейские истории, Новый Завет, Нагорная проповедь, «Путь паломника», «Потерянный рай», «Макбет», «Буря» — все было напечатано в новой форме; и существовало множество работ под такими названиями, как «Фонетические или фонографические алфавиты». Альманахи, журналы, сборники, сборники гимнов, записные книжки, буквари, учебники и тому подобное. Намерение состояло не столько в том, чтобы ввести новые формы букв, сколько в новых подборках существующих букв для передачи правильных звуков слов. Была неудачная публикация, Fonetik Nuz, которая принесла больше вреда, чем пользы системе, поскольку она стала мишенью для смеха и насмешек — более грозных противников, чем логический аргумент.

Г-н Белл предполагает нечто большее. Он известен в Эдинбурге уже двадцать лет в связи с многочисленными работами, касающимися чтения, правописания, артикуляции, орфоэпии, элокуции, языка страстей, отношений между буквами и звуками, логограмм для стенографии и тому подобного. Как писатель и преподаватель по этим предметам, он, как и многие другие, чувствовал, насколько полезно было бы иметь систему букв универсального применения; букв, которые, будучи изученными в связи с любым одним языком, могли бы вокализироваться с единообразием в любом другом. Существует два препятствия на пути к достижению этой цели: во-первых, ассоциация между существующими буквами и звуками является чисто произвольной; и во-вторых, международное единообразие ассоциации непрактично, поскольку звуки разных языков и их взаимные отношения до сих пор не были установлены с точностью или полнотой.

Г-н Белл, как он говорит нам, чувствуя, что все попытки сопоставления существующих алфавитов не дали элементов полного алфавита, попробовал новое направление. Вместо того чтобы обращаться к языкам для обнаружения элементов речи, он обратился к самому аппарату речи, стремясь классифицировать все движения языка, зубов, губ, неба и т. д., участвующие в произнесении голосовых звуков. Этим средством он надеялся получить из физиологической основы речи органическую шкалу звуков, которая включала бы все разновидности, известные и неизвестные. Чтобы перенести эти звуки на бумагу в форме видимых символов, был необходим новый алфавит. Принять буквы из римского, греческого или других алфавитов, построенных без общего принципа символизации, означало бы внести сложность и путаницу и создать конфликт между старыми и новыми ассоциациями. Поэтому он отбросил старые буквы и алфавиты всякого рода. Он поставил перед собой задачу изобрести новую схему символов, каждый из которых составлял бы определенную часть полного дизайна; настолько, что если бы план алфавита был сообщен с помощью диаграмм, каждая буква учила бы своему собственному звуку, выражая глазу читателя точное положение звука в физиологическом контуре. Если бы эта цель была достигнута, не только существовал бы универсальный алфавит; существовала бы схема букв, представляющих звуки, а не, как обычные алфавиты, ассоциирующихся со звуками только по произвольным условностям.

Г-н Белл считает, что он достиг этого результата, и его выступления перед Этнологическим обществом, Колледжем преподавателей и Обществом искусств имели своей целью представление различных фаз системы. Пригодность термина «видимая речь», настаивает он, может быть показана по аналогии с художником, который, желая изобразить смеющееся лицо, рисует линии лица, видимые под влиянием веселья; он изображает, по сути, видимый смех. Каждая страсть и чувство, эмоция и переживание имеют такой вид лицевого письма; и представление о нем можно было бы выразить на бумаге рисунком мышечного расположения лица, так что все люди, видящие символы, имели бы общее знание их значения. При формировании любого звука мы приводим части рта в определенные четкие положения; и звук является необходимым результатом того, что мы придаем рту такую форму. Если бы, следовательно, мы могли представить различные положения рта, мы имели бы в этих символах представление звуков, которые не могут не возникнуть в результате придания рту положений, символизируемых ими. Теперь г-н Белл утверждает, что применил эту систему символизации к любому возможному расположению рта: он утверждает, что, независимо от вашего языка и говорите ли вы на изысканном или деревенском диалекте, он может показать в формах своих новых букв точные звуки, которые вы используете. Если это так, китаец может читать по-английски, или англичанин по-китайски, без каких-либо трудностей или неопределенности, после того как он научился формировать свой рот в соответствии с указаниями, данными ему буквами. Почти все существующие алфавиты содержат следы подобной связи между буквами и звуками — связи, которая почти исчезла во время изменений, которые постепенно претерпевали алфавитные знаки. Г-н Белл привел следующий анекдот, иллюстрирующий эту связь: «Незадолго до того, как я покинул Эдинбург, в начале прошлого года, пожилая леди посетила меня в сопровождении двух молодых леди, которые собирались в Индию в качестве миссионеров. Пожилая леди более двадцати лет занималась миссионерской работой, и она говорила на языке округа как местная жительница. Тем не менее, она не могла научить английских девушек произносить некоторые из специфических звуков, которые она приобрела по привычке. Они некоторое время находились под ее руководством, но не могли уловить сноровку определенных характерных элементов. Услышав о "Видимой речи", леди позвонила, чтобы попросить моей помощи. Я ничего не знаю о языке, который она произносила передо мной. Некоторые звуки я никогда не слышал в лингвистических комбинациях, хотя, конечно, знаком с ними теоретически. Я видел молодых леди в течение получаса, но этого оказалось достаточно, чтобы дать им способность произносить трудные звуки, которые, пока они точно не знали, что делать, они не могли артикулировать. Как ни странно, с тех пор как я стал жить в Лондоне, я слышал, как священник и бывший миссионер, говоря об этих самых девушках, отмечал большой успех, с которым они произносили язык каннара до того, как покинули эту страну; и говорящий ничего не знал об их предыдущей трудности или о том, как она была преодолена».

