«Католический мир, том 5 (апрель–сентябрь 1867 г.)»

Леди кашлянула, замялась — она не знала. «Дети находятся под опекой мистера Брукбэнка», — сказала она; по ее мнению, с ним необходимо посоветоваться.

Это имя, казалось, поразило маркиза. — Какой Брукбэнк? — спросил он.

— Он был агентом и доверенным лицом сэра Филипа, и он же назначен его душеприказчиком.

— Он состоит в родстве с семьей из Эсткорта?

— Ну да, это та же семья; они переехали сюда.

Появление упомянутого джентльмена положило конец расспросам, но маркиз не спускал с него глаз.

С мягкими, вкрадчивыми словами и извиняющимися жестами Альфред Брукбэнк принялся объяснять герцогине, что его долг, его крайне тягостный долг — отказать ее светлости в данный момент, пока не будут приняты меры для обеспечения надлежащего и законного исполнения завещания сэра Филипа. На возмущенные протесты Аделаиды никто не обращал внимания, и компанию охватило крайне тягостное чувство, когда внезапно поднялся м-р де Вильнёв и сказал: «Мистер Брукбэнк, могу я попросить вас о нескольких словах наедине?» Альфред встал и повел его в другую комнату. Прошло полчаса; компания в молчании ожидала исхода. Альфред не вернулся, зато вернулся маркиз, а вместе с ним вошли двое детей и их няня, готовые к отъезду. С поклоном маркиз обратился к дамам дома: «Мистер Брукбэнк согласился временно доверить мне опеку над этими двумя детьми. Имею честь пожелать вам доброго утра». Его жена и остальные члены группы поднялись по его знаку и удалились, забрав детей с собой.

— А теперь, — сказал он, когда они снова собрались вместе, — пусть никто не спрашивает меня, как это удалось устроить, потому что я дал слово: до тех пор, пока леди Конуэй не будут чинить препятствий в опеке над этими детьми, я ничего не объясню. Не знаю, как закон решит вопрос с имуществом; возможно, мистер Годфри возьмет это на себя. Но мне бы хотелось, чтобы леди Конуэй и ее детей удалось уговорить отправиться с нами за Атлантику; я опасаюсь оставлять этому субъекту какую-либо законную власть, пока меня нет рядом, чтобы заставить его соблюдать сделку, которую он заключил со мной сегодня.

— Я поеду с вами, Энни, если вы хотите совершить эту поездку, — сказал Юджин.

— И Эфрази, и дорогие монахини тоже едут, — сказала Энни. — Я готова путешествовать в такой хорошей компании.

. . . . . .

Глава XXXI. Америка.

Прошло два года с тех пор, как произошли события, которые мы в последний раз представляли нашим читателям: теперь наш взор обращен на другую сторону Атлантики, но друзья, которых мы приветствуем, — это те, кого мы оставили позади.

Действие происходит в прекрасном обширном саду, засаженном деревьями; позади, на возвышенности, возвышается большой белый дом с многочисленными верандами, которые приятно контрастируют с зеленой лужайкой и кустарниками перед ним. Склон перед домом покрыт группами детей, плетущих гирлянды, ибо сегодня праздник — день Святого Алоизия; и во всех школах ученики, большие и малые, свободны от занятий. Чувствуя привилегию этого дня, дети вбежали на территорию своих покровителей, м-ра и мадам де Вильнёв. Они знали, что для них готовится клубничный праздник, и сами стремились быть полезными. Фестоны были развешаны от колонны к колонне. Большая трапезная была открыта, а стены украшены гирляндами; повсюду слышались веселые голоса, распевающие детские гимны и песни, и всюду царило хорошее настроение.

Территория была очень просторной; вдалеке можно было увидеть взрослых в праздничных нарядах; юноши и девушки накрывали столы, а музыкальный оркестр время от времени посылал ввысь бодрые ноты, радуя всех вокруг.

Там же, в тихой прогалине, наполовину скрытой густой листвой, Юджин Годфри прогуливается со своей молодой женой; их медовый месяц еще не закончился, и они собираются в Англию. Завтра день, назначенный для их отъезда, и молодая супруга, в прошлом Элиза де Вильнёв, младшая и прекраснейшая дочь дома де Вильнёв, весьма мило сентиментальничает о своем сожалении покинуть, быть может, навсегда, отчий дом.

Клотильда де Вильнёв, которая уже поступила послушницей в монастырь, виднеющийся на той возвышенности справа — величественно возвышающийся над миром и подпираемый вдали бесконечным лесом, от которого его отделяет та прекрасная череда озер, лежащих у подножия холма, на котором стоит здание, — Клотильда де Вильнёв на этот один день согласилась нарушить затвор, чтобы попрощаться с младшей сестрой, которую она так заботливо воспитывала после смерти матери.

Там есть еще одна дама, выглядевшая более прекрасной и молодой, чем когда мы видели ее в последний раз; она отдает распоряжения очень приятным тоном и то и дело оглядывается, быть может, с легкой тревогой, чтобы посмотреть, что делают две юные девушки с чем-то в свертке из белого муслина, который кажется очень оживленным и который няни пытаются замучить своей заботой.

Приближается пастор, статный старик с кроткими глазами, седыми волосами и очень доброжелательным видом. Все малыши встают и делают реверанс, и Эстер, да, наша старая знакомая Эстер, выходит вперед, чтобы ласково поприветствовать его.

— Где ваш муж, дорогая леди? — спросил добрый священник, ответив на предварительное приветствие.

— Ну, я даже не знаю, он весь день на ногах (qui vive), то здесь, то там, то везде. Я едва ли знаю, где он сейчас. Он вам нужен по какому-то особому делу, отец? Вы кажетесь встревоженным.

— Давайте зайдем внутрь, подальше от этого палящего солнца, — сказал пастор, вытирая лоб.

Они прошли в гостиную, которая выходила обеими сторонами на веранду, затененную вьющимися растениями, и потому обещавшую прохладное укрытие. Эстер подала старому джентльмену освежающий напиток, ибо он казался утомленным и взволнованным. Поставив стакан, он прошептал: «Мы здесь одни? Кто-нибудь слушает?»

— Насколько я знаю, нет, — сказала Эстер, оглядываясь по сторонам. — Я никого не вижу, отец, в чем дело?

— В городе назревает недоброе; я хочу видеть вашего мужа. Последние шесть недель там находится странный человек, обладающий необычайным красноречием, сеющий раздор вокруг католиков, поднимающий крик «долой папизм», распространяющий ужасные скандалы о монастыре; сегодня ночью люди грозятся сжечь его дотла.

— Неужели это правда? Кто ваш информатор?

— Мой слуга Уолтер. Похоже, он знал этого незнакомца в Англии.

— Я знаю, Эдварда раздражали слухи о каких-то заговорах, но он старался не придавать им значения; он никогда никому не причинял вреда и не может представить, чтобы кто-то причинил вред ему.

— Это религиозный, или, скорее, фанатичный заговор. Какова его цель, трудно сказать. Зачинщик замышляет что-то темное, можете быть уверены, толпа — лишь его орудие. Он использовал все предлоги, какие только мог найти; разве ваши комитеты не отклонили множество заявок на прием учеников?

