«Католический мир, том 5 (апрель–сентябрь 1867 г.)»

Если бы мы никогда не слышали об индейских городах Центральной Америки, которые племена, как предполагается, покинули шесть или семьсот лет назад, когда были предупреждены своими жрецами о приходе испанцев, мы могли бы быть склонны отвергнуть отчет М. Перрена как не менее сказочный, чем путешествия барона Мюнхгаузена. Но когда мы следуем по стопам капитана Дель Рио и капитана Дю Пэ, и еще больше по стопам мистера Стивенса в Чьяпасе и Юкатане; когда мы видим, как они прокладывают себе путь через густые леса в Гондурасе с огнем и топором и доходят до стены длиной шестьсот футов и высотой от шестидесяти до девяноста, образующей одну сторону продолговатого ограждения, называемого Храмом, в то время как остальные три стороны образованы чередой пирамид и террасных стен, которые измеряются от тридцати до ста сорока футов в высоту, нас нелегко оттолкнуть любым отчетом о древних городах только потому, что измерения в нем очень высоки. Была фаза в истории цивилизации, когда полуварварские народы, не знавшие использования железа, находили удовольствие в строительстве долговечных памятников и компенсировали красоту деталей огромными пропорциями, а письмо и иероглифы — живописью. М. Перрен может быть виновен в большом преувеличении, но мы не должны обвинять его в этом слишком поспешно. Современные исследования более чем подтвердили все, что испанцы смутно сообщали о городах Запада, где огромные искусственные курганы увенчаны величественными дворцами, а бесстрашное трудолюбие прежних рас доказывается тем обеспечением, которое они создали для водоснабжения в сухой и жаждущей земле — огромными резервуарами для воды, которые были вырыты и, как оказалось, вымощены и облицованы камнем — ямами вокруг прудов, предназначенными для обеспечения запасов воды, когда верхний бассейн был пуст в разгар лета — колодцами, скрытыми глубоко в скале и доступными для терпеливых водоносов по тропам, прорубленным в горе на глубину 450 футов и ведущим их на эту глубину по извилинам длиной 1400 футов — длинными лестницами, сделанными из грубых круглых кусков дерева и связанных ивняком, по которым индейцы носили и до сих пор носят на своих спинах из этих глубоких источников воду, необходимую для потребления 7000 человек или более, в зависимости от размера деревень, в течение четырех месяцев года — и подземными камерами, которые индейцы древности, вероятно, использовали как амбары для кукурузы и которые были сделаны, подобно остроумным цистернам, о которых только что говорилось, рабами, послушными более умным хозяевам. Эти и подобные открытия в Америке добавляют оттенок вероятности описанию, которое М. Перрен дал Анкор-Виату в Азии. В то же время мы бы предпочли, чтобы он не забыл свою фотографическую машину.

«Я стремился, — говорит он, — подняться к храму, который казался достаточно совершенным. Там было одиннадцать лестниц, каждая из не знаю скольких ступеней, чтобы добраться только до первых пяти перистилей! Я начал восхождение в половине седьмого утра, и к половине восьмого едва смог осмотреть два или три нижних помещения. Я был вынужден сократить свое пребывание, опасаясь, что мне придется спускаться по лестницам, пока солнце еще в зените. Все стены изваяны и украшены. Первое впечатление, которое произвели на меня руины, было оцепенение. И все же я не тот человек, чтобы вскрикивать от изумления по пустякам. На следующий день я поднялся по винтовой лестнице на вершину огромной башни, расположенной на возвышенности, откуда мне открылся прекрасный вид на окружающие остатки строений. В низинах и местах, куда невозможно проникнуть, находятся дворцы колоссальной высоты и величия. У меня был превосходный театральный бинокль, и я мог рассмотреть детали. Несметное множество архитектурных сокровищ предстало передо мной, простираясь до самой границы Камбоджи, что в десяти или двенадцати лье отсюда! Только представьте, что стало бы с Парижем, если бы он превратился в руины. Кучи камней и тесаных блоков, разбросанных на площади не более двух-трех лье в диаметре. Здесь же на земле и под землей мрамора, уже обтесанного, хватит, чтобы построить на манер гигантов все города во вселенной!»

Это поистине кульминация; и нужно остановиться и перевести дух, прежде чем следовать за г-ном Перреном дальше вверх по его винтовым лестницам. Можем ли мы доверять тому, кто столь щедр на слова и образы? У него, очевидно, полное пренебрежение к тонким различиям и обычным мерам времени и пространства. Мрамора в Анкор-Ват достаточно, чтобы построить все города в мире? C'est un peu fort, г-н Перрен. Но давайте выслушаем его до конца. Мы можем поверить во многое относительно городов, раскопанных или все еще находящихся под землей, ибо видели несколько таких своими глазами; но у самой доверчивости есть свои пределы. «Я видел, — продолжает г-н Перрен, — ногу статуи, большой палец которой в длину одиннадцать раз превышал мое охотничье ружье. Она из мрамора, как и остальная часть фигуры; здесь не используются другие камни для строительства, за исключением цветных, которые применяются в качестве бордюров или для глаз статуй. Там есть пьедесталы с лестничными маршами, венчающие изображения которых исчезли, высотой и размером с церковь Сен-Жермен-л'Осерруа. Представьте восьмиугольные пирамиды, обрезанные на половине их надлежащей высоты — все из мрамора, заметьте. Кто, черт возьми, воздвиг все это? Если это была какая-то знаменитая династия, она не может быть очень довольна забвением, в которое она впала, несмотря на свои роскошные памятники. Что такое руины Паленке или даже Фив с их сотней ворот, или Вавилона, по сравнению с этим неизвестным городом без истории и без имени?»