Система анализирует все звуки в соответствии со способом, которым они производятся. Количество звуков, различаемых в различных языках, составляет в несколько раз больше количества букв в английском алфавите; и даже в английском, хотя существует только двадцать шесть букв, существует по крайней мере сорок различных звуков. Церковное миссионерское общество использует почти двести различных букв или символов в своих различных печатных книгах; и список даже тогда является неполным в отношении многих языков.

Г-н Белл находит тридцать символов достаточными для обозначения всех двухсот разновидностей гласных и согласных звуков. Что это за символы, мы не знаем (по причине, которая будет объяснена в ближайшее время), но он заявляет, что, хотя каждый элементарный звук имеет свой собственный единый тип для выражения его в печати, ему требуется только тридцать фактических типов, чтобы выразить их, как они используются в языке. Каждый символ имеет название, которое не включает звук буквы, а просто описывает ее форму. Учащемуся, таким образом, сначала нужно только распознавать картинки. Но название символа также выражает расположение рта, которое производит звук; так что, когда символ называется, органическое формирование его звука называется в то же время. Чтобы тридцать символов могли обозначать двести звуков, г-н Белл принял определенные способы классификации. Все гласные получают общий родовой символ, все согласные — другой; вокальность и шепот имеют свои соответствующие символы; так же как вдох, задержка и выдох; так же как касание и вибрация различных голосовых органов; так же как губы, небо, глотка, гортань и различные части языка; так же как дыхание звуков через ноздри или через почти сомкнутые зубы. Всего существует тридцать таких родовых значений, и они комбинируются для составления букв, причем каждая часть каждой буквы имеет значение. Тридцать символов не обязательно должны быть представлены механически ровно тридцатью типами; они могут быть воплощены в большем или меньшем количестве, в зависимости от вкуса или удобства; те из символов, которые вместе представляют простые элементы речи, должным образом комбинируются в единые типы. «Высочайшие возможные преимущества системы», — говорят нам, — «были бы обеспечены расширением количества типов примерно до шестидесяти. В настоящее время я и мои сыновья — пока единственные эксперты в использовании видимой речи — пишем алфавит в форме, которая была бы отлита на сорока-пятидесяти типах, что лишь немногим больше количества в обычном английском шрифте, включая дифтонги и акцентированные буквы. Это количество не требует превышения для печати с типографской простотой мириад диалектов всех наций».

Г-н Белл указал на перспективную полезность своей системы в телеграфной связи. Символы речи могут во всех своих разновидностях передаваться по телеграфу через любую страну без необходимости знания принятого языка со стороны сигналиста. Ему нужно было бы только различать формы букв; он может быть совершенно невежественным в отношении значения хотя бы одной буквы, и все же может передать телеграмму так, чтобы она была понятна лицу, которому она фактически адресована. Известно, что телеграммы из Индии сейчас доходят до Лондона в печально искаженном и непонятном состоянии из-за того, что они проходят через руки турецких и персидских агентов, которые не знают английского алфавита; зло, которое, как утверждается, было бы устранено принятием новой системы.