— Да, Эдвард действует по плану своего отца, и он говорит, что старый маркиз всегда настаивал на том, что ребенок больше формируется своими товарищами, чем учителями; что один распутный, светский товарищ может развратить всю школу. Похоже, он любил настоящих детей и ненавидел маленькие кусочки жеманства, обезьянничающие взрослых, которые мы теперь так часто видим; поэтому Эдвард категорически не принимает ребенка в школы, если не знает, под каким домашним влиянием тот находится. На самом деле, наши школы не только исключительно католические, те, что мы называем нормальными школами, открыты только для избранных католиков. Эдвард хочет, чтобы они стали хорошими и эффективными учителями практического католицизма, и прежде чем принять ученика, он требует определенных обещаний не только от детей, но и от родителей относительно влияния, которое они будут оказывать на расстоянии. Пока они посещают его школы, они находятся под определенными ограничениями, как дома, так и вне его.

— Все это хорошо для детей, но это нажило врагов. Те, кто вне лона церкви, делают вид, что в такой исключительной системе должно быть что-то не так; они завидуют преимуществам, от которых их дети исключены.

— Но большая часть оказываемого влияния — чисто религиозная; как мы можем распространить это влияние на тех, кто не является католиком, или на мирских католиков, которые приходят только ради светских преимуществ?

— Я не говорю, что вы не правы; я лишь говорю, что вы нажили врагов.

— Я верю, что мой муж скорее откажется от школ, чем поступится своими принципами. Он был близко знаком с управлением некоторыми католическими школами, в которые принимали всех: правила были одинаковы для всех, было трудно провести различие. Дети-некатолики допускались к религиозным обществам, службам и процессиям. У него твердое убеждение, что результатом этого стало то, что они поверили, будто участия с должным внешним приличием, без внутреннего чувства благоговения, достаточно для того, чего требует католицизм; в то время как сами католики, видя, что другие, не имеющие веры, так допускаются, естественно переставали считать веру столь существенным делом, как провозглашают проповеди в церкви, и становились либеральными католиками, если вообще сохраняли свою веру. Мой муж знает, что его называют фанатиком, но я не думаю, что это изменило его чувства. Он считает католическую школу священным местом; а душу маленького крещеного ребенка — тем, что нужно оберегать с благоговейным трепетом.

— Да, я знаю благоговение де Вильнёва: ему следовало бы жить во времена, когда оглашенных изгоняли из церкви, прежде чем могли быть совершены священные таинства.

— Действительно, отец, я видела, как все его тело дрожало от ужаса, когда кто-либо, католик или некатолик, вел себя непочтительно в присутствии Святых Даров. Он утверждает, что мирскость века сего проистекает из отсутствия этого благоговения.

— Возможно, он прав, но тем временем мы должны позаботиться о безопасности. Ваш брат еще не уехал?

— Нет, он отправляется завтра. Я пошлю за ним, чтобы он пришел и увидел вас.

М-ра де Вильнёва не удалось найти по той самой причине, которая привела священника в его дом. Он был на серьезном совещании со слугой священника Уолтером по поводу планируемого нападения. — Вы уверены, что видели именно своего брата?

— Совершенно уверен, сэр.

— Вы не дали ему себя увидеть?

— Нет; я был очень осторожен в этом вопросе.

— И вы уверены, что они назначили на сегодня?

— Совершенно уверен, но если сегодня у них не получится, они попробуют в другой раз.

— Вы слышали о каком-нибудь человеке, намеченном для какой-то особой цели?

— Будет предпринята попытка похитить леди Конуэй и ее детей.

— Я так и подозревал. Что ж, мы должны быть готовы; я перевезу леди Конуэй через озеро, а вы отвезете ее вглубь страны к дому соседа Френдли, так, чтобы никто ничего не заподозрил. Будьте молчаливы и осторожны, я тайно подготовлю караулы. Возвращайтесь домой как можно скорее после поездки.

— Хорошо, сэр.

Праздник (fête) прошел без какой-либо тревоги: никто бы и не подумал, что ожидается нападение. Монахини одна за другой покинули монастырь, который, как предполагалось, был целью нападения, и позволили стражникам охранять жилище, в то время как сами укрылись в особняке м-ра де Вильнёва. Они не осмелились встревожить обитателей школьного дома, который, как они думали, был исключен из заговора, чтобы их план безопасности не был сорван. Но вооруженный отряд следил за его безопасностью из лачуг и отовсюду, где их можно было разместить незаметно.

Это была томительная вахта, хотя ночь была прекрасной; круглая, полная луна заливала своим великолепным светом холмы и долины, озера и лесные прогалины. Не было слышно ни звука. Караульные не решались говорить, чтобы не поднять тревогу снаружи. Одиннадцать, двенадцать, час, два; будем ли мы ждать дольше? Да, снаружи послышался шум; хозяйственные постройки уже горят, а школьный дом и монастырь — все сразу. Целое множество бунтовщиков на территории; они выламывают двери монастыря и, к своему удивлению, встречают вооруженных людей.

— Спасайте, спасайте детей, — раздается крик; — пусть все горит, даже пленные, пока они не спасены. Пожарной машины нет, город так далеко, а бунтовщики повсюду; но за день были приготовлены лестницы, и все вскоре пошло в ход. Но огонь тогда казался наименьшим злом, ибо, как только каждую юную леди выносили из пламени, толпа окружала ее, и начиналась драка за обладание ею. Это была ужасная сцена, тем более ужасная, что было невозможно собрать детей и учителей вместе, чтобы увидеть, все ли на месте. Не оставалось иного выхода, кроме как открыть огонь по нападавшим, и, соответственно, был дан залп. Это несколько отрезвило людей; они разжали руки и бежали. Один человек с несколькими последователями задержался на некоторое время, по-видимому, все еще очень желая осмотреть спасенных; его заметили, схватили сильной рукой и связали. Альфред Брукбэнк оказался пленником своего брата Уолтера.

А теперь, все ли ученики спасены? Ибо дом быстро горит. Как тревожно их пересчитывали! Какое облегчение найти их всех там! Жертв не было, и если бы здание не подожгли сразу во многих местах, его могли бы спасти доблестные защитники. Но черное дело было сделано эффективно, монастырь и школьный дом были сровнены с землей. Многие ценности были вывезены накануне; но мебель была уничтожена. Газеты писали, что это дело рук толпы; да, но эта толпа была возбуждена мстительной душой одного человека, которая довела дух этой толпы до безумия. Американцы слишком великодушны, чтобы воевать с беззащитными женщинами, если их не подстрекают к этому какими-то ложными рассказами о злодействах.

Размещение испуганных детей в доме и отправка в город за полицией заняли почти всю ночь и часть следующего дня; а затем они нашли время допросить пленника, брошенного связанным в погреб. Он был наконец сломлен и охвачен ужасом! Он знал историю, которую его брат должен был рассказать; ссору из-за поместья; предложение о компромиссе; попытку утопить его, выбросив за борт возле водопада; и, наконец, уверенность Альфреда в том, что преступление было совершено, когда тело, обезображенное и бесформенное, было подобрано ниже водопада. Ему не пришлось долго ждать в тюрьме, пока этот и длинный список других грехов не были предъявлены ему — он покончил с собой.

Уолтер Брукбэнк, бродяжничавший, беспокойный и распутный, был схвачен лихорадкой в жалкой лачуге, где его нашли бедные католики, которые привели священника (находившегося тогда с миссией в том районе), чтобы тот навестил его. Священник ухаживал за ним и заботился о нем, пока тот не поправился, затем пригласил его в свой дом и обратил к христианской жизни; искупил его дважды, сначала от смерти телесной, а затем от смерти вечной. Уолтер был благодарен и предпочел отныне жить как слуга церкви, чем снова подвергаться опасностям мира, претендуя на свое наследство; оно перешло по умолчанию к его матери и сестрам.

Наш рассказ подходит к концу.