Теперь, отложив в сторону Фивы и Вавилон, возможно, стоит сравнить то, что мы действительно знаем о Паленке, с необычным рассказом генерала об Анкор-Вате. Прошло более ста лет с тех пор, как испанцы впервые услышали о нем от индейцев, и сообщения о его размерах разнятся сейчас так же сильно, как и тогда. Туземцы говорят, что руины занимают площадь в шестьдесят миль; Дю Пэ и Дель Рио — семь лье; а Вальдек — около трех миль. Но хотя путешественники не согласны относительно их размеров, они совершенно единодушны в отношении самих остатков. Все признают, что они «уникальны, необычайны и печально прекрасны». Самое большое здание находится на насыпном холме высотой сорок футов, возведенном руками человека, изначально облицованном камнями и имеющем размеры 310 на 260 футов в основании. Оно богато украшено росписями в стиле, свойственном древним городам Мексики; коридоры роскошны, лестничные марши широки, а фигуры гигантских пропорций, грубы и выражают страдание. Однако самая высокая статуя, которая была обнаружена, имеет высоту всего десять футов шесть дюймов, из чего следует, что каменные фигуры мексиканских индейцев были карликовыми по сравнению с огромными героями и идолами Востока. Г-на Перрена спрашивали о существовании религиозных памятников на восточном полуострове Индии, и ответы, которые он дал, таковы: «Здесь встречаются священные камни. Некоторые из них — это просто скалы, которые в тот или иной период были достаточно мягкими, чтобы очень четко запечатлеть следы ног людей и животных. Из них наиболее почитаемым является след в буддийском монастыре Пхрабат. Огромное количество паломников посещает его ежегодно. Другие — это огромные монолиты, установленные на грубо отесанных цоколях. Если когда-либо и были какие-либо надписи, они стерлись. Я также видел здесь ворота или триумфальные арки, построенные из огромных камней, положенных один на другой. Какие гиганты или какие машины перемещали эти огромные блоки? Они стоят в одиночестве. Ни следа какого-либо здания рядом с ними. Иногда даже карьеров не найти в радиусе большого расстояния. Я видел два таких памятника, о которых сейчас говорю, среди стиенгов, когда проводил против них военную экспедицию. Они стояли посреди болотистых и почти непроходимых лесов и, безусловно, никогда ранее не были увидены ни одним европейцем. Некоторые из народа лаосцев говорили мне об этих остатках, но я чуть было не пропустил их. Трудности на пути к ним были столь велики, что поначалу я не думал, что они стоят затраченных усилий. Но они с лихвой вознаградили меня. Я осмотрел их самым тщательным образом с помощью мощного стекла. Похоже, на них не было никаких надписей. Даже пышная тропическая растительность не смогла их разъединить. Какие корни могли разорвать эти камни, положенные один на другой без цемента, и поднять столь тяжелый вес? Боковые опоры были, я полагаю, такой же высоты, какой длины был верхний камень, положенный поперек. Почва, очевидно, поднята энергичным ростом, который характеризует растительность этих лесов. Эти остатки должны покоиться на монолитных цоколях, на скале или на гигантских фундаментах; ибо почва на поверхности настолько мягкая и влажная, что можно легко вонзить трость в нее до самой рукоятки».

Когда г-н Перрен спрашивал туземцев, кто воздвиг эти памятники, они отвечали: «гаи»; и под «гаи» они подразумевали неких варварских белых людей, которые пришли из страны вечных снегов, которые были ростом с трех сиамцев и чьи пальцы на руках и ногах, хотя и были членистыми, не отделялись друг от друга. Они ездили на лошадях вдвое больше тех, что видят сейчас, но кости которых часто находят в земле. Нечестивыми людьми были эти гаи; они охотились на слонов и пировали их мясом; они приносили кровавые жертвы своим богам. Китайские купцы сообщили генералу, что памятники такого же огромного описания встречаются на севере и западе Китая и что тамошние люди называют их «камнями гигантов». Путешественник в Центральной Америке, как мы знаем, иногда поражается, обнаруживая чудовищные блоки, явно обтесанные руками людей, но находящиеся за сотни лье от любых известняковых пластов. Люди в округе, сведущие в других делах, оказываются в тупике, когда их спрашивают об их мнении относительно них. Одни скажут вам, что природа почвы изменилась по сравнению с тем, что было до завоевания, другие — что инки имели средства транспортировки, неизвестные нам. Вероятно, под поверхностью саванн есть гранитные карьеры; но как индейцы могли добывать камень без пороха или машин — это проблема, которую мы не в состоянии решить.

Важные открытия не всегда совершаются учеными и проницательными людьми. Самые ранние сообщения о чем-то новом и удивительном, скорее всего, будут преувеличены; но они не становятся от этого менее ценными. Само их преувеличение может стимулировать исследования и, таким образом, быть скорее преимуществом, чем наоборот, на начальном этапе. Это был бедный тунгусский рыбак, который обнаружил самый совершенный экземпляр мамонта недалеко от устья реки Лены почти семьдесят лет назад, и его продажа бивней этого существа за пятьдесят рублей привела к точному знанию о строении и повадках монстра, а также к значительному расширению торговли слоновой костью, полученной из бивней мамонтов. Свидетельство генерала Перрена кажется нам вполне заслуживающим внимания, несмотря на то, что оно местами сильно приукрашено. В целом оно может быть далеко от реальности и может привести к решению вопросов, имеющих значение для восточной истории.

Оригинал. О водружении Креста.

Сажай глубже: дерево непременно вырастет, И раскинет свои ветви далеко и широко; Ни одно дерево никогда не давало таких плодов, И ни одно не могло столько скрыть под своей тенью.

Разное.

Библиотека собора в Кельне. — В 1794 году, когда французская революционная армия продвигалась к Рейну, ценная библиотека, принадлежавшая Кельнскому собору, была вывезена для сохранности в Дармштадт. Среди ее сокровищ — сто девяносто томов, преимущественно рукописных. Тщательный каталог их был составлен еще в 1752 году Гарцхаймом, ученым иезуитом, под названием «Исторический и критический каталог рукописей библиотеки Митрополичьей церкви Кельна». Эта ценная коллекция восходит к эпохе Карла Великого. Она была начата Хильдебольдом, архиепископом Кельнским и архиканцлером этого монарха, в 783 году. Она была значительно увеличена дарами Папы Льва III императору Карлу в 804 году. Архиепископы Герибертус, Эвергерус, Ханно и их преемники пополняли коллекцию покупкой редких рукописей и копий древних пергаментов. В 1568 году Хильторп в предисловии к своему труду «О божественных службах», посвященному архиепископу Валентину, не раз упоминает об этой редкой коллекции. Мы могли бы процитировать многих других авторов для подтверждения подлинности рукописей. Якоб Памелий в труде, опубликованном в Кельне в 1577 году под названием «Литургия Латинской церкви» (на которого ссылается Гарцхайм в своей книге «Старые кодексы Кельна»), четко указывает их дату и происхождение. Коллекция состоит из восьми частей, а именно: 1. Библии; 2. Отцы Церкви; 3. Церковное право; 4. Авторы о жертвоприношениях, таинствах, церковных службах и литургиях; 5. Истории; 6. Аскетика; 7. Схоластика; 8. Философские, риторические и грамматические авторы. Некоторые из этих рукописей богато иллюминированы, а некоторые украшены драгоценными камнями. Первый кодекс датируется девятым веком, если не раньше, на что указывают заглавные буквы, выполненные золотом. Седьмой кодекс содержит галльскую, римскую, еврейскую и греческую псалтирь в редакции Святого Иеронима — «редчайший и ценнейший кодекс». Двенадцатый кодекс, в элегантном фолио, украшенный множеством миниатюр и аннотаций восьмого века, включает четыре Евангелия. Кодекс номер сто сорок три заслуживает особого упоминания. В качестве фронтисписа там находится портрет архиепископа Эвергеруса в его епископском облачении. Он богато иллюминирован и украшен драгоценными камнями. Приведенные выше цитаты, которые мы перевели с латыни, на языке которой написан каталог, будут достаточны, чтобы дать тем из наших читателей, кто является библиофилом, некоторое представление о сокровищах, которые вскоре будут возвращены на полки библиотеки, присоединенной к Кельнскому собору. Мы можем упомянуть еще одну реституцию, которая находится на пороге осуществления. Знаменитая коллекция картин, известная как Дюссельдорфская галерея, вскоре будет возвращена Пруссии, так как переговоры для этой цели уже начались. Коллекция, включающая некоторые из лучших образцов немецкой и голландской школ, в настоящее время находится в Мюнхене. — All the Year Round.