Способ, которым г-н Белл проиллюстрировал свой метод, был любопытным и интересным. Его сын произносил огромное разнообразие звуков — шепотные согласные, вокальные согласные, гласные, дифтонги, носовые гласные, междометия, нечленораздельные звуки, звуки животных, механические звуки — все из которых восприимчивы к представлению в печатных или письменных символах. Затем, когда сын вышел из комнаты, несколько джентльменов вышли вперед и повторили короткие предложения г-ну Беллу, некоторые на арабском, некоторые на персидском, некоторые на бенгальском, некоторые на негритянском патуа, некоторые на гэльском, некоторые на шотландском, некоторые на норфолкском диалекте; г-н Белл записал звуки, как он их слышал, не зная, за исключением одного или двух случаев, смысла слов. Сын был вызван, и, внимательно посмотрев на запись, повторил предложения с точностью звука и интонации, которая, казалось, поразила тех, кто был наиболее способен судить, как весьма примечательная.

В нынешнем состоянии предмета есть нечто немного дразнящее. Мы знаем, что существует система символов, но мы не знаем самих символов. Г-н Белл заявляет, что, помимо членов его собственной семьи, только три человека были ознакомлены с символами и деталями их формирования — а именно сэр Дэвид Брюстер, профессор де Морган и г-н Эллис. Он не намеревался и не намерен закреплять свою систему за собой каким-либо патентом или авторским правом; и все же, если бы он сделал ее полностью публичной сразу, он потерял бы любой законный контроль над ней, на который он по праву имеет право. Он представил свой план определенным правительственным ведомствам, но обнаружил, что «ничье дело» — браться за предмет, который не включен ни в какую определенную сферу обязанностей. Затем он попытался заинтересовать научные общества в этом вопросе настолько, чтобы побудить их настаивать на испытании его плана правительством. Он говорит: «Я готов отказаться от своих частных прав на изобретение pro bono publico при простом условии, что расходы по внедрению системы могут быть взяты на себя за государственный счет». Учителя должны быть, потому что «публикация теории системы и схемы символов должна обязательно дополняться устным обучением шкалам звука, чтобы изобретение могло применяться с единообразием». Чтение доклада вызвало некоторую дискуссию в Обществе искусств, не относительно ценности и достоинства самой системы, а относительно того, что общество может сделать в этом вопросе. Одно из правил общества гласит, что никакое новое изобретение не должно выдвигаться без полного объяснения modus operandi, а также ведущих принципов; и в этом случае возражение заключалось в том, что изобретатель отказался сделать публичным, если только не по какому-либо правительственному соглашению, фактический секрет своего метода. Г-н Белл ответил, что если бы он даже написал предложение на глазах у аудитории, это добавило бы очень мало к их реальному знанию предмета; но он, кроме того, сказал, что готов объяснить детали системы любому комитету, который совет общества или любой другой научный орган может назначить. Нам кажется, что ни г-н Белл, ни общество не заслуживают порицания в этом вопросе. Он имеет право назвать условия, на которых он сделает свою систему публичной; в то время как они имеют право устанавливать правила для управления своими собственными процедурами. Результаты, фактически произведенные, поразили аудиторов в целом удивлением; и не может быть сомнений, что система так или иначе, во всяком случае, проложит себе путь к общественному вниманию.

Сравнительная смертность великих столиц.

Наша недавняя тревога по поводу появления и прогресса холеры в Лондоне, возможно, привлекла внимание многих, кто раньше привык проходить мимо них с безразличием, к тем колонкам в газетах, в которых время от времени записываются отчеты Генерального регистратора о состоянии общественного здоровья. Но мы, возможно, еще недостаточно осознаем важность и интерес содержащейся там статистики, не более чем ценность коротких и, на первый взгляд, довольно непонятных таблиц, которые воплощают день за днем метеорологические явления, собранные в Лондоне из столь многих различных точек на нашем собственном побережье и побережьях соседних стран. Эти последние статистические данные имеют интерес, который еще не принадлежит тем, что относятся к общественному здоровью, в том, что они охватывают отчеты из столь многих отдельных мест, которые можно сравнивать друг с другом. Мы, конечно, публикуем только нашу собственную статистику здоровья, болезней, рождений и смертей; и мы еще не увидели пути к информации, которую можно было бы собрать путем сравнения нашего собственного состояния в этих отношениях с состоянием других при схожих обстоятельствах. Интерес и ценность такого сравнения достаточно очевидны; и некоторые результаты, которых можно было бы ожидать от него, если бы оно было сделано систематически и научно, можно угадать при прочтении тонкого тома менее чем в двести страниц, недавно опубликованного в Париже г-ном Ваше, который на первый взгляд может показаться не обещающим очень многого, кроме как профессиональным читателям, но из которого мы возьмем на себя смелость извлечь несколько фактов, которые, безусловно, кажутся достойными внимания более широкой публики.