Толпа, которая, обманутая подстрекательским языком Альфреда Брукбэнка, подожгла монастырь, потихоньку разошлась по домам, наконец устыдившись того, что потратила всю свою энергию на трусливое нападение на беззащитных женщин и детей. Хотел бы я сказать, что они раскаялись и попытались исправить содеянное; но это было не так, монастырь был восстановлен, но на католические деньги, католическими руками и католическими сердцами; и, за исключением зачинщика, который, как мы видели, сам себя осудил, виновники подлого поступка остались неразысканными властями, нераскрытыми и ненаказанными.

Это событие на время приостановило работу доброго общества, которое основал м-р де Вильнёв и президентом и «душой» (animus) которого он был. Это общество состояло из просвещенных католических отцов и матерей, которые горели желанием установить высокое католическое образование на твердой и практической основе. Это был комитет, созданный для содействия практике тех заповедей, которые давали ревностные пастыри церкви; для изучения книг, попадающих в руки детей, и для того, чтобы они были написаны, если не находилось подходящих, по требуемым предметам; для обсуждения всех вопросов дисциплины, рекомендованных им учителями, и обеспечения того, чтобы финансовый отдел не обременял тех, кто отвечал за интеллектуальный отдел. Они были внешними сотрудниками в добром деле образования; ценными помощниками в деле, в котором каждому доброму католику следует проявлять интерес, ибо общество состоит из индивидуумов, и от хорошего воспитания этих индивидуумов зависит общественное благополучие.

Их школы включали оба пола; я буду говорить только о девочках, так как это дело, в котором наша подруга Эстер больше всего интересовалась, по той причине, что она считала, что формирование хороших женщин, жен и матерей упускается из виду в модных кругах наших больших городов. Она обнаружила, что отцы и мужья (люди с большим достатком и процветающим бизнесом) из-за расточительности и несемейственности своих семей (особенно жен и дочерей) ведут жизнь, полную мучений под маской процветания; и что молодые люди с доходом от 1500 до 2000 долларов в год уклоняются от брака из-за расточительности и эгоизма, которые они ежедневно наблюдают среди дам. «Теперь, — сказала Эстер с некоторой долей своей прежней категоричности, — если это так, то ответственность за позор и деградацию столь многих несчастных женщин лежит на пороге богатых и уважаемых дам, которые с отвращением отворачиваются от них, и образование истинных женщин должно быть основой обновления общества: ибо влиянию женщины вверено счастье семьи, как семейному влиянию вверена опека над государством. Где семья разлажена, там и государство будет разлажено. О мой дорогой Эдвард! Я теперь понимаю пророчество, которое вы так цените: «Что поклонение благословенной матери Божьей будет в будущие времена таким, о каком не мечтают в нынешний век разрухи. Благословенная Дева — пример всей женственности; семейство из Назарета — истинный тип христианской семьи; труд, чистота, интеллект, покорность — таковы должны быть девизы всякого женского воспитания; таковые сформируют счастливые семьи и будут способствовать истинному прогрессу».

Цели образовательных учреждений в Вильнёве были в строгом соответствии с этими взглядами; они включали несколько классов, и в каждом классе было несколько отделений.

Высшим был класс школы-интерната, регулируемый самими монахинями; он находился внутри ограды, хотя и отдельно от монастыря, и имел свои отведенные территории. Это была нормальная школа, целью которой была подготовка эффективных школьных учителей для приходских школ по всей стране. Ни одна ученица не могла поступить в это заведение в возрасте до пятнадцати лет или на срок менее трех лет; и если по истечении этого времени она получала диплом, от нее ожидалось, что в течение двух последующих лет она предоставит себя в распоряжение церкви для преподавания в любой приходской школе, которая может потребовать такой помощи. Помимо полного курса обучения, проводимого в течение этих трех лет, чтобы позволить ученицам эффективно выполнять свои обязанности в качестве школьных учителей и идти в ногу со светскими знаниями, требуемыми веком, ученицы должны были выполнять всю свою работу сами: они по очереди обеспечивали хозяйство; приготовление пищи, стирка, вся часть домашней работы и изготовление собственной одежды — все делалось ими самими; так что по истечении пяти лет, когда срок их преподавания истекал, они были готовы стать либо эффективными членами общества, пригодными для выполнения долга жены, матери или учителя, либо вступить в религиозную общину, если это окажется их призванием.

Второй класс школ назывался испытательными школами; они, в своих различных отделениях, принимали детей всех возрастов до пятнадцати лет, но только католиков. Родители детей, посещающих эти школы, должны были дать гарантию, что во время посещения детьми этих школ им не будет позволено читать ни романы, ни какие-либо другие книги, не одобренные комитетом, ни посещать какие-либо места развлечений, не одобренные церковью. Фактически, во время посещения школы частью работы директоров было обеспечение подходящего отдыха на территории школы, чтобы они могли легче препятствовать всякому распутству вне ее. Существовали также правила относительно поведения и одежды, которые служили очень эффективными средствами привития христианских манер, но детали которых здесь приводить нет необходимости.

Эти школы считаются христианскими школами par pre-eminence (преимущественно). Юные леди из первых названных школ были очень востребованы в качестве жен, когда их достоинства становились известны; большинство из них могли бы выйти замуж за богатых людей, если бы пожелали выйти замуж вне церкви, но это, мне едва ли нужно говорить, они отказывались делать. Многие вступали в учительские сестричества и оказывались очень эффективными членами общества, к которому присоединялись.

Дети второй серии, с другой стороны, были простыми, радостными, ласковыми, благочестивыми и послушными. Возраст детства был обновлен, и результаты были очень приятными.

Помимо этого, комитет убедил м-ра де Вильнёва основать (после поджога) общие школы, открытые для общества в целом. В этих школах распорядок был католическим; допускались только католические книги, и внедрялось столько католического воспитания, сколько могло вынести общественное мнение. Эти учреждения были переполнены, ибо учителя были эффективны, а дисциплина весьма одобрялась. Это были самые прибыльные школы из всей серии. Но м-ра де Вильнёва никогда нельзя было заставить быть довольным результатами, и только из уважения к пожеланиям своих друзей он вообще их терпел. Его главной заботой было не допустить, чтобы дети из этих школ были допущены к служению в церкви или к участию в религиозных процессиях, пока они не будут хорошо проверены, а затем он хотел, чтобы их перевели в христианские школы, прежде чем он представит их пастору. Многие считали этого человека мономаньяком, у него был такой великий ужас перед святотатством, или, скорее, перед тем, чтобы вообще видеть какое-либо непочтение в церкви. Как ни странно, его жена Эстер видела в этом лишь дополнительную добродетель, которой она старалась помочь своему мужу, как, впрочем, и во всех его правилах.

Через неделю или две после пожара, когда волнение несколько улеглось, Юджин отвез свою молодую жену в Англию. Он обнаружил, что Аделаида была так занята в течение последних двух лет обеспечением приютов для сирот, убежищ, больниц и так далее, что мистер Годфри очень часто оставался один, и это заставило его с большой радостью приветствовать свою милую, нежную невестку, и он убедил Юджина обосноваться в Эсткорт-холле, чтобы он сам мог иметь дом для своей старости. В свое время он научился развлекаться со своими маленькими внуками, совершенно забыв, что они были членами ненавистной церкви. Я никогда не слышал, чтобы он сам стал католиком.

Юджин вскоре нашел интерес и занятие в содействии католическому движению, которое сначала агитировало за эмансипацию, а затем использовало серьезные умы в сотрудничестве с объявленной волей церкви, чтобы придать эффективность мерам, которые вскоре после этого обеспечили католическую иерархию для Англии.