О движениях сердца. — В недавних мемуарах доктор Сибсон описывает свои эксперименты по изучению движений сердца, которые проводились на осле под воздействием кураре и на собаках, подвергнутых воздействию хлороформа. Он обнаружил, что сокращение желудочков происходит во всех направлениях к области покоя, которая в правом желудочке соответствует передней сосочковой мышце, а в левом желудочке — положению примерно на полпути между верхушкой и основанием. Одновременно с общим сокращением желудочков происходит общее расширение обоих предсердий, легочной артерии и аорты. Общее количество крови, содержащейся в сердце и крупных сосудах, одинаково как во время систолы, так и во время диастолы. Однако во время сокращения желудочков распределение крови, уменьшаясь по направлению к области верхушки, уравновешивается за счет увеличения в области основания, поскольку предсердия и крупные сосуды расширяются не только по направлению к желудочкам, но также наружу и вверх. Во время расширения желудочков происходит обратное.

Физика метеорита. — В недавней заметке в трудах Королевского общества преподобный Сэмюэл Хотон из Тринити-колледжа в Дублине дает очень наглядный отчет о падении аэролита. Огненный шар видели двое крестьян, которые предоставили следующее письменное изложение своих наблюдений; и поскольку факты, описанные этими невежественными людьми, точно соответствуют фактам, теоретически предполагаемым, мы считаем это описание в высшей степени интересным. Оно озаглавлено «Заявление очевидцев» и гласит следующее: «Я, Джон Джонсон, из прихода Клонолти, близ Кашеля, графство Типперэри, шел через свой картофельный огород позади дома в компании Майкла Фалви и Уильяма Фурлонга 12 августа 1865 года в 7 часов вечера, когда услышал хлопок, похожий на выстрел из пушки, очень быстрый и не похожий на гром; за этим последовал жужжащий шум, который продолжался около четверти часа, когда он оказался над нашими головами, и, взглянув вверх, мы увидели объект, падающий в наклонном направлении; мы были напуганы скоростью, которая была настолько велика, что мы едва могли заметить его; но после того, как он упал, мы отправились на его поиски и нашли его на расстоянии сорока ярдов, наполовину зарывшимся в землю, где он ударился о вершину картофельной борозды. Мы некоторое время искали его (дольше, чем то время, в течение которого слышали шум). Подняв камень, мы обнаружили, что он теплый (парное молоко), но недостаточно, чтобы быть неприятным. На следующий день он был передан лорду Хавардену». — Popular Science Review.

Столкновение Земли и Луны. — Г-н Джеймс Кролл, который некоторое время назад утверждал, что из-за особого солнечного и лунного воздействия вышеупомянутое необычайное состояние в конечном итоге произойдет, только что опубликовал статью, подтверждающую истинность своего утверждения. Теории противостояли королевский астроном и профессор Уильям Томсон, которые показали, что из-за положения приливной волны Луна притягивается не точно в направлении центра тяжести Земли, а немного восточнее этого центра, и что вследствие этого она вынуждена удаляться от Земли. Ее орбита расширяется, а угловое движение уменьшается. Этот аргумент, по мнению г-на Кролла, не затрагивает его точку зрения. Условия, описанные профессором Томсоном и королевским астрономом, ни в малейшей степени не препятствуют расходованию vis viva движения Земли вокруг общего центра тяжести, хотя в определенной степени, по крайней мере, это должно препятствовать тому, чтобы это расходование уменьшало расстояние до Луны и увеличивало ее угловое движение. Но поскольку это расходование vis viva будет продолжаться в течение неопределенных веков, если нынешний порядок вещей останется неизменным, Земля и Луна, следовательно, в конечном итоге должны столкнуться. — Ibid.

[Примечание составителя: Луна удаляется от Земли примерно на 4 см в год, согласно данным лазерной локации Луны (2015).]

Санскритская библиотека. — Проф. Гольдштюкер недавно сообщил на научном собрании в Лондоне сведения, полученные им из Лахора, о существовании в этом городе обширнейшей санскритской библиотеки, находящейся во владении пандита Радхи Кишена. Из изучения каталога, который был ему прислан, он смог заявить, что эта библиотека содержит множество редких и ценных произведений, некоторые из которых до сих пор считались утраченными. Ему также были обещаны каталоги подобных коллекций санскритских рукописей в других частях Индии, о содержании которых он будет информировать Общество по мере их поступления. Прочитанный доклад был написан проф. Максом Мюллером «О гимнах Гаупаян и легенде о царе Асамате». После некоторых замечаний о надлежащем использовании санскритских рукописей в целом и о принципах критики, которыми руководствовался автор в своем издании комментария Саяны к Ригведе, он перешел к демонстрации на примере характеристик трех классов рукописей, которые он использовал, и того, как росту легенд способствовала традиционная интерпретация ведийских гимнов. Он выбрал для этой цели четыре гимна Гаупаян (Мандала X, 57-60) и легенду о царе Асамате, процитированную Саяной в их объяснение; а затем изложил последнюю в соответствии с различными формами, в которых она дошла до нас, от простого рассказа, приведенного в Тандъя-брахмане и Сарванукраме Катьяяны, до более развернутого в Сатьяянака-брахмане, Брихаддевате и Нитиманджари. Затем он дает двойной перевод рассматриваемых гимнов — один в строгом соответствии с интерпретацией Саяны, а другой в соответствии с его собственными принципами перевода — последний в качестве образца того, что он намерен дать в своем готовящемся переводе всей Ригведы. Автор завершил резюме различных моментов интереса, которые представляют эти гимны, хотя они отнюдь не являются лучшими образцами религиозной поэзии брахманов; целительные силы рук, постоянное размышление о божествах, которые управляют жизнью человека, и ясное представление о душе как отдельной от тела — о душе после смерти, отправляющейся к Яме Вайвасвате, правителю усопших, или парящей вокруг неба или земли, готовой быть призванной к новой жизни. — Ibid.

Оригинал. Новые публикации.

«Беседа о единстве среди христиан»; «Дверь милосердия Евангелия»; «Что мне сделать, чтобы стать христианином?»; «Церковь и дети»; «Голос в ночи, или Уроки из комнаты больного»; «Евангельская церковь»; «Кто такой Иисус Христос?»; Трактаты №№ 13-19; Catholic Publication Society, 145 Nassau St., New-York.

Количество трактатов, выпущенных и распространенных Обществом католических публикаций посредством прямых продаж и помощи вспомогательных обществ, настолько велико, что его благородный и ревностный проект к настоящему времени должен был стать предметом интереса для каждого католика в стране. Прошел едва ли год с тех пор, как были предприняты первые шаги по его созданию, и уже более полумиллиона трактатов было распространено по всей стране. Это распространение продолжает расти; только за февраль месяц оно составило семьдесят пять тысяч. Крупные заказы на книги и трактаты, выпущенные Обществом, постоянно поступают от преосвященных епископов, преподобного духовенства и ревностных мирян всех слоев общества.

Ободренное этими знаками всеобщего одобрения и аккредитованное высоким санкционированием нашего последнего Пленарного совета, Общество приступит к своей работе этой весной в масштабах, соразмерных с растущими требованиями, предъявляемыми к его публикациям, и величием его предприятия. Будет приобретен издательский дом, снабженный собственными шрифтами, прессами и переплетной мастерской, что позволит ему вести операции с большей быстротой и предоставлять свои публикации по самой низкой возможной цене. Немало людей выразили удивление его нынешним беспрецедентным успехом и стремятся узнать, какими средствами так много было достигнуто за столь короткое время.

Для информации читателей CATHOLIC WORLD, которые, мы уверены, все глубоко заинтересованы в этой работе, можно сказать, что хороший фонд был внесен рядом состоятельных джентльменов, главным образом в Нью-Йорке, что позволило начать работу, и который был увеличен за счет поступлений от лекций, прочитанных в епархиях Бостона, Олбани и Нью-Йорка, помощи вспомогательных обществ и продаж трактатов и книг.

Нельзя отрицать, что даже за последние пять лет наша святая религия сделала большие успехи в духовной заботе о своих собственных детях, в умножении церквей, основании семинарий для священства, большем интересе, проявленном к работе воскресных школ и религиозных ассоциаций обоих полов, а также в многочисленных обращениях, которые были совершены из различных протестантских деноминаций, и в серьезном рассмотрении притязаний Католической церкви, проявленном людьми нашей страны, многие из которых до сих пор были либо безразличны к ней, либо невежественны в отношении нее.

Общество католических публикаций, будучи по самому своему характеру готовым орудием для распространения католической истины, должно поэтому снискать самые теплые симпатии и щедрое сотрудничество каждого католика, который радуется, видя, как его святая вера распространяется повсюду и завоевывает множество душ для познания христианской истины и практики христианских добродетелей. Фактически, Общество обязано своим существованием горячо лелеемому желанию большого класса людей иметь такую организацию, которое нашло почти одновременное выражение. Письма с поддержкой и запросами постоянно поступают от почтенных епископов и духовенства, руководителей литературных и благотворительных ассоциаций, руководителей воскресных школ и от отдельных лиц из самых скромных слоев общества. Весть о предприятии проникла даже в некоторые из самых отдаленных частей света; как это видно из письма с выражением симпатии, содержащего предложение о взаимном общении, присланного Обществу ревностным священником из Бомбея, Индия, который основал издательское общество в том далеком городе.

Возможно, не будет неуместным повторить здесь статью устава, касающуюся условий членства. Она покажет любому из наших читателей, кто желает стать соучастником этой великой работы и тем самым обеспечить себе благословение от участия в «наставлении многих ко спасению», как они могут практически применить эту помощь для реализации своих благочестивых желаний.

«Любое лицо, внесшее единовременно сто долларов в казну Общества, может по запросу стать «Патроном» и имеет право ежегодно получать публикации Общества на сумму три доллара.

«Любое лицо, внесшее единовременно пятьдесят долларов, может стать пожизненным членом и имеет право ежегодно получать публикации Общества на сумму два доллара.

«Любое лицо, внесшее тридцать долларов, может стать членом на пять лет и имеет право получать публикации Общества на сумму один доллар в течение пяти лет.

«Лица, внесшие единовременно пять долларов, являются членами в течение одного года и имеют право получать публикации Общества на сумму полдоллара».

Очевидно, однако, что в то время как многие найдутся, чтобы объединиться в качестве членов Генерального общества для продолжения работы в других местах, следует формировать вспомогательные общества, которые получают все публикации по себестоимости. Именно на быстрое формирование этих вспомогательных ассоциаций должны обратить свое внимание многие ревностные друзья этой работы. Та же цель будет достигнута, если сделать это одной из задач обществ Святого Викентия де Поля, гильдий, братств, содальностей и тому подобного.

Мы видели много сообщений, в которых задавались вопросы относительно публикации иллюстрированных трактатов и книг для воскресных школ, а также создания дешевой и привлекательной газеты для воскресных школ. Общество имеет все эти цели в виду и приступит к их выполнению, как только издательский дом начнет свою работу.

Поэтому мы предлагаем, чтобы каждый, кто принимает это дело близко к сердцу, приложил личные усилия, чтобы помочь Обществу в создании издательского дома, немедленно прислав свои имена в качестве членов вместе с именами стольких других, сколько они смогут привлечь, и принял меры к основанию по крайней мере одного вспомогательного общества для распространения на местах в общине, где они проживают.

Наши люди проявили величайший интерес к распространению католической литературы и всегда готовы пойти на героические жертвы, если это необходимо, ради любого дела милосердия; и в нынешнем положении дел должно быть очевидно, что один из самых настоятельных призывов к нашему христианскому рвению и любви — это донесение наставления до тысяч тех, кто в нем нуждается и кто, как доказал опыт, принимает его с радостью. Одну маленькую мысль мы не можем не выразить, навеянную замечанием, сделанным в нашем присутствии, что для нас и наших детей, когда время покажет нам и им счастливые плоды этой поистине апостольской работы, будет самым утешительным размышлением то, что мы были среди тех, кто первыми поощрял и поддерживал ее, и желал ей «Божьей помощи», когда она начинала свою высокую и славную миссию.

L'echo De La France. Иностранное обозрение науки и литературы. Монреаль: Луи Рикар, директор.