Как только комфорт мистера Годфри был обеспечен в доме Юджина, Аделаида объединила свои усилия с усилиями Эллен, и вместе они основали общество, которое в последующие годы развилось как один из многих орденов Милосердия, благословляющих великий город Лондон. Без униформы, хотя и живя по уставу, эти дамы и их соратники совершают бесчисленные дела милосердия и доброты, происхождение которых часто неизвестно получателям. Немногие из этого святого сообщества более стремятся повиноваться или смирять себя, чем некогда гордая герцогиня. Великодушная ко всем, к себе одной она стала скупой и не потакающей, и если голос похвалы, часто публично восхваляющий ее, достигал ее ушей наедине, она говорила со вздохом: «Ах! как легко все это, давать, когда у нас есть больше, чем нам нужно, и любить тех, кто проводит свою жизнь в трудах ради комфорта и роскоши богатых. Но любить Бога так, как любила его Бриджит Нортон; доверять ему, когда вокруг были только тучи и тьма; встречать голод, позор и все остальное в уверенности, что Бог воспитает этих дорогих маленьких детей для себя — это героизм. О! не говорите о доброте богатых; они великие люди в этом мире ложного блеска, но Бриджит Нортон призвала ангелов засвидетельствовать ее смерть и вознести ее благородную душу мученицы на небеса».

. . . .

Дети Энни вознаградили ее заботу; мальчик стал достойным священником, а девочка, став свидетельницей рукоположения своего брата, попросила разрешения вступить в монастырь, в котором она была воспитана. Мать и дочь приняли вуаль в один и тот же день. Все усилия вернуть имущество для детей оказались бесплодными. Но они уже давно поняли, что счастье не в богатстве.

Оригинальная Песня чайника.

Пой, чайник, пой! Кипи усердно! Мой хозяин ушел в поле, Дети играют на улице. Пой, чайник, пой! Спой мне веселую песню! Мы с тобой были вместе Столько лет подряд. Пой, чайник, пой! Я подхвачу тихим рефреном — Игла и нитка проходят сквозь мою работу, Как неустанно падающий дождь. Пой, чайник, пой! Приходят далекие фантазии, Но ни одной грустной или усталой мысли Вместе с твоим веселым гулом. Пой, чайник, пой! Очаг подметен и чист, И опрятная метла в углу стоит, Как маленькая хозяйка дома. Пой, чайник, пой! Вечер приближается, Тени спускаются с холма И поднимаются в небо. Пой, чайник, пой! Тени на стене — Последний стежок сделан! Веселый крик! И вот все скитальцы здесь! Пой, чайник, пой! При веселом свете свечи, И мы с тобой будем вместе Снова завтра вечером! Фанни Филдинг.

Оригинал. Ритуализм. Джон Р. Г. Хассард.

На одной из улиц Нью-Йорка в верхней части города есть протестантская епископальная церковь, посвященная Святому Албану. Внешне это простое, непривлекательное маленькое здание из кирпича и камня в раннеанглийском стиле, со скромным маленьким крыльцом и острой высокой крышей, увенчанной звонницей и крестом. Внутри в самом теле церкви мало что можно увидеть в плане украшений. Сиденья — это скорее простые скамьи, чем церковные скамьи, и они бесплатны для всех приходящих. Но любой, кто вошел бы в церковь Святого Албана, не зная, к какой конфессии она принадлежит, и посмотрел бы в сторону алтаря, был бы очень склонен на мгновение вообразить, что попал в католическую церковь. Давайте представим себя среди толпы любопытных зрителей, которые заполняют здание в воскресное утро. Вместо кафедры для чтения, заметной в большинстве протестантских молитвенных домов, здесь есть вполне приличный алтарь, установленный у стены алтарной части и украшенный цветным и вышитым антепендиумом. Позади него, вместо картины, находится освещенная ширма с надписями на староанглийском церковном тексте, которые не намного легче прочитать, чем если бы они были на латыни. Там, где должен быть табернакль, стоит большой позолоченный крест; по обе стороны от него — вазы и украшения. На полке, которая идет вдоль стены за алтарем, стоят подсвечники, три высоких с каждой стороны и два других прямо над самим алтарем. Мы видим алтарные карточки, такие как используются на мессе; бурсу для хранения корпорала; и чашу, покрытую вуалью, цвет которой меняется в зависимости от времени церковного года. Сегодня не праздник, поэтому оттенок зеленый. В одном конце алтаря находится большая книга на передвижной подставке. Со стороны послания находится стол для даров с серебряной патеной, на которой лежит облатка для причастия, а также сосуды с вином и водой, которые можно было бы назвать фиалами, если бы они были только немного меньше. Кафедра стоит прямо за перилами слева. На ней есть небольшая приподнятая подставка для книги или рукописи проповедника, и эта подставка покрыта зеленой вуалью. Напротив кафедры с правой стороны находится пюпитр с библией. Пюпитр также имеет зеленые драпировки. С одной стороны алтарной части находится ряд кресел, точно таких же, как те, что мы видим в некоторых наших соборах и семинарских часовнях. На другой — скамьи для хористов. Орган находится в нише прямо за ними, и органист сидит в алтарной части, на виду у людей, спиной к инструменту. Он носит белую сурплицу и в целом представляет собой очень респектабельный и церковный вид.

Поскольку убранство церкви Святого Албана очень похоже на убранство настоящей церкви, мы не удивимся, обнаружив, что служба почти так же похожа на настоящую мессу. В назначенное время аколит в сутане и сурплице зажигает две свечи на алтаре. Затем мы слышим хор мужских голосов — в основном мальчиков, — интонирующих песнопение, и вскоре процессия выходит из двери ризницы и выстраивается в алтарной части. Сначала идет мальчик в черной сутане и короткой сурплице, несущий крест на высоком посохе. Затем следуют певчие, мужчины и мальчики, одетые так же; затем один или два священника, или, возможно, студенты-теологи, также в сутане и сурплице; затем два маленьких мальчика в красных сутанах; и, наконец, два совершающих службу священника в длинных альбах. У «священника» зеленая стола, перекрещенная на груди и стянутая по бокам поясом; стола «дьякона» надета через левое плечо. Клирики занимают свои места в креслах; певчие направляются к своим скамьям. Крестоносец преклоняет колени с одной стороны алтаря; «священник» преклоняет колени у подножия ступеней, с дьяконом позади него и аколитами сбоку. Служба, которая должна быть совершена, — это не «Порядок утренней молитвы», предписанный молитвенником, а просто служба причастия. Совершающий службу священник (ради удобства давайте назовем его так, как он называет себя сам — священник; хотя, конечно, не признавая его священнического характера) распевает короткую молитву, очень похожую на пение, которое мы слышим на мессе, и хор отвечает «Аминь». Затем литания распевается антифонно, одним из духовенства и хористами поочередно; в основном это перевод той части нашей литании святым, в которой мы обращаемся непосредственно к Всемогущему Богу, не прося заступничества его благословенных. После этого священники и аколиты удаляются в том же порядке, в каком вошли, и органист играет добровольное произведение, во время которого зажигаются остальные шесть алтарных свечей. Когда духовенство возвращается, священник виден в зеленом манипуле и казуле. Последняя отличается от облачения, которое носит католический священник на мессе, только тем, что она менее жесткая по текстуре, заострена сзади и закрывает руку почти до локтя; и вместо того, чтобы быть вышитой крестом на спине, она отмечена фигурой, почти напоминающей букву Y. Со сложенными перед грудью руками священник теперь поднимается по ступеням и, стоя перед алтарем, спиной к людям, продолжает вторую часть службы. Нам не нужно описывать ее, ибо она в основном переведена из миссала. Все слова повторяются тоном, который является наполовину чтением и наполовину пением, и всякий раз, когда священник говорит «Помолимся» или «Господь с вами», он поворачивается к людям, как священник, распевающий «Oremus» или «Dominus Vobiscum». Послание и Евангелие читаются дьяконом. Затем следует проповедь; довольно расплывчатая и многословная речь, примечательная главным образом частым и ласковым использованием термина «католический». Проповедник начинает со слов «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа», и наиболее благочестиво настроенные прихожане при этом осеняют себя крестным знамением. После проповеди следует самая торжественная часть службы, взятая почти дословно из канона мессы; и в начале многие из прихожан, которые, по-видимому, не являются причастниками, покидают церковь с благоговейными лицами, как будто они полагают, что старый закон, запрещающий оглашенным присутствовать при более священных таинствах, все еще в силе. Но любопытные зрители, составляющие большую часть аудитории, не испытывают таких сомнений по поводу того, чтобы остаться.