Мы рады узнать, что канадской публикой и франкоговорящей частью нашего населения Штатов этот хорошо отредактированный эклектический журнал был встречен радушно и получил щедрую поддержку. Он ставит своей целью предоставить своим читателям избранную подборку статей, отобранных из лучших европейских журналов и обозрений, главным образом французских, и, безусловно, до сих пор выполнял свою задачу с большим мастерством. Мы бы не доверили каждому обязанность выбирать наш литературный пир из текущей литературы дня; и любому, кто хоть сколько-нибудь знаком с французской периодикой, должно быть очевидно, что потребовался бы поставщик, сам обладающий высокой интеллектуальной культурой, чтобы сделать из их страниц разумный и достойный выбор статей, подходящих для разнообразных вкусов американской литературной публики. «Echo de la France» счастливо управляется джентльменом, на суждение и вкус которого в этом вопросе мы можем уверенно положиться, если судить по уже вышедшим номерам.

Нам остается только добавить, что мы желаем ему всего наилучшего, и мы рекомендуем его особенно вниманию читателей CATHOLIC WORLD, знакомых с французским языком.

Практические советы по искусству иллюминирования. Элис Донлеви. Нью-Йорк: А. Д. Ф. Рэндольф. 1867.

Вместе с этой полезной и элегантной публикацией мы получили набор пластин, разработанных тем же автором, для иллюстрации стихотворения мисс Россетти под названием «Подумай».

Работа предназначена, как сказано в ее предисловии, для обучения тех, кто хочет изучать иллюминирование; для помощи тем, кто, начав, находит много камней преткновения на пути и нуждается в помощи в деталях искусства; для предоставления тем, кто умеет рисовать, но не может проектировать с контурами, иллюминировать и т. д. Это прекрасное искусство быстро становится среди нашей молодежи любимым развлечением, а для немалого числа — и прибыльным занятием. Тем, кто желает заняться им, будь то ради удовольствия или выгоды, мы сердечно рекомендуем этот том как рассчитанный на то, чтобы дать им много желаемой информации по предмету.

Три фазы христианской любви. Леди Герберт. Л. Кехо. 1867.

Мы получили корректурные листы этого тома, который будет представлен публике через несколько дней. Не в наших намерениях говорить о нем подробно в этом месте, мы прибережем его для более развернутого и признательного обзора, который надеемся дать в будущих страницах CATHOLIC WORLD.

Это замечательная книга; чистота и красота ее стиля подобающим образом соответствуют святым биографиям, которые выдающаяся писательница так удачно выбрала для иллюстрации трех фаз жизни и любви христианской женщины. Мы представили жизнь Святой Моники как матери; Викторин де Галар Терроб, молодой французской леди знатного происхождения, как девы; и достопочтенной Матери Девос, настоятельницы Сестер Милосердия, как монахини. Это книга, которую мы хотели бы видеть в руках каждой женщины в нашей стране; ибо, каково бы ни было ее положение в обществе или какое бы состояние жизни она ни выбрала, она найдет в ней пример высокого христианского и женского совершенства, созерцание которого должно потребовать ее почтения и, в свою очередь, возвысить и облагородить ее собственный характер.

Г-н Кехо, переиздавая превосходное английское издание Бентли, предлагает нам том равной красоты и отделки. Как публикация, он должен привлечь внимание каждого ценителя и любителя первоклассных книг.

«Лауретта и басни», составлено автором «Филиппа Хартли» и др. «Алиса, или Роза Черного леса», автором «Грейс Мортон» и др. «Три прошения», повесть о Польше, и «Тревор-холл», рождественская история. «Конрад и Гертруда: маленькие странники». Питер Ф. Каннингем, католический книготорговец, Филадельфия.

Эти четыре тома в 16-ю долю листа составляют весьма приемлемое дополнение к нашему списку католических сказок для детей. Их внешний вид делает честь издателю. Мы надеемся, что те, у кого есть способности и досуг, предоставят большее количество таких историй для библиотек воскресных школ.

Полученные книги. От Leypoldt & Holt. Нью-Йорк. «Журнал Мориса де Герена» с эссе Мэтью Арнольда и мемуарами Сент-Бёва. Под редакцией Г. С. Требютье. Перевод Эдварда Торнтона Фишера. 1 том, 12-я доля, стр. 153. Цена $1.25. «Легкое чтение на немецком по новой системе», Джордж Сторм. Пересмотрено Эдвардом А. Опеном. 1 том, 12-я доля, стр. 206. Цена $1. От П. Ф. Каннингема. Филадельфия. «Конрад и Гертруда»; «Три прошения, повесть о Польше»; «Алиса, или Роза Черного леса»; «Лауретта и басни». 4 тома «Библиотеки молодых католиков», стр. 143, 141, 124, 126. Цена 50 центов каждый. От Д. Эпплтона, Нью-Йорк. «Берлинский купец», исторический роман Л. Мюльбах. Перевод с немецкого Эмори Кофлина, д.м.н., стр. 394. Цена $2. «Берлин и Сан-Суси, или Фридрих Великий и друзья», исторический роман Л. Мюльбах. Перевод с немецкого миссис Чепмен и ее дочерей, стр. 391. Цена $2. От Дж. Дж. О'Коннора и Ко., Ньюарк. «Исключение протестантского богослужения из города Рима», преподобный Джордж Г. Доун, пастор собора Святого Патрика, Ньюарк, Нью-Джерси. Брошюры. Цена 20 центов.

The Catholic World. Том V, № 26. — Май 1867 г.

Оригинал. Старая ссора.

Те из наших читателей, кто изучал с той тщательностью, которой требует их важность, статьи о «Проблемах века», появившиеся в этом журнале, не могли не заметить, что великие вопросы, обсуждаемые ныне между католиками и некатоликами, лежат по большей части в области философии и требуют для своего решения более широкой и глубокой философии, чем та, что имеет общее хождение вне церкви. Мы также думаем, что никто не может прочитать и понять их, не обнаружив элементов или фундаментальных принципов действительно католической философии, которая, опираясь на научную истину как на свою основу, позволяет нам увидеть врожденное соответствие или гармонию разума и веры, науки и откровения, природы и благодати — принципов философии, к тому же, которая не является современным изобретением или новомодной теорией, выдвинутой для удовлетворения текущей потребности, но по существу той самой философией, которую всегда придерживались великие отцы и учители церкви и которую исповедовали в католических школах и семинариях.

И все же есть один момент, которого автор неизбежно касается и демонстрирует в той мере, в какой это необходимо для его цели, которая была скорее теологической, чем чисто философской, и который, не мешая нисколько его аргументации, уже завершенной, может допускать более специальную трактовку и дальнейшее развитие. Мы имеем в виду объективность и реальность идей. Читатель, знакомый с историей философии в средние века, сразу заметит, что вопрос о реальности идей, утверждаемый автором, затрагивает предмет старой ссоры номиналистов, концептуалистов и реалистов, спровоцированной «Прослогиумом» Святого Ансельма, архиепископа Кентерберийского, в одиннадцатом веке, поистине одного из глубочайших мыслителей, величайших теологов и изобретательных философов любой эпохи.

Святой Ансельм желал дать себе отчет в своей вере и знать и понимать причины веры в Бога. Он не сомневался в существовании Бога; он, действительно, утверждал, что Бога нельзя мыслить не существующим; он не стремился узнать аргументы, которые доказывают, что Бог есть, чтобы верить, но чтобы лучше знать и понимать то, во что он уже верил. Таким образом, он говорит: «Necque enim quero intelligere ut credam, sed credo ut intelligam. Nam et hoc credo quia nisi credidero, non intelligam». Мы верим, чтобы понимать, и мы не можем понимать, если не верим — великая истина, которую современные спекулянты не признают. Они меняют процесс и стремятся знать, чтобы верить, и утверждают, что первый шаг к знанию — это сомневаться или отрицать.

В своем «Монологиуме» Святой Ансельм доказал, что Бог есть, и определил Его атрибуты путем индукции из идей в человеческом разуме, но, по-видимому, не вполне к своему удовлетворению, или, по крайней мере, что при написании этой работы он обнаружил, или думал, что обнаружил, более краткий и убедительный метод доказательства того, что Бог есть. Он уже доказал путем психологического анализа, так, как это делали с тех пор Кузен и другие, что человеческий разум мыслит совершеннейшее бытие, больше которого нельзя помыслить. Это он сделал в своем «Монологиуме». В своем «Прослогиуме» он начинает с этой идеи, идеи ens perfectissimum, которая, по сути, является идеей Бога. «Безумец говорит в сердце своем: нет Бога»; не потому, что у него нет идеи Бога, не потому, что он не мыслит совершеннейшее бытие, больше которого нельзя помыслить, но потому, что он не понимает, что, если он мыслит его, такое бытие действительно есть. Больше и совершеннее быть in re, чем быть только in intellectu, и поэтому совершеннейшее бытие, существующее только в уме, не есть то, больше которого нельзя помыслить, ибо я могу мыслить совершеннейшее, существующее in re. Более того, если совершеннейшее бытие не существует in re, моя мысль больше и совершеннее реальности, и, следовательно, я могу возвыситься над Богом и судить Его, quod valde est absurdum.

Лейбниц где-то замечает, что этот аргумент убедителен, если мы сначала докажем, что совершеннейшее бытие возможно; но Лейбниц должен был помнить, что аргумент ab esse ad posse всегда действителен и что Бог есть одновременно и Своя собственная возможность, и реальность. Кузен принимает аргумент и говорит, что Святой Ансельм лишил Декарта славы того, что он его произвел. Но каждому философскому студенту очевидно, что обоснованность аргумента, если он обоснован, зависит от того факта, что идеи объективны и реальны, то есть зависит от тождества идеального и реального.

Росцелин, или Росцелин, не уступил этого и объявил аргумент Святого Ансельма бесполезным. Смешивая, по-видимому, идеи с универсалиями, он отрицал их реальность и утверждал, что они — лишь слова, не имеющие ничего ни в уме, ни вне его, что отвечало бы им, и таким образом основал номинализм, по существу то, что сейчас называется материализмом. Он отвергает универсалии и категории перипатетиков и признает только индивидуальные существования и слова, которые, когда не являются именами индивидуальных вещей, лишены смысла. Отсюда он отрицал весь идеальный или умопостигаемый мир и допускал только чувственные. Гоббс и Локк были номиналистами, как и автор логики Милля. Г-н Герберт Спенсер — номиналист, но его лучше описать как атомиста школы Левкиппа и Демокрита, Эпикура и Лукреция. Мы очень мало знаем о Росцелине, кроме того, что он жил в одиннадцатом веке, родился в Бретани, на родине Абеляра и Декарта, и навлек на себя за некоторые свои спекуляции относительно Троицы порицания церкви. Ни одно из его сочинений не дошло до нас, и мы знаем его доктрину только из представлений других.

Гильом де Шампо, в следующем веке, который некоторое время преподавал философию в Сен-Викторе, а впоследствии был архиепископом Парижским, является основателем в средние века того, что называется реализмом, и который насчитывает среди своих учеников Дунса Скота и Уильяма Оккама. Говорят, что он утверждал прямо противоположное доктрине Росцелина и придерживался того, что идеи, или универсалии, как тогда говорили, — это не пустые слова, а сущности, существующие a parte rei. Он утверждал, если верить Абеляру, что не только роды и виды, но и такие абстракции, как белизна, здравие, квадратность и т. д., являются реальными сущностями. Но из отрывка, процитированного из его сочинений Абеляром, из которого Абеляр делает вывод, что он изменил свою доктрину, Кузен в своей «Философии схоластики» аргументирует, что это должно было быть преувеличением и что Гильом лишь утверждал, что такие так называемые универсалии, как роды и виды, имеют сущностное существование. Это, скорее всего, факт; и вместо того, чтобы быть вынужденным изменить свою доктрину по сравнению с тем, какой она была вначале, как хвастается Абеляр, весьма вероятно, что он никогда не придерживался никакой другой доктрины. Как бы то ни было, его доктрина, как она представлена Абеляром, — это та, которую старые реалисты, как полагают, обычно поддерживали.

Абеляр следует за Гильомом де Шампо, с которым он был современником в начале своей карьеры. Смешивая, по-видимому, идеи с универсалиями, а универсалии с абстракциями, он отрицал как доктрину Росцелина, что они — лишь слова, так и доктрину Гильома де Шампо, что они — сущности или существования a parte rei, и утверждал, что они — концепции, реально существующие in mente, но не in re. Отсюда его философия называется концептуализмом. Он, по-видимому, придерживался того, что универсалии формируются умом, действующим на конкретные объекты, представленные опытом, а не, как утверждал впоследствии Кант, что они — необходимые формы рассудка. Таким образом, humanitas, человечность, формируется умом из конкретного человека, или homo. Нет человечности in re; есть только индивидуальные люди. В слове «человечность» ум выражает качества, которые он наблюдает как общие для всех людей, не обращая внимания на какого-либо конкретного человека. Идея «человечность», таким образом, — это просто абстракция или обобщение этих качеств. Абеляр, как из этого следует, делает то, что мы называем расой, свойством или качеством индивидов, что, конечно, исключает идею порождения. Нет, насколько мы можем видеть, никакой существенной разницы между концептуализмом Абеляра и номинализмом Росцелина; ибо, отрицая существование in re родов и видов и делая их только концепциями, он признает реально существующими только индивидов или частное.