Нам не нужно описывать порядок службы в деталях, потому что слова почти точно те, к которым мы сами привыкли, и церемонии максимально приближены к тем, что совершаются на мессе. Всякий раз, когда священники или служители проходят перед алтарем, они низко кланяются кресту. Когда приближается время освящения, дьякон подходит к углу алтаря, и аколиты приносят ему туда хлеб, воду и вино, которые он передает священнику, причем вино и вода смешиваются в чаше. Молитва освящения (перевод нашей собственной) распевается, как и остальная часть службы, пока священник не доходит до слов: «Сие есть тело мое» и т. д., «Сие есть кровь моя» и т. д.; их он внезапно произносит пониженным голосом, склонившись, и сразу после этого возносит дары ввысь. Служители во время этой церемонии придерживают края его облачения. После освящения все совершают коленопреклонения вместо поклонов, когда им приходится проходить перед алтарем.

Причастившись сам, священник преподает его дьякону, духовенству и алтарным мальчикам. Затем люди подходят к перилам, и священник дает им освященную облатку, используя формулу, предписанную как в католической, так и в протестантской епископальной литургиях — «Тело Господа нашего Иисуса Христа» и т. д.; но перед тем, как дать каждый кусочек хлеба, он осеняет себя крестным знамением, что является поразительным новшеством в протестантской службе. Дьякон следует с чашей. Однако перед причастием читается общая исповедь, а затем священник, поворачиваясь к людям с великой торжественностью, повторяет формулу отпущения грехов, осеняя себя крестным знамением вытянутой рукой. После причастия совершающий службу священник собирает крошки с патены в чашу и принимает очищения в углу алтаря точно так же, как это делает священник на мессе. И когда прихожан отпускают в конце, это сопровождается благословением и крестным знамением, точно так же, как нас отпускают после Ite, Missa est в конце мессы.

По особо торжественным случаям в церкви Святого Албана используется ладан и совершаются различные другие церемонии, заимствованные из католического ритуала. Например, свечи расставляются вокруг гроба, когда читается заупокойная служба.

Мы описали службу в церкви Святого Албана, потому что это церковь, в которой ритуалистические идеи, как их называют, доведены до наиболее полного развития, которого они достигли на данный момент в Соединенных Штатах. Но настоятель и прихожане церкви Святого Албана отнюдь не единственные лица протестантской епископальной конфессии, которые придерживаются этих идей. Они лишь немного более продвинуты в своих взглядах, чем большинство партии Высокой церкви епископалов. В Нью-Йорке много мест, где воскресные службы проводятся более или менее в соответствии с практикой ритуалистов; и антифонное пение и другие папистские мерзости были введены даже в трезвую старую церковь Троицы. Число тех, кто верит, что богослужение должно проводиться с более сложным церемониалом, чем допускала любая протестантская секта до сих пор, быстро растет, и среди них многие из самых выдающихся и влиятельных епископальных священнослужителей.

Но если в нашей собственной стране совершается так много странных вещей, то это ничто по сравнению с новшествами, которые быстро завоевывают позиции в Церкви Англии. Ритуалистическое движение в Великобритании — это не столько борьба восторженной партии за перемены или реформы, сколько спонтанная работа логического доктринального развития, которое постепенно распространяется по всему сообществу. Его сопровождает борьба; но это борьба партии невмешательства за его подавление, а не апостолов ритуализма за его расширение. И несмотря на ожесточенность оппозиции, а возможно, отчасти и вследствие нее, число церквей, в которых добрые старые католические церемонии возрождаются в своем древнем великолепии, ежедневно увеличивается, а рвение прихожан растет. Ритуализм в Англии — это не то, что так любит изображать «Панч» — простая система церковной галантереи, рожденная больными мозгами глупых и причудливых молодых викариев; но это подлинное выражение настроений респектабельного меньшинства протестантских мирян. Многочисленные молитвенники и подобные работы, подготовленные для использования мирянами под ритуалистическим вдохновением, продаются миллионами экземпляров. Один из них, озаглавленный «Руководство церковника к вере и благочестию», содержит формулы для утренней и вечерней молитвы, с исследованием совести; молитвы на дни святых; инструкции для систематической сакраментальной исповеди, а также для благочестивого принятия святой Евхаристии и участия в священных таинствах; и молитвы за верных усопших. Реальное присутствие и жертвенный характер святой Евхаристии выражены самым ясным образом. Существует несколько руководств по преданности Святым Дарам и пособий по религиозным упражнениям в честь определенных проявлений божественной благости, таких, например, как страсти нашего Спасителя. Сборник «Гимны, древние и современные», о котором некоторое время назад было заявлено, что было продано более полутора миллионов экземпляров, содержит просто основные гимны Бревиария, а в работе под названием «Приложение к нотированным гимнам» продвинутый пузеит найдет полные указания по использованию этих гимнов в общественном богослужении в соответствии с рубриками Бревиария. Английский издатель только что анонсировал новое руководство, содержащее «официи первого и последнего часа и бдения по усопшим; формы благословения и окропления святой водой; Missa in nocte Nativitatis Domini; великопостные литании; благословение пепла и пальмовых ветвей; омовение алтарей и Maundy; благословение купелей в Великую субботу и тому подобное: переведенные с латыни, с введением и пояснительными примечаниями, и проиллюстрированные выдержками из консуэтудинария церкви Солсбери и григорианского пения из мехеленских служебников».

«Заутреня» и «вечерня» распеваются во многих английских церквях хористами, облаченными в сурплицы и расположенными по обе стороны алтарной части. В значительной степени используются григорианские тона. Совершающий службу священнослужитель носит копу в праздничные дни, и до недавнего времени существовал обычай воскурять ладан у алтаря во время пения Magnificat. Однако наиболее полное возвращение к практике древней церкви наблюдается в совершении Евхаристии. Все католические облачения — амикт, альба, пояс, манипул, стола и казула — были восстановлены. Соблюдаются правила рубрик относительно различных цветов для разных дней и сезонов. Иногда совершающему службу помогают дьякон и субдьякон, аколиты и кадильщики; и использование свечей на алтаре очень распространено. Даже в церквях, где свечи, ладан и цветные облачения неизвестны, интроит, взятый из римского миссала или миссала Солсбери, часто распевается в начале службы, и очень распространена практика добавления к регулярной литургии, содержащейся в Книге общих молитв, различных молитв, взятых из ординария и канона мессы. Например, священнослужитель часто предваряет службу псалмом Judica me, Deus с антифоном, Confiteor и т. д., которые мы слышим каждый день на мессе. Так же, когда совершающий службу возлагает хлеб и вино на алтарь, он заимствует наш офферторий и молитвы, которые следуют за ним, поскольку его собственная литургия не предоставила ему ничего подходящего для этого случая. Англиканский офис не устанавливает никаких молитв для собственного причастия священника; поэтому он восполняет это упущение, читая вполголоса unde et memores из миссала.