Святой Фома Аквинский, выше которого нельзя назвать авторитета в философии и с выводами которого немногие, кто их понимает, будут склонны не согласиться, отличается от каждой из этих школ и утверждает, что универсалии — это концепции, существующие in mente cum fundamento in re, или концепции с основой в реальности, что верно для всех абстракций; ибо ум не может сформировать никаких концепций, кроме как из объектов, представленных опытом. Я не мог бы сформировать концепцию белизны, если бы у меня не было опыта белых вещей, или круглости, если бы я не видел ничего круглого. Я воображаю золотую гору, но только при условии, что золото и гора являются для меня объектами опыта. Это верно и согласуется с перипатетической максимой: Nihil est in intellectu, quod prius non fuerit in sensu, которую Лейбниц дополнил бы, добавив: nisi ipse intellectus, дополнение, которое, возможно, содержит в зародыше всю кантовскую философию.

Но Святой Фома, как мы увидим далее, не смешивает идеальное с универсалиями, и он не считает роды и виды просто абстракцией или обобщением качеств индивидов или частного. Роды и виды реальны, иначе не могло бы быть порождения. Но род или вид не существует отдельно от своей индивидуализации или как отдельная сущность. Нет индивидов без расы, и нет расы без индивидов. Таким образом, вся раса была индивидуализирована в Адаме, так что в его грехе согрешили все люди. Но поскольку роды и виды, единственные реальные универсалии, не существуют отдельно от своих частностей и отчетливо обладают или постигаются только как отделенные от своих частностей, что делается только умственной операцией, Святой Фома мог бы сказать, что они существуют in mente cum fundamento in re, не утверждая, что они реальны только как свойства или качества частностей.

Платон обычно считается отцом идеальной философии или идеального реализма. Мы очень мало знаем о философии, которая преобладала до него, и не можем сказать, сколько в платоновской философии оригинального, а сколько он взял у своих предшественников, но он является ее создателем, насколько простираются наши знания. Именно от него мы имеем слово «идея», и вся его философия, как говорят, заключается в его доктрине идей; но что на самом деле представляла собой его доктрина идей — это вопрос. Он, по-видимому, при рассмотрении вопроса «Что необходимо знать, чтобы иметь реальную науку?», понимает под идеей causa essentialis, или саму вещь, или то, что в чем-либо является реальным, стабильным и постоянным, в отличие от чувственного, феноменального, изменчивого и преходящего. Реальное существование вещей — это их идеи, и идеи находятся в Логосе или божественном уме. Эти идеи Бог запечатлевает на вечно существующей материи, как печать на воске, и так запечатленные, они составляют частности. Аристотель обвиняет Платона в том, что он помещает идеи extra Deum и делает их объектами божественного созерцания, но обвинение нелегко обосновать; и мы думаем, что все, что делает Платон, — это представляет идеи как extra Deum только в той мере, в какой идея или замысел картины или храма в уме художника отличимы от самого художника. Но в Боге все идеи должны быть вечными и, следовательно, действительно Его сущностью, как утверждает Святой Фома. Если это действительно доктрина Платона, то это дуализм, поскольку он утверждает вечность материи, и пантеизм, поскольку идеи, реальность вещей, тождественны божественному уму и, следовательно, самому Богу. В этой доктрине, что такое та душа, бессмертие которой Платон так упорно отстаивает? Является ли она божественной идеей или копией идеи на материи?

При рассмотрении вопроса «Как мы познаем?» Платон, по-видимому, понимает под идеями не идеи в божественном уме, а их копии, запечатленные на материи, как печать на воске. Согласно ему, все познание происходит через подобие, и поскольку идея оставляет свой точный образ или форму на материи, так, изучая этот образ или копию, мы приходим к точному знанию идеи или архетипа в божественном уме. Это достаточно ясно; но кто мы, которые изучаем и знаем? Являемся ли мы архетипической идеей, или мы — ее образ или копия, запечатленная на материи? Вот трудность, которую мы находим в понимании доктрины идей Платона. Согласно ему, вся реальность — в идее, а то, что не является идеей, — феноменально, несущественно, изменчиво и мимолетно. Отпечаток или копия на материи — это не сама идея, и это не более сама вещь, чем отражение, которое я вижу в зеркале, — это я сам. Платон говорит о душе как о заключенной в материю и приписывает все зло неуступчивости материи. Отсюда он порождает или оправдывает ту ложную аскезу, которая рассматривает материю как нечистую или скверную и делает надлежащую дисциплину души состоящей в презрении и жестоком обращении с телом, и в поиске избавления от него, как если бы наши тела не были предназначены воскреснуть и, воссоединившись с душой, жить вечно. Реальный источник манихейства — в платоновской философии. Мы признаемся, что не в состоянии составить из Платона полную, связную и самосогласованную доктрину идей. Святой Фома исправляет Платона и делает идеи архетипами, образцами или моделями в божественном уме, тождественными сущности Бога, по которым Бог создает или может создавать существования. Он утверждает идею, как идею, быть causa exemplaris, а не causa essentialis, и таким образом избегает как пантеизма, так и дуализма, и всякой склонности к тому или другому.

Аристотель, гений гораздо более систематический и, на мой взгляд, гораздо более глубокий философ, чем Платон, отвергает платоновское учение об идеях и заменяет их субстанциальными формами, которые в его философии означают реальные сущности, отличные от Бога; и которые не являются просто феноменальными, подобно платоновским копиям на воске. Правда, он, как и Платон, признает вечную материю и делает все сущее состоящим из материи и формы. Но материя чисто пассивна; и поскольку, согласно его философии, ничто не существует, кроме как в той мере, в какой оно активно, она в действительности есть ничто, существует только in potentia ad formam и может означать лишь способность Бога помещать сущее согласно моделям, вечным в Его собственном разуме. Его философия, во всяком случае, легче согласуется с христианской теологией, чем философия Платона.

Тем не менее Аристотель и последовавшие за ним схоласты принимают платоновское учение о том, что мы познаем через подобие, или через идеи в смысле образов, или репрезентаций, помещенных между разумом и объектом, или вещью, существующей a parte rei. Они полагают, что эти образы, или умопостигаемые виды, образуют своего рода промежуточный мир, называемый mundus logicus, отличный от mundus physicus, или реального мира, которыми они не являются, но которые они отображают или представляют для рассудка. Отсюда категории, или предикаменты, не являются ни формами субъекта, ни формами объекта, но формами или законами логики, или этого промежуточного мира. Отсюда возник вопрос, имеет ли наше знание какую-либо объективную значимость, то есть существует ли какая-либо объективная реальность, соответствующая идее. Возможно, именно в этом неверно понятом учении нам следует искать истоки скептицизма, который всегда берет начало в умозрениях философов, а не в здравом смысле людей, которым, когда они знают, никогда не требуется доказательство того, что они знают.