Использование распятий и изображений, и особенно изображения благословенной девы, держащей своего божественного Сына на руках, отнюдь не редкость среди наиболее продвинутых ритуалистов; и некоторые священнослужители имеют обыкновение благословлять предметы преданности, такие как медали и кресты, и даже благословлять святую воду. Корреспондент одной лондонской газеты пишет письмо с возмущенной жалобой на рождественские празднования в этом сезоне в некоторых «продвинутых» церквях, в одной из которых, как он заявляет, «бесчисленные свечи проливали свой ореол славы на подлинный Bambino», или фигуру младенца Спасителя, лежащего в яслях. В Оксфорде был опубликован Англиканский миссал, содержащий порядок службы Причастия без какой-либо другой части Литургии. Эту службу обычно называют «мессой», и мы даже слышим о «высокой мессе» и «низкой мессе», не говоря уже о заутрене и вечерне. Несколько недель назад мы читали в английской газете отчет о брачной мессе в одной из ритуалистических церквей. Верные обращаются к своим священникам как Отец Джон, Отец Питер или как бы ни было христианское имя, и говорят о своих «исповедниках» и «духовных наставниках» со всем спокойствием истинных католиков.

Следующее описание службы в церкви Святого Албана в Лондоне на Страстной неделе взято из английской газеты:

В Великий четверг алтарь был облачен в белое, и в 7 часов утра была торжественно отслужена святая Евхаристия, во время которой многие члены церковного братства причастились. После утренней службы алтарь был полностью освобожден от всех облачений и украшений, за исключением подсвечников, и оставался в таком виде до вечера Великой субботы. В Страстную пятницу в 8 часов утра состоялось размышление, которое посетили многие прихожане. В 10:30 церковь была полна, когда читались утреня и служба перед причастием. За проповедью последовало пение «Упреков» и гимна Pange Lingua. В 14:00, после пения литании, преподобный А. Г. Маконочи провел службу трехчасового агонии, порядок которой был следующим: (1) Хор пропел одно из слов Господа нашего на кресте; (2) Затем была произнесена краткая проповедь на это слово; (3) Все преклонили колени в безмолвном размышлении под тихую игру органа; (4) Был спет гимн. Этот порядок соблюдался для каждого из слов на кресте, и вся служба длилась три с половиной часа. В 3 часа дня, в час смерти Господа нашего, в течение пяти минут звонил колокол, пока все стояли на коленях в молчании. Вечерня состоялась в 19:00. За проповедью последовало пение Stabat Mater и Miserere. Вечер завершился размышлением о снятии с креста. В течение всего дня торжественно звонил колокол, и большинство прихожан были в траурной одежде. В Великую субботу служба началась в 21:00. Церковь была тщательно украшена к предстоящему празднику белыми и алыми драпировками, цветами из оранжереи и свечами. Служба открылась процессией, во время которой певчие исполняли старинный пасхальный гимн O filii et filiae, а трое служителей несли хоругви. Затем была пропета вечерня, и после чтения второго урока двадцати восьми лицам было преподано таинство крещения. В Пасхальное воскресенье Евхаристия совершалась в 7, 8 и 9 часов утра; в 10:30 была спета утреня; а в 11:15 состоялась торжественная пасхальная служба, которую, как мы полагаем, строгие «англо-католики» назвали бы высокой мессой. Священнослужители и прислужники со свечами и хоругвями вошли в процессии, в то время как хористы пели гимн Ad Caenam Agni. Как только они достигли алтаря, был спет интроит, а затем «месса», или служба причастия, была совершена обычным образом, причем во время оффертория исполнялся еще один бревиарийный гимн, victimae Paschali.

В отчете о службах Страстной недели в церкви Святого Филиппа в Клеркенвелле мы читаем, что в Вербное воскресенье алтарь был облачен в черное, крест завешен крепом, а ретабло усыпано пальмовыми ветвями. Хор, неся пальмовые ветви, вошел в церковь, распевая гимн «Ride on, etc.», в сопровождении процессионного креста, который также был завешен крепом. Недавно в одной из церквей епархии Манчестера службы Страстной пятницы начались в полночь с литании и проповеди. В 6 часов утра снова была литания со второй проповедью. В 9 часов утра последовали утреня и проповедь; в полдень — особая служба и проповедь; в 15:00 — литания и проповедь; в 18:00 — вечерня и проповедь; в 21:00 — литания, проповедь и благословение. Ритуалистическое периодическое издание The Church Times отметило, что «отрадно видеть, как католический взгляд на соблюдение великого поста столь замечательно развивается в епархии, столь ужасно подавляемой пуританизмом».

Некоторые из наших читателей, возможно, помнят обстоятельства похорон преподобного Джона Мейсона Нила в Ист-Гринстеде, Англия, в августе 1866 года. Доктор Нил был хорошо известен как автор нескольких замечательных переводов гимнов из бревиария, как один из самых ревностных апостолов ритуализма и как основатель женского монастыря. Погребальные церемонии в часовне Саквилл-колледжа включали то, что можно было бы назвать высокой заупокойной мессой, с участием священника, диакона и иподиакона, облаченных в великолепные черные шелковые облачения, отороченные серебром; помощника священника и церемониария. Служба началась с интроита «Даруй им вечный покой, о Господи». После послания в качестве градуала был пропет Dies Irae в григорианской мелодии. Когда хор и прихожане собрались после причастия во внутреннем дворе колледжа, чтобы сформировать процессию, один из священнослужителей повторил молитву Deus, qui nobis sub sacramento mirabili, которая всегда поется в католической церкви при благословении Святых Даров. В процессии, помимо клириков, певчих, аколитов и крестоносца, присутствовали «сестры третьего ордена», послушницы, «сестры второго ордена» в белых вуалях с синей каймой, «принявшие обет сестры», настоятельница, помощница настоятельницы и наставница послушниц монастыря доктора Нила, настоятельницы других орденов, «братья-ассоциаты» и т. д. Тело «было облачено в сутану, стихарь и черную епитрахиль; в скрещенных руках был распятие — то самое, которое он имел обыкновение держать перед собой во время исповеди». В приложении к язвительному небольшому трактату против ритуализма, написанному преподобным Робертом Воном, доктором богословия [сноска 8], содержатся описания служб в нескольких передовых церквях; и автор говорит: «Таков ход вещей в большом количестве наших городских и пригородных церквей по всему королевству; и немало церквей в наших небольших городах и даже в деревнях делают все возможное, как уже упоминалось, чтобы подражать примеру, установленному их более модными и богатыми соседями». Редактор The Church Times заполнил около тридцати колонок этого журнала подобными отчетами, которые мы процитировали, касающимися празднований прошлой Пасхи, и заявил, что опубликованные им сообщения были «лишь небольшой выборкой из огромной массы», которая дошла до него. Это достаточное доказательство того, что движение, как мы уже говорили, очень широко распространено и по сути своей популярно.

[Сноска 8: Ритуализм в Англиканской церкви в его отношении к Писанию, благочестию и закону. Роберт Вон, доктор богословия. 12-я доль. Лондон: 1866.]