Это платоновское и перипатетическое учение о том, что идеи не являются реальностью, а, как говорит Локк, представляют собой то, «с чем рассудок непосредственно имеет дело», было решительно атаковано шотландской школой, которая отрицает промежуточные идеи и утверждает, что мы воспринимаем непосредственно и прямо сами вещи. Тем не менее старое учение сохраняется в значительной степени, и авторитетные школы учат, что идеи, если и не являются в точности образами, тем не менее репрезентативны, и что идея есть первый объект ментального постижения. Бальмес никогда не рассматривает идеи как объект, существующий in re, но как его репрезентацию для разума. Отсюда то значение, которое придается вопросу о достоверности, или объективной значимости нашего знания, вокруг которого, по словам Бальмеса, вращаются все вопросы философии; то есть великий труд философов состоит в том, чтобы доказать, что, познавая, мы познаем нечто, или что познавать — значит познавать. Это действительно pons asinorum современной философии, как это было и в древней философии: как я узнаю, что познание есть познание, или что, познавая, я познаю? Поставленный таким образом вопрос неразрешим и абсурден, ибо у меня есть только познание, чтобы доказать, что я познаю, а тот, кто знает, знает, что он знает. «Я знаю, что я знаю» говорит не больше, чем «я знаю».

Этот спор возник из-за смешения идей, универсалий, родов и видов, а также абстракций или обобщений, и обращения со всеми ими так, как если бы они принадлежали к одной категории. Эти три вещи различны и не могут научно рассматриваться так, как если бы они были одним и тем же; однако номиналисты, реалисты и концептуалисты не признают между ними различий, как и платоники. Последние считают все существенные качества, свойства или атрибуты вещей идеями, объективными и реальными. Гиппий посещает Афины и предлагает во время своего пребывания в городе выступить перед жаждущими знаний афинянами с речью, или, как говорят сегодня, с лекцией о прекрасных вещах. Сократ рад это слышать и заверяет Гиппия, что будет одним из его слушателей; но поскольку он медлителен в понимании и у него есть друг, который обязательно будет очень придирчиво его расспрашивать, он просит Гиппия заранее ответить на несколько вопросов, которые этот друг наверняка задаст. Гиппий соглашается. Вы предлагаете рассуждать о прекрасных вещах, но скажите мне, пожалуйста, что такое прекрасные вещи? Гиппий называет несколько вещей и, наконец, отвечает: красивая девушка. Но это не то, что хочет знать мой друг. Скажите мне, благодаря чему прекрасные вещи прекрасны? Гиппий не совсем понимает. Сократ объясняет. Все справедливые вещи, разве они не справедливы благодаря причастности к справедливости? Согласен. А все мудрые вещи — благодаря причастности к мудрости? Этого нельзя отрицать. А все прекрасные вещи — благодаря причастности к красоте? По-видимому, так. Теперь скажите мне, любезный Гиппий, что такое красота, то, что является таковым не по причастности, а само по себе, и благодаря причастности к чему все прекрасные вещи прекрасны? Гиппий, конечно, озадачен, и ни он, ни Сократ не отвечают на этот вопрос.

Но здесь мы получаем ключ к учению Платона, учению о methexis, если использовать его собственный термин. По-видимому, он учит, что любая отдельная вещь существует благодаря methexis, или причастности к идее. Идея — это то, что делает вещь тем, что она есть, causa essentialis. Так, человек есть человек благодаря причастности к идее человека, или идеальному человеку, человечности; лошадь есть лошадь благодаря причастности к идее лошади, или идеальной лошади; корова есть корова благодаря причастности к идее коровы, идеальной корове, или bovisty; и так далее в отношении овцы, ласки, орла, цапли, малиновки, ласточки, крапивника, дуба, сосны, можжевельника. Познать любую отдельную вещь — значит познать ее идею или идеал, а познать ее идею или идеал — значит обладать истинной наукой, ибо это наука о том в вещи, что является реальным, стабильным, неизменным и постоянным. Это учение весьма верно, когда под идеями мы понимаем роды и виды, но не тогда, как мы уже видели и как доказывают и Росцелин, и Абеляр, когда мы принимаем за идеи абстрактные качества вещей. Человек есть человек благодаря причастности к человечности; но является ли вещь белой благодаря причастности к белизне, круглой благодаря причастности к округлости, твердой благодаря причастности к твердости, красивой благодаря причастности к красоте, или справедливой благодаря причастности к справедливости, мудрой благодаря причастности к мудрости? Что такое белизна, округлость, твердость, красота, справедливость или мудрость в абстракции, или абстрагированные от своих соответствующих конкретных проявлений? Просто концепции, как говорил Абеляр, или, скорее, пустые слова, как говорил Росцелин. Когда Платон называет их идеями и называет их реальными, он смешивает идеи с родами и видами и утверждает то, что явно несостоятельно.

Роды и виды не являются абстракциями; они реальны, хотя никогда не существуют отдельно от индивидов. Их реальность доказывается процессом, называемым порождением, посредством которого каждый род порождает себе подобное. Род продолжает себя и не умирает вместе с индивидом. Люди умирают, человечество выживает. Очень хорошо говорить вместе с Платоном, что индивиды миметичны и существуют как индивиды благодаря причастности к идее, если мы предполагаем, что идеи — это роды и виды, созданные по моделям или архетипам в божественном разуме; но это не годится, когда мы отождествляем идеи с божественным разумом, то есть с самим Богом. Мы тогда делаем роды и виды идеями в Боге, а поскольку идеи в Боге суть Бог, мы отождествляем их с божественной сущностью — учение, которое Святой Престол недавно осудил и которое отрицало бы всякую реальность, отличимую от Бога, делало бы все сущее лишь феноменальным и сводило бы все категории, как это делает Кузен, к бытию и феномену, что является чистым пантеизмом. Ideae exemplares, или архетипы родов и видов, по которым Бог создает их, находятся в божественном разуме, но роды и виды, реальные универсалии, являются творениями, и в такой же мере, как сами индивиды или частные вещи. Они являются творениями посредством прямого творения Бога, без вмешательства пластической души, утверждаемой Платоном, принимаемой Кадвортом и, в его посмертном эссе о Methexis и Mimesis, даже Джоберти. Бог создает все живые существа в родах и видах, как ясно намекает Писание, когда говорит: «И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле». Не только в растительном, но и в животном мире каждое живое существо порождает свой род — факт, без которого порождение было бы непостижимым, и о котором нашим ученым, мечтающим о формировании видов путем естественного отбора и усердно трудящимся над доказательством того, что человек произошел от головастика или обезьяны, стоило бы помнить.