Все помнят шум, поднятый год или два назад восторженным джентльменом по имени Лайн, который называл себя «братом Игнатием» и предпринял весьма неразумную и неудачную попытку основать протестантский орден бенедиктинцев в Англии. Но другие усилия по внедрению религиозных общин в Церковь Англии оказались более успешными, и сейчас насчитывается по меньшей мере 400 или 500 членов различных сестричеств, которые дают обеты, некоторые пожизненно, некоторые на три года [сноска 9].

[Сноска 9: Сестричества получили шаткое положение в Соединенных Штатах. В Нью-Йорке есть одно, члены которого носят костюм, напоминающий отчасти монастырский, а отчасти наряд из мастерской модистки. У них на головах аккуратные маленькие вещицы, нечто среднее между чепцами и вуалями; на поясах висят бутафорские четки, а черные платья из бомбазина расширены до модных размеров с помощью кринолинов.]

Во всех случаях существует новициат продолжительностью один или два года, и говорят, что женщины, принявшие обеты, почти всегда их соблюдают. Братства развиты совсем не так сильно, но среди ритуалистов звучит громкий призыв к их созданию, и мы не видим причин сомневаться, что они вскоре последуют в общем прогрессе католического возрождения. О точном количестве приходов, в которых следуют ритуалистическим практикам, у нас нет точных данных, но беспристрастный авторитет, которому мы доверяем, оценивает число священнослужителей, придерживающихся передовых взглядов, примерно в 2000 человек. Среди них есть несколько епископов, наиболее видными из которых являются доктор Уилберфорс, епископ Оксфордский, и доктор Гамильтон, епископ Солсберийский. Действительно, быстрый прогресс новых идей, по-видимому, поверг убежденных протестантов в лихорадку тревоги. Организуются курсы лекций для противодействия растущему духу, а епископам от духовенства и прихожан их епархий представляются массовые петиции и меморандумы. Ремонстрация с пятьюстами подписями была представлена епископу Солсберийскому; меморандум с двумя тысячами тремястами именами был представлен епископу Глостерскому; и четыреста двадцать три священнослужителя Лондона объединились в протесте. Цветные облачения носят в двенадцати лондонских церквях, ладан используется в шести, а цветные епитрахили были введены в трех, которые еще не приняли полные «евхаристические облачения».

Не так давно в Норидже состоялась грандиозная выставка церковных украшений и облачений из церквей англиканской церкви в различных частях королевства. Евхаристические (то есть цветные) облачения были предоставлены сотней церквей, и, по оценкам, было еще от двухсот пятидесяти до трехсот церквей, в которых они использовались постоянно. Сейчас это число, вероятно, больше. Многие из этих облачений отличались необычайным богатством. Там были шелка и бархат, покрытые тонкой и сложной вышивкой и украшенные буквально россыпью бриллиантов, жемчуга и различных драгоценных камней. Одна фелонь, не украшенная драгоценными камнями, оценивалась в 220 фунтов стерлингов, или 1100 долларов. Были посохи, митры, епитрахили и превосходные малиновые капы — все они используются в наши дни — не говоря уже о многочисленных реликвиях древности, даже реликвиях святых и двенадцати апостолов, а также фрагменте истинного креста.

Исповедальня в Англиканской церкви отнюдь не является новшеством; но под защитными крыльями ритуализма она приобретает гораздо большее значение, чем когда-либо прежде. В церкви Святого Албана в Нью-Йорке вы не найдете исповедальни; но вы можете исповедаться там, если возникнет такое желание, и преподобный пастор готов отпустить грехи кающимся с помощью обычных формуляров. Однако в церкви Святого Албана в Лондоне все делают гораздо более основательно: с будкой, решеткой и всеми другими католическими атрибутами — за исключением незначительных деталей, таких как священнический сан и юрисдикция со стороны исповедника. Англиканский священник с протестантскими наклонностями по имени Ормистон недавно совершил экспериментальный визит с целью расследования в исповедальню преподобного мистера Маконочи в церкви Святого Албана, и на собрании Национального протестантского института 28 января прошлого года был настолько жесток, что рассказал обо всем, что там произошло. Он пришел в один из дней, отведенных для приема исповедей мужчин, дождался своей очереди вместе с другими ожидающими и со временем оказался в исповедальне, вглядываясь через отверстие в преподобного мистера Маконочи, который был облачен в стихарь и фиолетовую епитрахиль. Мистер Ормистон заявил, что хочет совершить «особую» исповедь, и его попросили преклонить колени. Он не смог заставить себя сделать это, но притворился — вероятно, присел на корточки — а затем приступил к своему «излиянию души». Преподобный мистер Маконочи, должно быть, был весьма неприятно поражен тем, что последовало далее. Вытащив написанную бумагу, мистер Ормистон громким голосом, чтобы его слышали люди снаружи, прочитал следующее смиренное исповедание грехов: «Я лишь слишком несовершенно исполнил свой торжественный обет рукоположения — быть готовым со всем верным усердием изгонять и прогонять все ошибочные и странные учения, противоречащие Слову Божьему, и особенно пагубное учение, ныне поддерживаемое теми священниками в Церкви Англии, которых обычно называют «пьюзитами», вместе с их папистскими практиками, посредством которых они стремятся низвергнуть благословенное Евангелие Божьей свободной благодати и установить вместо него «горящие лжи» антихриста». Он попросил об отпущении грехов, но мистера Маконочи не удалось убедить в его раскаянии (хотя грешник клялся, что никогда в жизни не был более опечален), и он отказался дать его. Тогда мистер Ормистон вручил свою карточку исповеднику и ушел, «согбенный и раздавленный», как он сказал, «чувством зла, которое творит эта ужасная система».

Вопрос о законности ритуалистических новшеств, или, говоря точнее, этих восстановлений древней практики, рассматривался в судах и палатах конвокации, но пока без решительного результата. Церковный союз в Англии опубликовал мнения девяти выдающихся юристов, к которым был направлен этот вопрос, включая сэра Р. Филлимора, сэра Фицроя Келли, сэра У. Бовилла и мистера Кольриджа, все из которых высказались в пользу законности «евхаристических облачений», шестеро — в пользу двух свечей на алтаре во время службы причастия, четверо — в пользу облаток, и все в той или иной степени против каждения «людей или предметов». Комитет нижней палаты конвокации подготовил отчет по этим вопросам, который был представлен верхней палате в июне прошлого года; и, учитывая позицию, занятую авторами этого отчета, и вышеупомянутые юридические заключения, а также противодействие доктора Тейта, епископа Лондонского, осуждаемым в нем практикам, настоятель церкви Святого Албана в Холборне счел себя вынужденным прекратить, под протестом, нежелательный способ использования ладана и возношение хлеба и вина при освящении. В обращении к своей пастве в праздник Богоявления он заявляет о своем убеждении, что палата конвокации неправа, но считает, что лучше уступить. «Я должен сказать вам, — добавляет он, — для вашего собственного удовлетворения, что менее навязчивое возношение, указанное в словах молитвенника: «здесь священник должен взять патену в руку» и «здесь он должен взять чашу в руку», вполне достаточно для ритуальной цели, а именно для совершения приношения святой жертвы Богу. Использование ладана теперь будет прекращено в начале службы, во время чтения Евангелия и во время оффертория. Перед молитвой освящения будет внесено кадило. При освящении в него будет положен ладан, но он не будет использоваться, как в настоящее время, «для каждения людей и предметов». Это способ использования ладана, допускаемый церковным мнением и не запрещенный юридическим».

Некоторое время назад ряд видных священнослужителей и мирян Американской епископальной церкви направили письмо епископу Хопкинсу из Вермонта с вопросом, «было бы целесообразно увеличение ритуализма» или лучше удовлетвориться «обычным средним уровнем нынешней приходской практики»? Ответ епископа Хопкинса содержится в небольшом томе, опубликованном в прошлом году [сноска 10]. Это обстоятельная защита законности и разумности ритуалистических практик, хотя в ней и выражается неодобрение любого авторитарного посягательства на свободу, которой епископальный орган до сих пор пользовался в таких вопросах. «Я склонен считать наиболее вероятным, — говорит епископ, — что этот ритуализм будет постепенно завоевывать расположение, пока не станет преобладающей системой. Старые, косные и боязливые будут сопротивляться ему. Но молодые, пылкие и впечатлительные будут следовать ему все больше и больше. Дух времени будет способствовать этому, потому что это век возбуждения и сенсаций. Любители «славы и красоты» будут способствовать этому, потому что это гораздо сильнее воздействует на естественные вкусы и чувства человечества. Подрастающее поколение духовенства будет способствовать этому, потому что это придает гораздо больше торжественности их сану и интереса их службе в доме Божьем». А что касается влияния этого движения на низкоцерковников, он полагает, что это лишь приведет к более заметному разграничению между партиями, которые давно существовали и которым вполне можно было бы позволить проявиться в более решительной форме без опасности для мира и процветания деноминации.

[Сноска 10: Закон ритуализма. Преосвященнейший Джон Генри Хопкинс, доктор богословия, доктор права, епископ Вермонтский. Нью-Йорк: Hurd & Houghton.]

Как можно было предположить, епископ Хопкинс говорит много разумных вещей о ритуализме в целом, хотя их применение к конкретному случаю, стоящему перед ним, не всегда является самым ясным. Церемониальная часть божественного поклонения, заявляет он, не является делом безразличия. Бог дал самые четкие инструкции для совершения общественного богослужения по закону Левитов. Он описал скинию, которая должна была быть воздвигнута в пустыне, и храм Соломона, который пришел ей на смену, дав подробные указания по изготовлению всех их частей; для ладана, золотых кадильниц, подсвечников и богатых священнических облачений, которые должны были использоваться, когда потомки Аарона приближались к Его присутствию. И при новом завете эта прекрасная и сложная система, так часто провозглашаемая Всемогущим Богом «постановлением вечным», не была полностью стерта с лица земли, хотя некоторые ее части перешли в более высокую и обширную форму божественного устройства. Жертвоприношения животных прекратились, потому что они были лишь прообразами великой жертвы, которую исполнил крест Христов. Ограничение священства семьей Аарона было отменено, потому что новый завет не ограничивался одним народом, как старый, а был заключен со всеми народами земли. Остальная часть закона Моисеева, утверждает доктор Хопкинс, осталась в силе. Его аргумент не является хорошим, ибо он привел бы его к абсурду. Если старый ритуал не был отменен, почему современные христиане не соблюдают его? Какое у них есть право опускать все более обременительные части церемониала и сохранять только богатые одежды, светильники и благовонный ладан, которые радуют чувства, не налагая никакого особого бремени? Если бы у ритуализма не было лучшего аргумента в свою пользу, чем книга Левит, мало что можно было бы сказать в его защиту. Доктор Вон, который рассуждает, что ритуализм незаконен в христианской церкви, потому что в Новом Завете нет книги обрядов, соответствующей книге Левит в Ветхом, столь же логичен, как и доктор Хопкинс. Епископ Вермонтский, однако, по-видимому, осознает, что должно быть какое-то авторитетное постановление по этому вопросу; что Бог, либо через Свою церковь, либо через какой-то другой вдохновенный рупор, должен был отменить или изменить иудейский ритуал и заменить его новым, иначе мы должны были бы до сих пор соблюдать весь Моисеев церемониал, исходя из принципа, что законы обязательны до тех пор, пока они не отменены. Для нас, католиков, дело достаточно ясно. У нас есть авторитет церкви Божьей для всего, что мы делаем; она отменила старые иудейские обряды и установила христианский церемониал. И доктор Хопкинс достаточно осознает важность этой авторизации, ибо он пытается применить ее к своей собственной деноминации и тем самым, конечно, признает, что церковь неизменно следовала правильной практике, а протестантские секты были во всем неправы. Он показывает, на основе трудов ранних отцов и других древних документов, что термин «алтарь» постоянно использовался в первобытные времена в связи с совершением божественных служб; что алтари были как деревянными, так и каменными, и что, следовательно, нет причин для ограничения, которое многие протестанты наложили бы на Стол Господень; что это должен быть «честный стол, с ножками»; и что свечи и ладан обычно использовались при совершении божественных таинств. Гораздо более важным вопросом, говорит епископ Хопкинс, является использование масла или мира при конфирмации; и это, признает он, «ясно изложено Тертуллианом как установленная практика в 200 году». И он цитирует замечательный отрывок из «Древностей христианской церкви» Бингема (протестантский труд), гласящий, что «именно этому помазанию по завершении крещения они [ранние христиане] приписывали силу делать каждого христианина в некотором смысле причастником царственного священства, что утверждается не только Оригеном, но и Папой Львом, Святым Иеронимом и многими другими». Его замечания по поводу священнических облачений не менее поразительны. Он упоминает доказательства, приведенные Баронием, что Святой Иаков Праведный, первый епископ Иерусалимский, и Святой Иоанн Евангелист «носили золотое украшение, которое было предписано для митры первосвященника в Моисеевом ритуале». Он ссылается на дар Константина — «богатое облачение, вышитое золотом» — Макарию, епископу Иерусалимскому, чтобы тот носил его при совершении священных служб. Он цитирует древние указы относительно орария, или епитрахили, и различного способа, которым ее должны были носить священники и диаконы; упоминает кольцо и посох, предписанные для епископа; и особо ссылается на тот факт, что черный цвет, как символ греха и траура, был повсюду исключен. Епископ Хопкинс приводит эти вещи, чтобы показать множество точек соответствия между ранним христианским и древним иудейским ритуалом; но они, по-видимому, не пробудили в его уме вопрос: «Какая же тогда истинная христианская церковь?» — и он не осознает, что, как бы сильно они ни поддерживали католическую практику, они мало помогают епископалам. Первые люди Церкви Англии понимали уместность ритуалистического великолепия гораздо лучше, чем их потомки. Когда они отвергли веру и послушание, они в то же время не отвергли богатые священнические одежды, не погасили алтарные светильники, не прекратили раскачивание кадил и пение псалмов. Ритуал первобытных протестантов был едва ли менее роскошным, чем ритуал самой матери-церкви. Когда архиепископ Паркер был рукоположен в правление королевы Елизаветы, он носил «длинную алую мантию и капюшон, перед ним несли четыре факела: епископ Барлоу был в шелковой капе, собираясь совершать таинство; четыре архидиакона, которые сопровождали его, также были в шелковых капах». А пуританский протестант Томас Сэмпсон жаловался Петру Мученику в 1550 году, что служение Христа было изгнано из английского двора, потому что там было разрешено изображение распятия с горящими перед ним свечами. Доктор Хопкинс берет на себя труд показать, что обычай и неотмененный закон Церкви Англии оправдывают использование процессионного креста, двух свечей на алтаре, ладана, стихаря, альбы, пояса, епитрахили, далматика, туники, фелони, капы, амикта, пелерины или типпета, поручей, капюшона и сутаны; что использование масла при конфирмации и соборовании, а также молитв за умерших, которые содержатся в первом Молитвеннике Эдуарда VI, хотя впоследствии они были исключены из литургии, никогда не было запрещено и до сих пор является законным. Мы подозреваем, что для многих протестантов это утверждение будет немного ошеломляющим.